Прочитайте онлайн Сокровища Перу | X ОХОТА НА ЯЩЕРА. — ЖИЗНЬ В ДЕВСТВЕННОМ ЛЕСУ. — АЛЛИГАГОР И УНЦЕ. — ПРЕРВАННЫЙ БОЙ. — ЛОГОВО ЯЩЕРА. — СБОР МЕДА В ПЕРВОБЫТНОМ ЛЕСУ

Читать книгу Сокровища Перу
4212+4789
  • Автор:
  • Язык: ru

X ОХОТА НА ЯЩЕРА. — ЖИЗНЬ В ДЕВСТВЕННОМ ЛЕСУ. — АЛЛИГАГОР И УНЦЕ. — ПРЕРВАННЫЙ БОЙ. — ЛОГОВО ЯЩЕРА. — СБОР МЕДА В ПЕРВОБЫТНОМ ЛЕСУ

В хижинах давно уже царило оживление, а путешественники все еще потягивались в своих гамаках.

В деревне неистово лаяли собаки, и звуки пилы или заточки стояли в воздухе, доносились до лагеря белых.

— Что там случилось, Тренте? — спросил кто-то.

— Дурные вести, сеньор! В эту ночь здесь побывал ягуар, страшный унце!

— И задрал какого-нибудь туземца?

— О, нет, сеньор! На это унце никогда не отважится, но он задрал одного мула, искусал другого и утащил в лес нескольких коз. И вот туземцы решили сегодня перед вечером отправиться в лес и устроить на него облаву.

Бенно одним прыжком выскочил из гамака.

— Слышите, сеньоры? Облава на ягуара! Ведь и мы будем участвовать, не так ли?

— Да, да, конечно, — послышались голоса, — но что это за шум?

Это туземцы точат свои каменные топоры. Охота, может быть, продлится более двух суток: индейцы думают запастись воском, медом и орехами и, если возможно, уложить нескольких тапиров ради мяса и жира.

— Нам придется захватить с собой наши гамаки, ружья, патроны и провиант. Когда же они думают отправляться?

— С закатом солнца! — сказал Тренте.

— Что же это собаки так лают?

— Они идут по следу, поверите ли, у этих дикарей превосходные охотничьи собаки. Есть даже такие, которые переворачивают черепах и перекусывают им горло!

— Мне бы очень хотелось посмотреть на это! — сказал Бенно и побежал к реке умыться. Затем он отправился взглянуть, как индейцы готовят своих собак к предстоящей охоте, натирая им морды шкурами разорванных ягуаром коз, чтобы навести их на след хищника. Все это были рослые, стройные псы с умными глазами и, очевидно, чрезвычайно сильным чутьем; они и теперь уже рвались со своих веревок от нетерпения и время от времени громко выли и лаяли. Бенно насчитал шесть таких охотничьих дрессированных собак. Особенно много надежд возлагали туземцы на одну из них. Эта и на унце кидается, и тапира самого большого берет, и даже аллигатора.

— А разве здесь поблизости водятся аллигаторы? — спросил Бенно.

— Да, там, в реке, в тростниках! — сказал туземец, указав рукой по направлению к северу, — там же живет и унце! — добавил он.

— Значит, нам придется далеко идти?

— Да, когда тукан закричит, мы уже будем на месте.

— Следовательно, часов около четырех утра, а верхом туда нет дороги?

Туземцы покачали головами и указали на свои каменные топоры.

— Придется прокладывать себе дорогу сквозь чащу топорами, голыми руками там ничего не сделаешь! — сказали они.

Почти весь день прошел в хлопотах и приготовлениях к охоте. Тренте и двое других проводников должны были нести гамаки, одеяла и еще кое-какую поклажу охотников. В общей сложности отправлялось на охоту двенадцать человек белых из числа самых опытных стрелков и почти столько же туземцев. Бенно не решался взять с собой Плутона, боясь подвергнуть его всем опасностям встречи с ягуарами и аллигаторами. Глядя на это прекрасное животное, Бенно невольно вспомнил своего дядюшку, так любившего борзых, вспомнил и старого Гармса, и сердце его болезненно сжалось при мысли о добром старике.

— Суждено ли мне когда-нибудь снова увидеть его дорогое лицо? — подумал Бенно, и глаза его затуманились невольной слезой.

— О чем вы призадумались? Уж не о Хромоногом ли? Поверьте моему слову, что это предсказание о появлении духов ада — не что иное, как предупреждение о нападении в первую безлунную ночь того вражеского племени, вождь которого рассчитывает с помощью суеверного страха победить более многочисленного врага и вернуть своему народу его деревню, поля и леса! — сказал Халлинг.

— Так вы полагаете, что нам придется принимать участие в серьезном сражении?

— Да, уверен в этом. Мало того, я полагаю, что враги явятся сюда со своими союзниками, обложат кругом всю деревню, и нам придется отстаивать не только этих туземцев, но и свою собственную жизнь. Но пока не будем думать об этом! Вон тот коричневый пес как будто чует что-то!

Оказалось, что эта собака действительно напала на след. Убедившись в этом, хозяин спустил ее первой, и все последовали за ней. Более часа приходилось пробираться сквозь самую чащу леса, когда день уже начинал клониться к вечеру, охотники еще долгое время следовали вдоль берега реки. Красный диск солнца стоял уже очень низко, небо казалось совершенно синим. Заходящее солнце освещало своими дрожащими искристыми лучами все до горизонта, придавая своеобразное освещение и колорит и далеким очертаниям гор, и долинам, и холмам, и низинам. Вскоре огненный, затем кроваво-красный и, наконец, бледно-алый диск дневного светила скрылся за горизонтом. Тропический день в несколько минут сменился темной тропической ночью.

— «Хора триста» (hora trista, «печальный час»), — сказал Рамиро, — надо сделать привал, развести костер и ждать появления луны!

Дикари уже добывали огонь для костра, и как только сухие прутья весело запылали, все эти дети жаркой страны, начинавшие дрогнуть и зябнуть, как только скрывалось солнце, с особенным наслаждением грели у огня свои босые ноги и болтали между собой, не отрывая глаз от земли. Дело в том, что «хора триста» в дремучем лесу — недоброе время, в эту пору бродит по лесу всякая нечисть: лешие, ведьмы, тени и демоны — словом, все то недоброе, что при появлении луны тотчас скрывается в тени таинственной чащи или же в глубине ущелий.

Все как-то разом стихло в природе. Только где-то вдали раздавались, точно удары молота, мерные и сильные удары клюва большого дятла. Вдруг раздался звук, весьма похожий на плач маленького ребенка. Бенно поднял голову и прислушался.

— Что это? — спросил он.

— Это ленивец, он, вероятно, висит где-нибудь на суку и объедает листья; его нытье выражает, что он находится в приятном и благодушном настроении духа.

— Я хотел бы посмотреть на этого зверька!

— На обратном пути, сеньор, если хотите, а теперь нам пора уже двигаться дальше. Эти уродливые, ленивые, постоянно полусонные создания висят, подобно большим серым кошкам, на ветвях деревьев почти круглые сутки и увидеть их очень не трудно. А вот и луна!

Разом поднялось повсюду металлическо-звонкое, свистящее жужжанье мириад москитов. Вампиры стали кружиться над головами охотников, а на берегу реки показались важно расхаживающие аисты и цапли и громадные, величиною с большую тарелку, жабы, прыгающие в траве у воды. Серые и черные ночные мотыльки стали кружиться в воздухе, и вдруг послышался шум, похожий на треск и бряцание.

— Это что за звуки? Откуда они?

— Это муравьи разрушители! — сказал сеньор Рамиро. — Взгляните на это прекрасное дерево с густой листвой, ручаюсь вам, что к восходу солнца на нем не останется ни одного листа.

— А вон там что-то трещит, кто-то храпит и сопит в воде! — заметил Халлинг.

— Да, это зеленые лягушки, жабы, гигантские ящерицы и бесформенные, безобразные каракатицы, — сказал Рамиро, — этими водяными обитателями кишит здесь все — и камыши, и водоросли, и прибрежные кусты, и все это поедает и истребляет друг друга. В природе нет мира и спокойствия; все движется и суетится, все чего-то опасается и боится, и повсюду кипит страшная кровавая борьба за существование. В воздухе, и на земле, и в кустах, и в траве, и в корнях деревьев, и в листьях вершины — все спорит и губит одно другое из-за капли росы, из-за лишнего луча солнца, за право дышать воздухом и пользоваться светом.

Птицы пожирают червей, лисица — коршуна и бедных птичек, пума и унце — хитрую лисицу, а их всех губит страшная смертоносная змея. За нею следом уже идет и человек со своим огнестрельным оружием, порохом и свинцом, а этого главнейшего и самого страшного и опасного хищника преследуют ненависть и злоба, зависть и отсутствие любви и еще один худший из всех исчадий ада враг — это корысть, страсть к деньгам и богатству! Она впивается в душу человека, с каждым днем глубже и глубже, и никогда не выпускает своих жертв из своих страшных когтей. Да, никогда! Никогда!

— Вы расстроены, сеньор? — сказал Бенно, — у вас какое-нибудь горе на душе?

— Ах, дитя мое, сохрани вас Господь от всего того, что испытал и пережил я! — воскликнул сеньор Рамиро растроганным голосом.

— Ха! Ха! Ха! Ха! — раздалось громко и насмешливо у него за спиной. Звук этого смеха был до того неприятен, до того раздражал нервы, что на мгновение все кругом смолкло.

Перуанцы стали креститься, туземцы прижались друг к другу, шепча какие-то непонятные слова и стараясь не шевелиться, даже не дышать.

— Ха! Ха! Ха! — засмеялся опять тот же голос, и вслед за тем послышался душераздирающий крик отчаяния, вырвавшийся как будто из сдавленного горла, крик мучительной и ужасной агонии умирающего.

У всех пробежал мороз по коже.

— Пустяки, — сказал Рамиро, — это маленькая птица, величиною не больше воробья — попробуйте кинуть вон в те кусты камешек, и вы увидите, как она вылетит оттуда.

Вспугнутая птица вылетела из кустов и, отлетев немного дальше, снова захохотала, затем смолкла.

— Заметьте, что эта птица поет только ночью, а днем ее никто никогда не видит.

— И вы никогда не видали этой птицы? — спросил Бенно, обращаясь к индейцам. — Вам никогда не случалось убивать ее на охоте?

— О, нет! Нет! Эту птицу посылает на землю Сальрайе, лесной демон-великан, он погубил бы всех нас, если бы мы посмели причинить какой-нибудь вред его черной птице.

— Так вы видели ее, если знаете, что она черная? — сказал Бенно.

— Нет, нет, чужестранец, мы никогда не видели ее, но всякое существо, которое появляется ночью, всегда бывает черное и посылается на землю демонами!

— Это птица пересмешник, из семейства козодоев, — сказал Рамиро, — я ее знаю. Это — маленькая бесцветная птичка, неслышно прилетающая и издающая свои жуткие звуки в ночной тишине.

Между тем собакам снова натерли морды шкурами коз, разорванных ягуаром, и они опять пошли по следу. Благодаря луне, хотя и бывшей на ущербе, было совершенно светло. Берега реки становились чем дальше, тем ниже, и делались все более и более непроходимыми; приходилось прокладывать дорогу с помощью топоров, перерубая лианы толщиной в кулак. На реке стали показываться острова; широкая ее поверхность отливала серебром при свете месяца.

— Через несколько дней нам придется переправиться на ту сторону! — сказал Халлинг.

— Скажите, друзья, — обратился он к туземцам, — водятся здесь аллигаторы?

— Не здесь, а выше по реке; здесь же мы часто переправляемся на воловьих шкурах на все эти острова — их здесь бесчисленное множество. Повсюду тут растут пальмы и бананы в громадном количестве, кроме того, тут водятся еще большие рыбы, которых очень легко ловить здесь, между островами. Лебедей и уток тут тоже очень много! — сообщили туземцы.

Ночь была тихая, чудная, светлая. Кто-то вздумал было затянуть песню, но туземцы остановили, говоря, что в такое время, в глухом лесу, опасно петь: это может не понравиться кому-нибудь из злых духов, а прогневить их очень легко: у них повсюду есть соглядатаи, как знать, быть может, та жаба у воды, или вон эта бабочка, там, на цветке, подслушают и передадут Хромоногому или кому-нибудь из его товарищей.

Итак, охотники шли молча в продолжение нескольких часов, а затем, почти уже достигнув своей цели, сделали привал и развели костер на берегу, расставив кругом караульных, и, тщательно осмотрев ближайшие кусты и камыши, с особым наслаждением предались отдыху.

Равномерно, с тихим плеском набегали волны реки и ударялись о зеленый берег. Беззвучно плыли по реке царственные лебеди. Громадные пернатые хищники кружились в воздухе над добычей. Собаки выли и рвались на своих привязях, как бы порываясь пуститься в погоню за зверем. Быть может, поблизости были черепахи или соблазнительные яйца, лежащие без прикрытия в мягком сыпучем песке. Но одного строгого оклика хозяев было достаточно, чтобы заставить замолчать собак.

Охота должна была обойтись без малейшего шума, к тому же теперь было еще не время, лишь немного за полночь, — теперь унце еще спала, растянувшись в своем логове. Ее не следовало спугивать до срока, не то она могла уйти, почуяв опасность. Напротив, необходимо было приманить ее мясом раненного ею в предыдущую ночь мула, успевшего уже подохнуть. Во втором часу ночи страшный хищник начнет потягиваться, пробуждаясь ото сна и, почуяв запах мяса, выйдет на добычу.

Одна смена караульных сменяла другую. Каждый из охотников успел часок поспать и отдохнуть. Теперь каждый из них молча отвязал свою собаку, предварительно пригрозив ей пальцем и прошептав несколько напутственных слов, и умные животные послушно приникли к земле. Ни одна не тявкнула, не рвалась вперед. Охотники снова выступили в поход, неслышно скользя по траве.

— Смотрите, смотрите, передняя-то собака делает стойку, сеньор! — сказал шепотом Халлинг.

Хозяин этой собаки, пожилой индеец, обернулся к следовавшим за ним белым охотникам и сделал им знак молчать. Все следили теперь и за остальными собаками, те тоже стояли, точно вкопанные.

— Зверь здесь, — шепотом заявил индеец, — но он еще не поднялся, он спит, нам надо притаиться по двое здесь, в кустах, за деревьями; по двое вместе, на тот случай, если к нам подкрадется аллигатор, так как их в этом месте в камышах очень много!

Из этих камышей доносился временами слабый, чуть слышный звук, похожий на писк.

— Слышите? — спросил Рамиро. — Это — пеккари, маленькие черные свиньи! Смотрите, вот они!

— Не стрелять, — прошептал индеец, — эти животные своим писком выманят унце!

Тихонько хрюкая, маленькие свинки рылись в прибрежном песке, отыскивая червей и улиток.

— Ягуар, как видно, сегодня впервые ночует здесь, а то пеккари не были бы так смелы и беззаботны, знай они о его присутствии.

— Несомненно! И эти маленькие обезьянки, и эти большие рябые куры тоже; кажется, все население этого леса назначило себе свидание здесь, на этом берегу! — сказал Халлинг.

— Да оно так и есть! — подтвердил Рамиро, — всякое живое создание спешит при пробуждении прежде всего к воде — напиться и выкупаться.

— Смотрите, вон еще новый участник охоты вылезает из камышей! Это аллигатор. Он, очевидно, хочет полакомиться одним из этих забавных маленьких пеккари.

— Ягуар! — чуть слышно вскрикнул Бенно.

Действительно, унце неслышно подкрадывалась к берегу, подвигаясь ползком в густой траве, нетерпеливо сбивая хвостом высокие былинки; с горящими, точно налитыми кровью глазами.

В одну секунду вся стая обезьян скрылась в самых верхних ветвях деревьев, пеккари разбежались и попрятались где-то в камышах, куры и другие птицы тоже разлетелись во все стороны; все мигом опустело. Только одна из маленьких черных свинок, которую успел схватить аллигатор, издавала душераздирающий визг, беспомощно дрыгая ножками в воздухе.

Все ближе и ближе подкрадывалась унце; еще один смелый прыжок — и она очутится на том месте, где так ужасно кричало бедное животное, ставшее добычей страшного аллигатора. Очевидно, ягуар не подозревал о близости этого ужасного чудовища, потому что все еще продолжал подкрадываться.

Собаки насторожились, напряженно следя за каждым малейшим движением зверя, но ни одна не шевельнулась.

Но вот унце присела на задние лапы и одним прыжком очутилась чуть не на спине крокодила, перелетев не менее двух сажен. Завидя более крупную добычу, аллигатор тотчас же выпустил полуиздыхающее пеккари и повернулся к унце. Одна минута — и унце лежала уже на спине, а над нею зияла раскрытая отвратительная пасть крокодила.

Онлайн библиотека litra.info

— Вперед! — крикнул старый индеец, и в тот же момент все эти громадные псы, точно ураган, рванулись вперед. В одну секунду все они с лаем, визгом и воем очутились на месте схватки и кинулись на уже дерущихся врагов, впиваясь сильными клыками в пеструю шкуру ягуара, бешено срывая щитки с шеи крокодила, скача, прыгая, извиваясь над ошеломленными, захваченными врасплох хищниками. Все сбились в одну кучу, полную движения и страшной, упорной борьбы; все кружилось, каталось в сыпучем прибрежном песке над полурастерзанным маленьким пеккари, о котором все забыли.

— Не стрелять! — снова предупредил старый индеец.

Никто не проронил ни слова, все молча следили за борьбой, происходившей у них на глазах. Из воды время от времени выглядывали безобразные головы крокодилов: то один, то другой отваживался высунуться до плеч, но в следующую минуту снова исчезал под водою. Очевидно, река в этом месте кишела аллигаторами всех возрастов и размеров.

— Кто из двух выйдет победителем из этой борьбы? — спросил Бенно.

— Унце, конечно, унце! — сказал Утитти, рослый и стройный индеец, один из лучших охотников своего племени. — Когда убьешь унцу, то в желудке ее всегда находишь щитки от брони крокодила. Она из жадности сожрет его вместе со щитками.

Действительно, ягуару удалось вскочить на ноги, и он с бешенством накинулся на окровавленного аллигатора. Все кругом было залито кровью, клочья мяса, шкуры и щитки летели во все стороны.

— Теперь уже я покончу с большой ящерицей, — сказал Утитти и, вооружившись длинным копьем с заостренным каменным наконечником, дикарь приплясывая, стал боком приближаться к ягуару и аллигатору, которые, поглощенные борьбой не на жизнь, а на смерть, не замечали приближения человека. Еще минута — и отважный индеец очутился всего в нескольких шагах от отвратительного, окровавленного клубка, в который свились крокодил и унце.

Выждав удобный момент, Утитти ловко пустил свое копье, со свистом вонзившееся прямо в глаз крокодила. На этот раз чудовище было ранено насмерть. Крокодил разом ослабел. Этим моментом воспользовалась унце, у которой точно прибавилось сил. Она отбросила и стряхнула с себя собак и с бешенством впилась в издыхающего уже крокодила. Индеец обернулся к белым и знаком дал им понять, что теперь настал момент, когда им следует стрелять по ягуару. Одновременно он отозвал собак. Трое из них послушно вернулись к нему, окровавленные и израненные, четвертая же, которую, перекинув через себя, унце швырнула в реку, утонула.

Четыре пули разом поразили ягуара. Он высоко подскочил вверх, но затем опрокинулся и упал навзничь на песок. Вся шкура его была в клочьях, местами даже мясо было вырвано кусками. Он глухо захрипел и вытянулся. Зверь был мертв. Аллигатор все еще жил, но и его мгновения были сочтены: его чудовищная голова с застрявшим в глазу длинным копьем представляла собою отвратительное зрелище. Чтобы положить конец его мучениям, индейцы приблизились к нему и своими каменными топорами размозжили голову.

— Куда же девалась эта красивая коричневая собака? — спросил Бенно. — Отчего она не выплыла?

— Крокодил схватил ее, — пояснил индеец, — посмотрите, как только все здесь затихнет, он наверное вытащит ее тело на берег, чтобы сожрать его.

— Почему же он не делает этого в воде?

— Не знаю, — ответил туземец, — но только эти крокодилы никогда не едят в воде свою добычу, будь это хоть самая маленькая рыбка, а всегда вытаскивают на берег. Меня заботит не участь этой собаки, которая, во всяком случае, уже мертва, а самка убитого нами ягуара. Если мы не убьем и ее, то цель наша будет достигнута лишь наполовину!

Индейцы между тем занялись своими собаками. Кроме той, которую утащил крокодил, не досчитались еще двух; те же, что были налицо, получили лишь легкие ранения, и их хозяева тут же обмыли раны, смазав их какой-то особой мазью, после чего собаки сразу повеселели.

Мясо и жир крокодила, как весьма лакомое кушанье, тут же было разрублено на части и приготовлено для кухни.

— Не отправиться ли нам на поиски самки ягуара? — предложил Бенно.

— Здесь поблизости ее, наверное, нет, — сказал Рамиро, — это видно уже из того, что обезьяны снова вернулись — значит, опасности нет.

Решено было вернуться вглубь леса и отдохнуть часок-другой. Выбрали удобное местечко, развели огонь, индейцы принялись жарить мясо аллигатора и растерзанного им пеккари, а белые подвесили свои гамаки и растянулись в них. Под впечатлением только что пережитого никому не хотелось спать.

— Помнишь, Педрильо, — сказал Рамиро, — как год тому назад мы в этот день покидали Венгрию и направились в Гамбург? Помнишь, как нас провожали цыгане? Что-то будет еще через год?

— Как знать! А впрочем, лучше не знать ожидающего нас! — сказал Халлинг. — Вот ровно год тому назад я пережил самый ужасный день моей жизни. Знай я заранее о том, что меня ожидало, я, вероятно, никогда не предпринял бы этого столь богатого впечатлениями путешествия!

— А что с вами случилось год тому назад? — полюбопытствовал Бенно.

— В ту пору мы с доктором странствовали в северной части Соединенных Штатов и находились в маленьком городке среди немецких и ирландских переселенцев. Обманутые хитрым и ловким агентом какой-то переселенческой компании, эти бедные люди, ожидавшие получить наделы в плодородной лесистой местности, очутились среди голой пустыни, где лес ценился чуть не на вес золота, так что очень немногие из них имели возможность построить себе деревянные дома. Большинство же ютилось в землянках, без воздуха и света. Но в тот роковой день эти несчастные оказались более счастливыми. Слыхали ли вы когда о том, что такое «блиццард»? (blizzard). Это самый страшный, самый ужасный ураган, несущий за собой град из острых ледяных игл, пронизывающий со свистом воздух, засыпающий все сплошной ледяной корой, убивающий людей и животных своим ледяным дыханием. Еще за полчаса до наступления этой страшной бури мы видели на небе совершенно черную низко нависшую тучу, хотя погода стояла ясная и теплая. Никто из переселенцев не знал о существовании подобного явления в природе, и потому все были застигнуты врасплох. Весь воздух мигом превратился в лед: ледяные иглы, пронизывая его и вонзаясь в тела людей и животных, причиняли жгучую боль, точно раскаленные стрелы. Кровь стыла в жилах, глаза слезились так, что их нельзя было открыть; становилось больно дышать. Ледяной воздух жег, как огнем, горло и грудь; руки и ноги коченели и отказывались служить. Я находился шагах в двадцати от своей хижины, когда вдруг разразился этот ураган. Я бросился бежать, но меня повалило ветром, и я не мог уже подняться, не мог пошевельнуться, сознавая, что коченею и что наступает конец. Подо мной был толстый слой ледяных игл, ледяные иглы засыпали меня сверху. Они звенели, как битое стекло, если сыпать его из мешка. Я хотел кричать, звать на помощь, но не мог издать ни единого звука: ледяная корка смыкала мне губы, а грудь сдавил такой смертельный страх, что эти минуты, которые я считал последними, были ужасной агонией. Я понимал, что сознание мое туманится, чувствовал, как сердце перестает биться… Еще одно последнее мучительное усилие подняться или хоть крикнуть, хоть подать голос — и я лишился чувств… Я пришел в себя лишь спустя несколько часов, совершенно больной и разбитый. Все тело мое было покрыто ранами и царапинами, и я в течение нескольких дней не мог ни встать, ни шевельнуться. Счастье мое, что я упал у дверей землянки одного сердобольного ганноверца, который вовремя успел втащить меня в свою землянку и не дал мне окончательно замерзнуть. На горячей еще золе очага, куда меня положили, я понемногу стал отходить. Надо заметить, что никакой огонь, никакой свет не выдерживал ледяного воздуха. В деревянных домах замерзли целые семьи у своих очагов; другие, застигнутые на пути от амбара к дому, тоже умирали, засыпанные мелкими льдинами или разом убитые наповал сильным порывом ветра и градом ледяных игл. Спустя несколько дней, мы хоронили более сорока человек, погибших во время блиццарда.

— Да, такого рода штука, пожалуй, хуже ягуаров и аллигаторов, а все же я до тех пор не буду спокоен, пока мы не убьем и самку унце.

— Собаки не двигаются, значит, зверя нет поблизости! — сказал Педрильо.

Но едва они успели произнести эти слова, как одна из собак насторожилась. Туземцы взялись за оружие, а Утитти шепнул что-то собакам. Тогда все три пса, низко опустив головы, стали осторожно пробираться в чащу. Белые охотники повыскакивали из своих гамаков и прислушивались: там, в кустах, кто-то тихонько скулил.

— Уж не здесь ли логово самки унце? — сказал Педрильо. — Впрочем в этом можно сейчас убедиться! — и с ловкостью и проворством обезьяны он вскарабкался на дерево, откуда можно было видеть глубину лесной чащи.

— Обойдите-ка кто-нибудь это большое померанцевое дерево, там есть проход! — крикнул он сверху. — Там и логово!

Охотники пробрались туда и увидели перед собою двух маленьких ягуаров: хорошенькие зверьки, величиною с домашнюю кошку, сидели, плотно прижавшись друг к другу, с унылыми рожицами. Очевидно, бедняжки давно не ели и проголодались. При виде охотников они инстинктивно искали спасения, забившись в самый дальний угол своего логова, устланного мягким мхом и защищенного от солнца и дождя толстым навесом из воздушных корней и лиан.

Индейцы вытащили малюток из-под навеса и тут же убили их.

— Из этого выйдет прекрасный головной убор: эти шкурки и нежны и мягки, и красивы, — сказал Утитти, — но нам надо спешить уйти отсюда: самка может вернуться каждую минуту.

Но, несмотря на то, что собаки усердно рыскали во всех направлениях, нигде не было ни малейшего признака присутствия самки унце.

— Теперь нам следует отыскать наши пчельники, — сказали индейцы, — тогда мы к обеду поспеем домой!

— А разве вам известно, где находятся ульи? — спросил Бенно.

— Да, конечно, они находятся всегда в самых громадных дуплистых фиговых деревьях: пчелы это любят.

— Но как и во что вы возьмете соты? У вас нет ни блюда, ни кружки!

— О, за этим дело не станет. Смотрите, здесь всюду растут те деревья, из которых мы делаем свои каноты (челноки). Стоит только расколоть пополам одно такое дерево, и сразу получится большое деревянное корыто, которое почти ничего не весит, до того оно легкое.

Пройдя порядочное расстояние, наши охотники очутились в самой глухой чаще этого девственного леса и остановились перед несколькими стоявшими обособленно громадными старыми деревьями. Стволы некоторых из них имели по меньшей мере три или пять сажен в диаметре и более походили на древние, поросшие мхом и плесенью избы, чем на стволы деревьев.

— Слышите, как жужжат пчелы? — спросил Утитти.

Где-то высоко-высоко и в самом деле жужжали пчелы, но ни одной из них не было видно. Все они работали и летали там, в вершинах деревьев, где ярко расцвели огненно-красные цветы, где так жарко пригревало солнце, и не спускались вниз, где царили тень и полумрак.

— Где же их леток? — спросил Бенно.

— Там, где-нибудь на вершине, — ответил индеец, — но это неважно. Сейчас ты увидишь, как мы будем доставать мед!

Под предводительством Утитти индейцы стали проворно обрубать висячие корни лиан и кусты, преграждавшие доступ к гигантским деревьям. Затем стали срывать целые пласты мха и лишаев с коры одного из них; при этом обнаружилось, что дерево это обложено в несколько рядов плотными полосками стружек. Когда эти полоски были перерезаны, индейцы без труда удалили часть коры гиганта, и тогда открылось отверстие достаточно большое для того, чтобы человек мог пролезть в него.

— Смотрите, — сказал Утитти, — теперь я влезу в это дупло и поднимусь до самой вершины, где подвешены наши корзины. Глядите, внутри дерева, сверху спускается веревочная лестница, и по ней я заберусь наверх. Наши корзины для сбора воска и меда подвешены там на веревках, и мы без труда можем их спустить. Затем, немного погодя, один из нас, накрыв лицо маской, влезет наверх и опять подвесит корзины на прежнее место.

С этими словами Утитти скрылся в стволе дерева, и в ожидании его возвращения все с напряженным вниманием следили за пчелами.

Прошло несколько минут, затем вниз упал небольшой камень, очевидно, захваченный с собой именно с этой целью: это означало, что Утитти спускается уже вниз со своей добычей. Там, вверху, пчелы подняли страшный шум. Их деловитое, монотонное жужжание перешло в гневное, озабоченное. Теперь они беспокойно и суетливо летали целыми роями, то исчезали, но вновь появлялись, суетясь и кружась около того места, где были их соты.

Тем временем Утитти успел уже спуститься со своей сладкой ношей. Лицо и волосы его были залиты медом, глаза слипались, но он крепко держал в руках громадные тяжелые, совершенно черные соты, наполненные золотисто-янтарным светлым медом.

— Славная добыча, — весело сказал он, — вот-то будут рады наши ребятишки!

— Ну, а теперь скорее прочь отсюда, — закричали индейцы, — скорее, пока еще пчелы не успели спуститься вниз, а то беда!

— Ну как вы понесете этот мед?

— В гамаке на шестах! Вот так! — и несколько человек индейцев, взявшись за шесты, чуть не бегом направились к берегу реки.

Залитый медом Утитти очень нуждался в купанье и поэтому большими шагами убежал вперед, чтобы скорее достичь реки.