Прочитайте онлайн Собрание сочинений в 13 томах. Том 6. О маленьких-для больших | ДЕШЕВАЯ ЮМОРИСТИЧЕСКАЯ БИБЛИОТЕКА “САТИРИКОНА” СВИНЦОВЫЕ СУХАРИ (1914)

Читать книгу Собрание сочинений в 13 томах. Том 6. О маленьких-для больших
2912+447
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

ДЕШЕВАЯ ЮМОРИСТИЧЕСКАЯ БИБЛИОТЕКА “САТИРИКОНА”

СВИНЦОВЫЕ СУХАРИ (1914)

ВОСТОЧНАЯ ПОЛИТИКА

Один турецкий министр спросил другого турецкого министра:

— Все сделано?

— Все.

— Французские пароходы задерживали?

— Задерживали.

— И обыскивали?

— Ну, конечно. Как вы просили.

— И отобрали все припасы?

— А что ж, любоваться будем на эти припасы, что ли? — К команде придирались?

— Придирались.

— Посланник ихний заявлял протест?

— А как же. Заявлял.

— Что ж вы?

— А я подмигнул, засмеялся и убежал.

— Прекрасно. И английские пароходы задерживали?

— Как вы велели, так и сделали.

— Обыскивали?

— Еще как. Живого места не оставили.

— Отобрали все припасы?

— Даже деньги.

— А к команде…

— Придирались! Конечно, придирались. Все, как было велено.

Министр, довольный, потер руки.

— Превосходно. Не может быть лучше. Значит, объявили войну?

— Кто?

— Да они же?

— Ничего подобного. Никто не объявлял войну.

— Позвольте… Да вы что же… их пароходы задерживали?

— Задерживал.

— Придирались? Обыскивали? Припасы отбирали?

— Придирались. Обыскивали. Отбирали.

— Ну, значит, война объявлена?

— Кем?

— Ими!!!

— Ничего подобного.

— Тьфу!! Почему ж они не объявляют войну?!

— А не хотят, вероятно.

— Как не хотят? Вы пароходы задерживали?

— Надоели вы мне с вашими пароходами!! Ну да, мы их пароходы задержали, обыскали, конфисковали, а они нам войны не объявляют. Понимаете? Не хотят и не объявляют.

— Какое же они имеют право не объявлять войны?! Ведь, вы пароходы…

— Да! Да! Все: и задержали, и обыскали, и придирались — а они все-таки войны не объявляют!

— Черт знает, что за дурацкое положение!! Не знаю, что теперь и делать?!.

— Да очень просто: объявите вы им войну!

— Мы? Турция? Им?

— Да!

— С ума вы сошли! Никак мы этого не можем. Поймите, что если всю историю затеем мы — на нас мусульмане всего мира плевать захотят. А если объявят войну нам другие — все встанут на нашу защиту, и загорится священная война всех мусульман против европейцев.

— Так бы вы и сказали. Тогда есть прекрасный выход!

— ?!?!

— Отмените капитуляции.

— Милый! Идея! Селям Алейкюм!

— Шалтай-балтай — не стоит!

— Получили?

— Что?

— Объявление войны союзными государствами.

— Ничего мы не получали.

— Тьфу! Да, ведь, вы капитуляции отменили?

— Неделю тому назад.

— Ни у кого об этом не спросившись?

— Ни у кого.

— И иностранные почтовые конторы упразднили?

— Целиком.

— Ну? Значит, вы ноту с объявлением войны должны получить?!

— Не получал.

— Подохнуть можно с такими делами. Знаете, что? Закройте проливы.

— Как — закрыть проливы? Да ведь мы по договору не имеем права?!

— Это-то и хорошо, что не имеем права. Союзники обидятся и объявят нам войну.

— Но ведь тогда повод будет с нашей стороны?

— Ничего подобного. Скажем, что войну объявили они, а что мы, дескать, закрыли проливы нечаянно, и что готовы даже извиниться.

— Хе-хе… Ну, и хитрая же вы голова.

— Турок я.

* * *

— Вы знаете новость? Союзная эскадра французов и англичан обстреливает наши берега.

— Чудесно! Добились мы таки своего. Значит, война объявлена?

— Кем?

— Да ими же, Господи!

— Никем она не объявлена.

— Но, ведь, они же в нас стреляют! Это нарушение мирных отношений!

— Я им говорил. Заявлял, что они нарушают мирные отношения.

— А они?

— А они говорят, что мы еще раньше нарушили мирные отношения, закрыв проливы!

— Но почему же вы не уговорили их объявить войну?

— Уговаривал. Именем Аллаха просил, умолял их. Не хотят.

— Никогда я не был в таком дурацком положении. Обстреливали, вы говорите, берега?

— Очень. Все побережье испортили.

— А что же посланник их?

— Сегодня и французский и английский посланники были у нас в министерстве… Уверяли в своем нейтралитете, что Франция и Англия очень миролюбиво настроены к Турции…

Министр горько улыбнулся.

— Настроены. А стреляют!

— Я им говорил. А они мне в ответ: а вы проливы не закрывайте!

Министр сдвинул феску на лоб и почесал затылок.

— А русские пароходы задерживали?

— Неоднократно.

— А отбирали…

— Все делали! Отбирали, конфисковывали, придирались.

— Не объявляют?

— Чего?

— Да войны же!

— Нет. Имеются слухи, что их флот потопил нашу канонерку.

— Ну? И что же их посланник?

— Да был сегодня у нас. Уверяет, что они держат в отношении нас нейтралитет… Что они миролюбиво настроены…

— В могилу они меня сведут! Вот что… сегодня же телеграфируйте, чтобы наши посланники в Петрограде, Париже и Лондоне явились в соответствующие министерства и энергично…

— Ну?

— Что «ну?»

— Что — энергично?

— И энергично, чтобы заявили представителям России, Франции и Англии, что…

— Ага! Что же заявить?

— Что Турция… по-прежнему соблюдает нейтралитет, и настроение по отношению к державам тройственного согласия очень миролюбиво.

— А как же насчет того, что их суда бомбардируют наши крепости?

— Позвольте, не перебивайте! Это я вам дал распоряжение по министерству иностранных дел. Теперь запишите другое, по военному министерству: двинуть завтра же два корпуса в Египет и пять корпусов на Кавказ!

— Ну, и голова мы с вами, я вам скажу!

— Турки мы. Иначе не проживешь.

* * *

— Дождались!

— А что?

— На Кавказе русские разбили три наших корпуса, а в Мраморном море англичане потопили два наших крейсера.

— Да что вы мне крейсерами да корпусами в нос тычете! Вы мне скажите: войну-то они объявили?!

— Войны не объявляли.

— Но ведь это же противоречит всяким международным правилам.

— Они согласны с этим. Однако, говорят, ежели Турция, которая первая всю кашу заварила, ничего нам не объявляет, — чего ж нам объявлять.

— В гроб они меня вгонят! Да посланники-то ихние, посланники — что говорят?

— Сегодня были у нас в министерстве…

— Ну, и что же?

— Заверяли в миролюбии. Говорили, что, по-прежнему, держат нейтралитет.

— Какое же они имели право говорить это?

— Говорят, что имеют. Говорят, что турецкие посланники то же самое говорят в неприятельских столицах.

— Боже мой! Что за положение! Топят наши крейсера, разбивают наши корпуса, — а о войне ни гу-гу.

— Они говорят: не нами такой порядок начат, не нами и кончится.

— Нет! Это нужно прекратить!! Пошлите сегодня же телеграммы нашим представителям в Петрограде, Париже и Лондоне, чтобы они…

— …Объявили войну?

— С ума вы сошли?! Чтобы они заявили о турецкой лояльности, и что турки по-прежнему строго держат нейтралитет, устремляя все внимание на порядок, спокойствие… и… как это называется?

— Самоопределение?

— Ну, черт с ними, пишите — самоопределение…

— А по военному ведомству никаких приказаний не будет?

— Есть. Прикажите нашим судам попытаться высадить около Одессы десант, а в казначейство пошлите распоряжение, чтобы оно перевело 15 рублей на русский Красный Крест.

— Однако!

— Что же поделаешь — турок я.

— Не турок ты, — подумал министр, — а так только… немного притурковат.

* * *

Министр с искаженным лицом влетел в кабинет другого министра и вскричал:

— Допрыгались?!

У другого министра лицо тоже исказилось:

— Ну, что еще?

— А то, что русские уже идут на Константинополь, а англичане потопили весь наш флот!!

Даже феска на лице другого министра побледнела, а кисточка стала дыбом.

Долго он безмолвствовал, наконец, сказал:

— Пошлите телеграммы нашим представителям при союзных дворах… Пусть они явятся в министерства Петрограда, Парижа и Лондона и заявят, что Турция, по-прежнему, мирно совершенствуется… этого, как его: самоопределяется, соблюдая нейтралитет, и что…

— Чепуха!!

— То есть, как это — чепуха?!

— То, что вы говорите — все чепуха!! Наши явятся к ним, ихние явятся к нам, будут друг друга уверять в миролюбии, в соблюдении нейтралитета, а через три дня русские и французы, все-таки, будут в Константинополе…

— Позвольте! Придумаем! Предложим им мир.

— Придумали… — горько рассмеялся рассудительный министр. Три копейки стоит эта ваша идея!

— ?!

— «Мир»! Мир можно предлагать тогда, если была война, а теперь они скажут: «да войны никакой и не было!». Мальчики они, что ли?

— Чем же это кончится?!

— Чем? А явятся они в Константинополь, погонят нас в Малую Азию, а в это время их посланники заявят о своем миролюбии и нейтралитете. Наша же система, ничего не поделаешь…

* * *

И долго сидели оба, похудевшие, бледные, осунувшиеся, на турецких диванах.

И перешли оба в эту тяжелую минуту с дипломатического французского на свой турецкий язык.

— Рахат-лукум, — тихо прошептал противник объявления войны.

— Шалтай-балтай, — согласился его рассудительный товарищ, повесив, пока что, собственную голову на грудь.

Смеркалось…

РУМЫНСКАЯ МУЗЫКА

Когда поведение Румынии окончательно вывело меня из терпения, я решил, что с Румынией нужно объясниться начистоту.

— Скажите, — обратился я к одному знакомому, — где можно найти какого-нибудь настоящего румына?

— Настоящего румына?

— Да.

— Живого?

— Ну, конечно. Какого же еще…

— Очень просто: пойдите в ресторан «Пальмира» и спросите там дирижера оркестра Туде-Сюдеску.

* * *

Найти Туде-Сюдеску не представляло никакого труда… Войдя в «Пальмиру», я увидел Туде-Сюдеску со скрипкой в руке, склоняющего свое ухо то в одну, то в другую сторону зала.

Туде-Сюдеску кланялся, улыбался и прижимал руку со смычком к груди.

Тут же я заметил, что между двумя противоположными группами гостей происходило своеобразное состязание:

— «Осень»! — кричала левая группа. — Играй «Осень», тебе говорят! Вальс «Осень»!

— К чер-р-рту «Осень», — надрывалась правая группа. — Не надо никакой «Осени»! Играй «Сон негра»!

— Дьявол его побери «Сон негра»! Провались он! «Осень» играй!

— Пусть-ка попробует! Я ему такую «осень» заиграю бутылкой по скрипке! Слышишь, чертова голова! «Сон негра» и больше никаких!

— Начни-ка, начни, попробуй, — гремели защитники «Осени». — Начни «Сон негра»! Как ты его окончишь?! Что от тебя останется!!

— «Сон негра»! Играй!!! «Сон»! Слышишь — «Сон»!!

Туде-Сюдеску кланялся, улыбался и, наконец, вхмахнув смычком, заиграл… Я прислушался.

Играл он не «Осень» и не «Сон негра», а нечто среднее: вальс «Осенний сон». Негр в этой комбинации куда-то затерялся, но публика понемногу стала успокаиваться.

— «Э, да ты человек видно сообразительный, — подумал я. — С тобой можно потолковать о политике».

В антракте я пригласил его за свой столик.

* * *

— Скажите, — спросил я, кому больше Румыния симпатизирует — немцам или русским?

— Да что ж… русский очень хороший народ.

— Значит, вы выступите против немцев?

— Нет, что вы! Немцы тоже народ ничего себе.

— А-а, понимаю, — кивнул я головой. — Значит, вы будете соблюдать нейтралитет?

— Нейтралитет? Ну, его, знаете, тоже опасно соблюдать…

— Почему же?

— Да ведь это понятно и просто: война ведь должна когда-нибудь кончиться?

— Должна.

— И кто-нибудь будет победителем?

— Будет.

Туде-Сюдеску с тоской посмотрел на меня.

— Ну, вот видите! Мы придем к победителю получить свой кусочек, а он скажет: «Кукиш вам с маслом! Не помогали мне, когда я воевал — ничего теперь и не получите!» Может это быть?

— Может.

— Так вот мы и не знаем, что нам делать?

— Что вам делать? Очень просто: выступите за союз культурных государств — России, Франции и Англии…

— За культурных, говорите? А вдруг некультурные нам так насыпят, что мы ног не унесем.

— Ну, если вы сомневаетесь, — выступите на защиту Австрии и Германии!

— Да, еще бы… как же! Выступишь тут, когда русские уже забрались в Трансильванию! Вот было бы хорошо, если бы они Трансильванию нам дали.

— За что?

— Положим, действительно, не за что. Ну, Бессарабию бы отдали.

— За что?

— Положим, и Бессарабию — не за что.

— Ну, вот видите — значит, заслужить надо.

— Вам легко сказать: заслужить… А как?

— Поддержите союзников!

— А вдруг Австрия вторгнется в Румынию и пойдет нас лупить…

— Ну, если вы этого боитесь — сделайте одолжение — поддерживайте вашу Австрию!

— А Россия, вы думаете, за это по головке погладит? Так нас размотает, что и костей не соберешь.

— Ну, в таком случае — держите нейтралитет!!

— Да… А что мы потом за это получим? Германия победит — Бессарабии нам не отдаст, Россия победит — Трансильвании и кончика не подарит. Прямо хоть вешайся.

Туде-Сюдеску схватился руками за голову и застонал.

— Ну, а вы лично, — спросил я. — Чью бы сторону вам было приятнее поддерживать?

— Америки.

— Эко, хватили! Да ведь Америка не воюющая страна.

— Ну, что ж. Это и хорошо.

— Ничего вы от нее не получите!

— Это и плохо. Прямо — куда ни кинь — везде клин.

— Неужели, нет выхода? — спросил я сочувственно.

— Между нами говоря — выход есть…

— Ну?

— Нам нужно сделать так: немцам, скажем, нужен хлеб, лошади, разные военные припасы — мы им продаем… Пожалуйста! Приезжайте потихоньку — и покупайте! Теперь сербам: нужен, скажем, хлеб, лошади, разные военные припасы — покупайте себе у нас потихоньку. Пожалуйста! Мы поддержим.

— Что же дальше?

— А очень просто: война окончится; и, если победят немцы — они скажут: «румыны хороший народ, они нам помогали — дадим им то-то». Если победят союзники, так тогда сербы нас поддержат: «Румыны, скажут они, прямо замечательно добрый народ, — потихоньку нам продавали хлеб и всякие военные припасы — дайте им что-нибудь за это, господа союзники…»

Изумленный такой комбинацией, я открыл рот, чтобы возразить, но ресторанная публика, наскучив молчанием, снова зашумела:

— Эй ты! Румынский человек! Играй «Куколку»!!

— Не надо «Куколку»! — взревели оппоненты слева. — Провались «Куколка»! Играй «Танец Анитры».

— Ко всем чертям «Танец»! Играй «Куколку»!

— Попробуй, «Куколку»! Давно провансалем не мазался?! Танец!! Анитру!!! Долой чертову «Куклу»!

— Затруднительное ваше положение, — заметил я. — Что вы выберете из двух?

Туде-Сюдеску подмигнул мне, направляясь к эстраде:

— Что выберу? Сыграю им балет «Танец Кукол…»!!

РЕДКОЕ ОТЛИЧИЕ

В Германии свирепствует эпидемия наград орденом «Железного Креста».

За последнее время Вильгельм наградил этим орденом 42000 человек.

Корресп. «Биржевых Ведомостей».

Недавно Вильгельм строго заметил кронпринцу:

— Вот видишь, какой ты неблагодарный; я тебе пожаловал орден «Железного Креста», а ты так себя ведешь? Взял да и утащил из замка какой-то французской баронессы разные старинные вещи и коллекции. Разве так кавалеры ордена поступают?

Кронпринц пожал плечами и фыркнул:

— Подумаешь, важность какая — «Железный Крест».

Небось, бриллиантового не дашь.

— Дело не в том материале, из которого сделан орден, — заметил Вильгельм, — а в самом знаке отличия.

— Однако, — заметил практичный кронпринц, — если бы этот орден был не железный, а бриллиантовый — ты бы его так щедро не раздавал…

— Я его и не раздаю щедро.

— Ну, да! На прошлой неделе раздал свыше трех тысяч орденов, да за сегодняшний день только раздал штук восемьсот.

— Что ж, — заметил Вильгельм. — Я не виноват, что немцы такие замечательные герои.

— Не немцы замечательные, а ордена тебе дешево стоят… Признайся, пфеннига по три за штуку обходится? Папаша, а? Как, вообще?

Вильгельм махнул рукой и сердито вышел из комнаты, но тут же про себя подумал:

— Кстати, что он напомнил — у меня уже весь запас вышел. Надо будет заказать новую партию.

* * *

— Ваше величество! Четырнадцатая рота Штутгардтского полка очень отличилась в бою — взяла в плен двух лошадей и сорок шинелей. Ходатайствую о награде им, ваше величество.

— Кто же из них особенно отличился?

— Да все.

— Ну, хорошо. Передайте им, что я жалую каждого из них орденом «Железного Креста».

— Я… а… хм! Гм…

— Что такое? В чем дело?

— Нет, ничего.

— Вы что-то сказали?

— Нет, я так. А скажите, ваше величество… другой орден никакой нельзя им дать?..

— Глупости! Это прекрасный орден. И я его имею, и кронпринц, и все принцы и офицеры его имеют. Орден, как орден. Вы не желаете ли?

— Два есть, ваше величество.

— Ну, чего там два — берите третий. А? Мне не жалко.

— Да нет, зачем же вас затруднять…

— А то дал бы.

* * *

— Замечательную атаку отбил, ваше величество, наш седьмой корпус!

— А кто его атаковывал?

— Положим, наши же, ваше величество. Но это все равно, — когда они отбивали атаку, они ведь не знали, что это наши. А атака отбита замечательно… По всем правилам стратегического искусства…

— Молодцы! И урон был небольшой?

— У нас? Почти никакого. Зато у них, ваше величество, у атакующих — гора трупов. Молодецки отбили атаку.

— Рад слышать. Жалую им за лихую атаку орден «Железного Креста».

— Кому, ваше величество?

— А? Всем.

— Да ведь их шестьдесят тысяч, ваше величество!

— Ничего… Я человек не прижимистый. Пусть себе получают и носят на здоровье. А тебе за приятное сообщение жалую пять штук.

— Ваше величество… За что же?

— Ничего, ничего, братец… Заслужил!

— Я, ваше величество… Извините… Никогда больше не буду…

— Чего не будешь? Что ты там лепечешь?

— Ваше величество… Я не виноват. Я уж, кажется, старался.

— Неужели, пяти мало? Хорошо. Получишь десять…

— Ваше величество! Не погубите… Я — человек старый, у меня грудь слабая… Где ж ей такую тяжесть вынести…

— Вздор! не благодари.

* * *

— Эй, эй, солдатик… А пойди-ка сюда…

— Здравия желаю, ваше величество!

— Нет, не здравие, брат, не здравие… А вот почему ты не по форме ходишь?

— Все, кажется, в исправности, ваше величество.

— Врешь ты, братец. А почему на груди ордена «Железного Креста» нет?

— Ей-Богу есть, ваше величество! Я его дома, чтоб мне лопнуть, ношу. А только, когда выхожу на улицу, то, конечно, снимаю. Неловко, знаете.

— Не врешь ли ты, братец. А, ну, дай я тебе его навешу.

— Э-эх!

* * *

— Ваше величество! Позвольте представить вам капитана фон-Шмерп, который сделал чрезвычайно важную разведку.

— А-а… Приятно, приятно!

— Его, ваше величество, по-моему мнению, нужно наградить как-нибудь особенно. Чем-нибудь этаким чрезвычайным отличить его…

— Конечно. Что бы ему такое сделать? А вот мы его самого сейчас спросим… Капитан! Что вы хотите? Какое отличие?

— Ваше величество! Я хочу многого. Я хочу получить единственное отличие на всю армию.

— Гм… Именно?

— Разрешите мне не носить ордена «Железного Креста».

— Большого вы просите, капитан… Многого вы просите… Но и подвиг ваш велик… Жалую вам это отличие…

* * *

И весь полк гордился бравым капитаном фон-Шмерп.

«СПЕЦИАЛИСТЫ»

…Склонив жалостливо на бок голову, генерал Лиман фон-Сандерс поглядел на турка.

— Жалко мне вас, турки, — печально прошептал Сандерс. — То есть, так жалко, что и сказать даже невозможно. Сердце разрывается, глядя на вас.

Он утер кулаком сухой глаз.

— Кровью сердце обливается, на вас глядючи. Все вас били, кому не лень.

— Ну, уж и все, — возразил Турок.

— Русские били?

— Ну, били.

— Итальянцы били?

— Предположим.

— Чего там предполагать? Предположение должно еще превратиться в уверенность. Болгары били?

— Тоже — народ нашли!

— А, все-таки, били. И сербы били. И вот — гляжу я на тебя Махмудка — и слезы жалости застилают мои глаза.

Сандерс вынул платок, потер им глаза, потом сделал вид, что выжимает мокрый платок. Развесив на трубке кальяна платок, якобы для просушки, Сандерс продолжал:

— Надо вам помочь, Махмудка. Мы не можем допустить, чтобы немецкое сердце разрывалось от ваших страданий.

Турок повел в воздухе длинным носом, будто учуяв еле уловимый аромат жареного, и согласился:

— И не допускайте. Еще сердечную болезнь наживете.

— Ну, вот видишь. Надо помочь. Согласись сам, что ты живешь на вулкане. Русские били — еще будут бить; болгары, итальянцы били — еще будут бить.

— Румыны… тоже…

— Что румыны?

— Тоже могут бить, — вздохнул турок.

— Могут. Еще как, братец ты мой, могут. Вот видишь! А у нас, у немцев, сердце болит.

— Невозможно этого допустить, чтобы у вас сердце болело, — воскликнул хитрый турок.

— Мы и не допустим. Возьмем — и прямо поможем! Господи! Нешто ж мы, немцы, звери какие, что ли, или что?..

— Аллах керим, — воскликнул Турок.

— Именно что керим. Не иначе. Первым долгом, должен вам сказать — ты меня извини, Махмудка, — но крепости у вас никуда не годятся.

— Иль-Алла, Россуль-алла! — вздохнул турок.

— Не знаю. По-вашему, может, россуль, а по-нашему, по-немецки, это хуже. Впрочем, как говорится: не вздыхай глубоко, не отдадим далеко. Крепости мы вам выстроим новые. Потом пушки: ведь я тебе друг, Махмудка, но ты меня извини — я прямо должен сказать: пушки ваши дрянь. В такой пушке горох можно толочь, а не стрелять из нее.

— Да, — согласился турок, — для стрельбы они неудобны.

— А снаряды? Ведь вы, извините меня, кочанами капусты стреляете, а не снарядами.

— Уж вы скажете тоже — капуста… Капусту едят, а наших снарядов есть нельзя.

— Еще того хуже. Значит они уж решительно ни на что не годятся. Итак — мы присылаем своих инженеров для крепостей, присылаем пушки и снаряды.

— Аллах керим!

— Да уж все будет, как следует. Все, все дадим. И Керим будет, и все что нужно. Уж мы обо всем подумаем. Офицеров для команды над солдатами пришлем, броненосцы дадим. Потому нам очень вас жалко.

Сандерс взял платок, потер им где-то около уха, всхлипнув, сказал «хоть выжми!» и ушел.

Оставшись один турок потер руки и пробормотал:

— Ловко я немца обкрутил.

А Сандерс, шагая по стамбульской улице, думал:

— А ловко я обтяпал дельце. Обмишулил долгоносого. Ни сучка, ни задоринки.

* * *

Махмудка попытался спорить с Сандерсом.

— Я еще понимаю, что пушки наши. Но почему же все крепостные офицеры ваши! Пусть уж немножко будет и наших. — Бог знает, что ты говоришь, Махмудка! Наши офицеры лучше ваших?..

— Лучше.

— Армия наша опытнее?

— Ну, опытнее.

— Так вам же лучше, если у вас будут офицеры первый сорт, а не второй.

Ну, да… я понимаю. А, все-таки, оно как-то неловко.

— Странно даже, — скривил губы Сандерс и в его голосе задрожала дежурная слеза обиды. — Для них же стараешься, хлопочешь, тратишься, а они…

— Ну, ладно, ладно… Пусть. Только, чтобы они получше крепости делали.

— Да уж будьте покойны. Собаку съели.

— Аллах керим!..

— Тонко изволили подметить. Керим самый настоящий. Без обману.

* * *

— Послушайте, Сандерс, это как будто и неудобно: ну то, что вы броненосцы дали — за это спасибо, но зачем же вся команда немецкая?..

— Чудак ты, Махмудка: да ведь мы на них фески наденем!

— Нет, это что — фески… А мы бы хотели, чтобы и турок немного на броненосцах было. Пусть поплавают.

— Да зачем же?

— Ну, что вам стоит покатать их немножко.

— Ладно. Так и быть: кок будет у нас турецкий и штук пять кочегаров тоже турецкие…

— Хорошо б если бы и командир…

— Что командир?

— Чтобы… наш…

— С ума ты сошел! Да ваш турок штирборта от бакборта не отличит. Ведь он кабестан с ватерлинией путает! Впрочем, конечно… Мы вам, может быть, не нужны?.. Так, так… Сделали доброе дело. Вооружили людей, облагодетельствовали, — а теперь и — вон?.. Где мой платок? Опять — хоть выжми…

Турку сделалось стыдно.

— Ну, ладно, ладно. Нет Бога, кроме Бога, а Магомет — пророк его!

— «А ты дурак»», — подумал Сандерс.

* * *

— Послушайте… Зачем же вы крепостные пушки наводите на султанский дворец? Это нельзя. Вдруг нечаянно выстрелит? Ведь защищать нужно здесь, а не здесь.

— Мы и броненосную артиллерию навели на султанский дворец, — пожал плечами Сандерс. — А часть пушек навели на Айя-Софию.

— Аллах керим! Зачем же?

— Ничего там не «керим». Раз не понимаешь, так молчи. Ведь если неприятель нападет на Константинополь и возьмет его — куда он первым долгом бросится? На самые драгоценные для турков здания!.. Ну, вот мы и защищаем их. Мы, немцы, все должны предусмотреть.

— Да ведь, вы же их, — здания эти, — можете разрушить!!

— Лучше разрушить, чем отдать неприятелю.

— Да, ведь, неприятеля пока нет?

— Нет — так будет! Нет дождя перед дождем. Послушай, не вертись тут, только мешаешь.

— Странно вы со мной стали разговаривать…

— Обожди, скоро иначе с тобой поговорю.

* * *

— Эй, Махмудка! Пойди-ка сюда!

— Послушайте… Нельзя ли повежливее…

— Я тебе покажу вежливость. Вот смотри: это что? Пушки? — Пушки.

— Куда они наведены?

— На султанский дворец.

— И еще куда?

— На главные здания города.

— Так-с. Какие солдаты у пушек?

— Немецкие.

— Верно. Там в бухте что стоит?

— Броненосцы.

— Какие?

— Нем… Ту… Турецкие.

— Ты думаешь? Гм… Ну, ладно. Какая на них команда? — Немецкая.

— Пушки там видишь?

— Вижу.

— Куда наведены?

— На султанский дворец и Айя-Софью.

— Правильно. Теперь слушай, Махмудка, своими длинными ушами: если сегодня вы не нападете на русские черноморские города — я махну вот этим самым платком — видишь?

— Вижу. Совсем сухой платок.

— Да, брат. Высох. Так вот: махну только этим платком — и моментально крепостная и корабельная артиллерия в кусочки размечет весь Константинополь с Айя-Софьей и султанским дворцом в придачу. Видал-миндал? Видишь, я тоже умею говорить по-турецки!!

— Аллах-керим!

— Это уж ваше дело. Вам видней. Я свое сказал.

Турок почесался.

— Эх-ма!

Кругом засмеялись.

* * *

Ввиду того, что сведения о вышеизложенном автор имеет из самых верных источников — рассказанная история может послужить первой главой для будущей «желтой», «зеленой» или «лиловой» книги — собрания официальных сообщений о причинах русско-турецкой войны.

КОНЕЦ

Официально была зарегистрирована эта болезнь только тогда — когда она достигла полного развития.

Официальное свидетельство это мы берем из газет, но тут же должны оговориться, что считаем этот источник очень достоверным: в настоящее время наши газеты не лгут.

Именно: «В Варшаве из уст в уста передается забавная версия, в основе которой будто бы лежат найденные германские официальные документы. Согласно этой версии, император Вильгельм обещал своей супруге, императрице Виктории-Августе, сделать ей ко дню рождения подарок из Варшавы. День рождения германской императрицы был 22-го октября. Должно быть эта версия содержит некоторую долю истины, так как одна из берлинских газет на днях поместила напыщенную статью, в которой стояло черным по белому, что германские офицеры в день рождения императрицы пришлют ей поздравление из Варшавы».

Начало болезни нужно отнести к более раннему времени: к началу операций на французском фронте.

— Через две недели, — сообщил своей жене Вильгельм, — я буду обедать в Париже.

Императрица в домашнем быту славилась своей рассудительностью.

— А вдруг не будешь? — призадумавшись, спросила она.

* * *

— То есть, как это так не буду? Это мне нравится! Не беспокойся, я так все рассчитал, что комар носу не подточит.

Комар подточил нос.

Через месяц после этого императрица пришла зачем-то к Вильгельму и, между прочим, спросила:

— Пообедал?

— Как… пообедал?

— Да вот, в Париже. Помнишь, ты обещал.

— Видишь ли, милая… я, собственно, конечно… Но тут вышла такая история, что наш фронт, скажем, тут, на реке Марне, Клук зашел сюда, а Жоффр предпринял движение налево и вот, понимаешь…

— Вот видишь, Вилли, как это нехорошо. Ведь ты все-таки король, а не школьный мальчишка, который обещает поколотить товарища. Гляди-ка: ты пообещал обедать в Париже, газеты раззвонили об этом — и что же теперь? Все над тобой смеются. Мне стыдно за тебя, Вилли.

— Да пойми же ты, чудачка, что если бы старик Жоффр не загнул левое крыло за Клука…

— Что ты все на Жоффра сваливаешь… Жоффр ничего никому не обещал и Жоффру не стыдно… А тебе стыдно. Болтаешь, что тебе взбредет на ум. Сколько уже лет ты императором, а все не научился держаться' с достоинством. Ты погляди, что только русские газеты об этом пишут, как издеваются над тобой… Ты думаешь, мне не больно?

— Русские газеты!? Я им покажу!.. У нас сегодня которое число?

— Восьмое.

— Ну, так вот что: к двадцать девятому я буду поить свою лошадь в Фонтанке!

— В какой Фонтанке?

— А? Река такая есть. В Петрограде.

— Вилли! Опять?

— Что «опять»? Можешь записать даже: двадцать девятого — твой Вильгельм поит лошадей из Фонтанки!

— Да ведь опять солжешь…

— Я? Солгу? Не таковский я, братец ты мой, чтобы соврать. Пес врет. У меня все рассчитано до последнего винтика. Эй, кто там! Объявите в газетах, что Вильгельм обещал к двадцать девятому напоить свою лошадь из Фонтанки.

— Вилли! Опомнись.

— Отстань!

* * *

— Вилли… А какое у нас число?

— Что у тебя календаря нет, что ли? Третье.

— Третье? Так, так. Напоил?

— Чего?

— А лошадь-то. Из Фонтанки.

— Видишь ли. Тут вышла маленькая перемена: немного загнулся фронт, я, конечно, хотел наступить, ну, а там у них обход, я отступил, а они…

— Вилли! Какой позор… И тебе не стыдно мне в глаза смотреть? Ведь у тебя дети взрослые, Вилли…

— Что там «Вилли, да Вилли». Без тебя все знаю. Но я думал, что они оттянут фронт сюда, а они оттянули сюда. Ничего не смыслят в военном деле. А оттяни они фронт туда, я бы им показал! Я бы… Чего ты плачешь?..

— Вилли! Ведь над тобой вся Европа смеется. Мне вчера показали карикатуру в польском журнале…

— Поляки?! Они у меня узнают, эти поляки!.. Постой… Когда день твоего рождения?

— 22-го.

— Ну вот тебе мой такой сказ: 22-го я тебе пришлю из Варшавы такой подарок, что…

— Вилли!! Опять?!

— Чего там «опять»? Раз сказал, значит, так и будет.

— Эй, адъютант, — крикнула императрица в открытую дверь. — Забирайте вашего повелителя. Уведите его. С ним, кажется, припадок.

— Да уверяю тебя, милочка, что тут уж я не ошибусь, у меня все рассчитано. 15-го беру Осовец, 18-го…

— Иди, иди с Богом…

— Ну посмотрите вы на нее: не верит. 19-го я продвинусь… — Да берите же его, адъютант. Что вы стоите, разиня!?

— 20-го я продвинусь до…

— Пожалуйте, ваше величество. Нехорошо…

— А? Это кто? Адъютант? Здравствуй, адъютант! Скажи, адъютант, что тебе из Пскова прислать?!6-го мы в Пскове и… — Ладно, ладно… Идите уж. Там расскажете.

— Видите ли, 21-го я продвинусь до…

— Продвигайте его, адъютант. Пропихивайте в двери…

Продвинули?

— Есть.

— Ф-фу!

* * *

…Немецкая артиллерия застряла в грязи. Солдаты, крича и надсаживаясь, старались вытащить тяжелые колеса, но постромки только впивались в плечи, а орудия не двигались ни на шаг.

— Над-дай еще!

— Навались! О, черр-рт!

Около пушки неожиданно вырос закутанный в плащ Вильгельм.

— Трудно, ребята? Ничего — 28-го мы, ребята, в Москве будем кушать русские щи.

— Над-дай еще!!

— А 12-го будем в Саратове пить Жигулевское пиво…

— Фриц! Что это тут за фигура бормочет?

— Ослеп, что ли? Это кайзер.

— Мешает только. Отведи его в сторону.

— Слушайте, вы… кайзер. Шли бы вы отсюда, а?

— 21-го в Астрахани я буду есть икру, ребята.

— Ладно, ладно. Слышали. Вот несчастный… Отведите его, ребята. И зачем его пускают сюда?!

— Эй, вы! Ступайте с Богом. Фриц! Сплавь его в третью батарею. Пусть там передадут дальше.

— Куда вы меня тащите?! Торжественно заверяю вас, что 37-го будем в Уфе есть знаменитые пельмени.

— Иди, иди, нечего тебе тут. Не проедайся………….

— Эй, кто идет? Чей полк?

— 7-й уланский.

— Не возьмете ли кайзера от нас?

— Ну, его! Он нам с утра надоел.

Моросил дождик.

ПУГОВИЦА

Газеты сообщают о громадном патриотическом подъеме немцев и ликовании их; причины этого, по словам газет, следующие.

Берлин. Военное ведомство оповестило население, что на главных площадях города будут показываться публике трофеи немецких войск — взятые в плен казацкие лошади.

Вход по билетам.

Вена. Сюда прибыла казацкая одежда, как трофей победы. Франц-Иосиф с приближенными осмотрел одежду, после чего она была передана в музей для общего осмотра.

Дрезден. По улицам города носили казацкую пику, что дало толпе повод устроить восторженную манифестацию в честь немецких войск.

Мюнхен. Большое возбуждение и восторг толпы вызвали выставленные у входа в городскую ратушу военные трофеи — казацкая винтовка. Немцы кричали: «Долой казаков! А что, будете знать, как воевать с немцами?!»

Нюрнберг. Все население находится в неописуемом восторге, любуясь военными трофеями, которые носились по улицам… Трофеи состояли из казацкого кисета с табаком и трубки. Победа немецкого оружия вызвала взрыв энтузиазма.

* * *

Если вдуматься в приведенные сообщения, то приковывают внимание две странности:

1) Всех предметов имеется по одному экземпляру: одна лошадь, одна одежда, одна пика, одна винтовка, один кисет и, наконец, одна трубка…

2) Где же казак? О казаке ни в одном сообщении не говорится. Если бы он был жив — показывали бы пленного казака; если бы он был мертв — показывали бы мертвого казака.

В чем дело?

А в том:

* * *

Немецкий эскадрон поймал казака, который увлекшись разведкой, заполз слишком далеко от своей части. Защищаясь, казак заколол трех драгунов, но схваченный сзади и поваленный на землю, сдался.

Трагическая весть: казака поймали! — разнеслась по всему полку.

Собралось начальство. Долго осматривали казака.

— Надо его сохранить для императора, — сказал командир. — Накормить его! Постой… Вы его, тово… Разденьте! Я пошлю его оружие и одежду в генеральный штаб.

Казака раздели и одежду унесли.

— А что они едят? — спросил драгун, косо поглядывая на голого, связанного веревками, казака:

— Неужели, ты не читал? Людей едят.

— Ври больше.

— А вот попробуй: дай-ка ему свою руку. Увидишь, как тяпнет.

— Неужто, будет есть?

— Казак-то? А ему что! Тем только и живут.

— А мы попробуем. Нет ли у кого, господа, руки оторванной?

Рук у всех было достаточно, но оторванной — ни одной.

— Сбегай, Фриц, в госпиталь, спроси: не осталось ли там чего-нибудь после ампутации?

Фриц, сам заинтересованный опытом, сбегал. Принес руку.

— Свежая?

— Только сейчас с плеча.

— Ну, положи ему на колени, да развяжи руки, чертова голова! Как же он есть будет…

Казаку освободили руки, положили на колени принесенную пищу и, обступив пленника, стали с любопытством следить — что будет дальше?

— Смотри-ка — не ест.

— Может, зажарить нужно?

— Нет; писали, что сырое мясо жрут. Так и написано: «Казаки убивают женщин и детей и пожирают их сырыми».

— А почему ж этот не есть?

— Действительно, странно. Может, сыт?

— Нет; глядите-ка, господа: он что-то руками показывает… На ноги себе указывает!.. Чего это он?

— Братцы! Да ведь это он показывает, чтобы ему ноги развязали!!

— Зачем?

— Показывает, что иначе есть не может…

— Неужто они ногами едят?

— Дикари! С них все станется.

— А ну, развяжите ему ноги… Любопытно, как это он ногами есть будет…

Развязали…

Казак встал, потянулся, размял затекшие члены, помахал в воздухе данной ему рукой и вдруг сделал целый ряд неожиданных поступков: ударил близстоящего солдата отрезанной рукой по физиономии, другого сбил с ног ударом ноги в живот, вскочил на чью-то, стоящую вблизи, лошадь и, гикнув, ускакал так, что только засверкали лошадиные копыта…

Вдогонку ему дали несколько выстрелов, потом организовали целую планомерную погоню…

Увы — казак исчез.

— Ничего, — утешил себя командир. — Зато лошадь его, одежда и вооружение остались. Все-таки, это — что-нибудь.

— Куда же мы пошлем эти трофеи? — спросил адъютант. — В Берлин?

— Почему именно все в Берлин? Зачем обижать другие города?

— А как же сделать?

— Позвольте, мы сейчас рассчитаем… Что у нас есть?

— Лошадь, одежда, пика, ружье и кисет с табаком.

— Великолепно. Какие большие города у нас есть?

— Берлин, Мюнхен, Дрезден, Нюренберг, Лейпциг, Бремен, Гамбург, Штеттин, Кенигсберг…

— Ой-ой-ой!.. Не хватит! Городов больше, чем трофеев.

— Не разрезать ли лошадь?..

— Что вы! Пока доставим куски, — мясо испортится… Время теперь жаркое.

— Ну, если живую, то, конечно, нужно посылать в Берлин! Все-таки — столица.

— Да!.. Позвольте! А, ведь, мы Вену забыли. Неужели союзникам ничего не пошлем?

— Действительно! Одежду им послать бы… Пусть видят, что немцы казаков не боятся…

— Послушайте… А Будапешт?

— Что Будапешт? Чепуха Будапешт! Можно им из венской одежды один сапог послать. Городишко ведь не так, чтобы уж очень большой.

— Да, но как же мы в Вену с одеждой только один сапог пошлем?

— А мы совсем сапогов посылать в Вену не будем. Пусть там думают, что казаки босиком ходят.

— Чудесно! Тогда у нас и Кенигсберг устроен. Мы ему другой сапог пошлем.

— А Мюнхен?

— Гм… Мюнхен? Все-таки оно, знаете, столица Баварии — винтовку им послать бы…

— Значит, записывайте: Берлин — лошадь, Вена — одежда, Будапешт — сапог, Кенигсберг — сапог, Дрезден — пика, Нюренберг… Что там для Нюренберга остается?

— Кисет с табаком и трубка.

— Кисет Нюренбергу!

— А как же Штеттин? Как же Лейпциг? Бремен?

— Подождут. Поймаем другого казака, тогда пошлем.

— А не перепилить ли пику пополам?

— Выдумаете тоже! Что это мощи святого, что ли, что их по кусочкам рассылать?..

* * *

Вошел фельдфебель.

— Чего тебе?

— Господин полковник! Так что это мои люди казака захватили…

— Ну, так что же?

— А я сам из Шверина…

— Ну?

— Шверинские мы.

— Говори толком — чего хочешь?

— Хотели бы, г. полковник, и в Шверин чего-нибудь из казацкого послать. Все ж таки, мои люди захватили.

— Ага!.. Сапоги заняты, адъютант?

— Оба. Один — Будапештом, — другой — Кенигсбергом. — Досадно… Ну, вот, что, братец…

Полковник долго шагал в задумчивости, бросая быстрые взгляды на расположенное на столе вооружение и казацкую одежду.

— Вот что, братец… Гм!.. Ну, на тебе! Отошли туда, на родину.

Он оторвал от казацкого мундира пуговицу и протянул ее фельдфебелю.

* * *

Телеграмма:

ШВЕРИН. Отсюда сообщают, что вчера восторженная толпа с энтузиазмом приветствовала полученные городом и взятые на поле битвы военные трофеи. Это — казацкая пуговица, фотография которой будет помещена в еженедельных изданиях. Город разукрашен флагами. Восторгу нет границ.

(Аг. Вольфа).

СТРАТЕГИЧЕСКИЙ ПЛАН

Австрийцы умилялись:

— Наш-то, наш-то… А?

— Кто?

— Орел-то наш… Каково, а?

— Да кто?

— Сокол-то наш ясный… Главнокомандующий-то.

— Ну?

— Форменный орел.

— Почему?

— Вот глядите, что он с русскими сделает…

— А что?

— Да уж… будьте покойны. Тигр прямо. Пантера. Львиное сердце.

— Львиное, говорите?

— Не иначе. Орлиный полет и ничего больше.

— Действительно. Кому от Бога талан.

— И верно. Послал Господь. Тебе дураку, не пошлет.

— Скажете тоже такое. Слушать омерзительно.

— Ты на лоб-то его посмотри. Видал лоб?

— Лоб, действительно. Хороший лоб.

— Шкаф прямо, а не лоб. Таким лбом, черт его знает, чего удумать можно.

— Это уж как есть. Стену пробить этакой штукой можно.

— Ну, вот тут и говори с дураком. Не об этом я тебе говорю, а, вообще, как говорится — ума палата.

— Гляди-ко, гляди… Сидит за столом — и думает.

— Часто это он так?

— Все время. Сидит и думает; сидит и думает. Не поздоровится русским от этакого.

— Гляди, гляди: лоб-то ладошкой насколько усердно трет. Втыкнет в карту флажок и потрет лоб, втыкнет — и потрет.

— Действительно, лоб такое место, что трение любит. Это, брат, как колесо: не подмажешь — не поедешь.

— Страшно, брат, даже глядеть на него, ей-Богу!

— Нам-то что — он наш. А вот русский взглянет — прямо-таки в дрожь войдешь.

— Тут войдешь! Нетто не жутко: сидит человек и думает. И чего это он думает и зачем это он думает? — ничего такое неизвестно.

— Орлиная душа!

— Львиное сердце!

— Ястребиный взгляд!

— Пантера африканская и все тут.

— Сидит человек и думает; сидит — и думает.

— Задумаешься! Этакое дело на плечи взвалил!..

— Ну, и расчешет же он их.

— Русских-то? Да. Попомнят австрийскую прическу.

— Сидит человек и думает; сидит — и думает.

* * *

— Вам что нужно?

— Корреспондент я. В немецкие газеты пишу. Мне бы повидать главнокомандующего австрийской армией.

— Да уж не знаю — и можно ли. Сидит человек и думает; сидит — и думает. И когда он все, что нужно, удумает — того не могу сказать.

— Скажите — корреспондент немецких газет. Общественное мнение, сами понимаете. Единение с народом. Осветить нужно, сами понимаете.

— Мне что; я скажу……………………………..

— Ну, что?

— Просит. Очень, говорит, рад принять представителя могущественной прессы. Рад поделиться, чем возможно.

Когда корреспондент вошел в кабинет главнокомандующего австрийской армией — он застал его глубоко задумавшимся над большой, разостланной на столе картой.

Увидев корреспондента, генерал очнулся.

— А! Здравствуйте. Чем могу служить?

— Я хотел бы, генерал, выяснить несколько вопросов. Например: мы, граждане, до сих пор не можем примириться с тем, что русские взяли Галич.

Генерал хитро поглядел на корреспондента, откинулся на спинку стула и закатился довольным торжествующим смехом.

— А что? Ловко мы это сделали? Никому и невдомек!

— Что вы сделали?!

— А Галич сдали.

— Разве вы сами сдали? Русские его взяли.

— Да как же, «взяли»! Держите карман шире… Если бы мы не захотели его сдать — сам черт бы его у нас не выцарапал…

— Значит, вы нарочно сдали его?

Главнокомандующий подмигнул и затрясся от еле сдерживаемого смеха.

— Конечно же! Неужели никто не догадывается?

— Решительно никто, — удивился корреспондент. — Тонко вы, значит, это сделали.

— Да уж… Военная наука, это — не бирюльки, молодой человек.

— Зачем же вы отдали Галич, все-таки?

Главнокомандующий выпрямил спину и со снисходительной улыбкой поглядел на корреспондента.

— А вы не догадываетесь? Дитя!

Отчеканил, причем глаза его сверкнули грозным, зловещим огнем:

— Из стратегических соображений!!

— Вот оно что-о-о. То-то я смотрю, что, вообще, по штатскому, его бы, Галич этот, и не следовало отдавать… Генерал!

— Ну?

— Еще один вопросец: если из стратегических соображений отдали Галич, то почему под Галичем такой упорный бой был? Взяли бы вы и отступили бы просто без боя — нате, мол! Подавитесь!

— Оригинал вы, как я на вас посмотрю! Совсем ребенок. «Бой, бой!» Приняли мы бой из стратегических соображений.

— ??!!??

— Очень просто: если бы мы отступили без боя, отдавая русским Галич, здорово живешь, — они бы сразу догадались: «э, мол — тут австрийцы хитрят. Подозрительно это. Брать ли уж Галич? Не отступить ли?…» Этого мы очень боялись. Так что и пришлось замаскировать боем этот стратегический план…

— Хитро!

— А вы, как бы думали! Мало ли мы учимся, изучаем это дело. Военная наука — штука сложная. Вот, видите — сижу тут — и думаю: сижу — и думаю. Все время так.

— В таком случае… Примите чувства моего живейшего восхищения.

— Это можно.

Корреспондент ушел, погруженный в чувство живейшего восхищения.

* * *

— А вы, все-таки, спросите: не примет ли? Скажите — корреспондент пришел.

— Уж и не знаю, — можно ли. Боязно и помешать. Сидит человек — и думает; сидит и думает. Впрочем, узнаю…

— Пожалуйте.

— Чем изволите заниматься, господин главнокомандующий?

— А вот: сижу все и думаю, сижу и думаю. Военное дело, ведь, это не то, что: «Фрейлен Эльза, позвольте вас просить на вальс!»

— А я к вам опять с вопросцем. Скажите, генерал, ведь, если не ошибаюсь — русские взяли Львов?

— Печально было бы, если бы вы ошиблись, — снисходительно улыбнулся главнокомандующий. — Конечно, они взяли Львов.

Корреспондент свесил голову.

— Какой ужас! Какое национальное несчастье!..

— Для русских? — иронически усмехнулся генерал. — Да… русским теперь придется жутковато… Тонко вы это сказали: национальное несчастье…

— Ка-ак?!! Для них несчастье? Неслыханно! А я думал — для нас.

— Ну, если бы для нас, мы бы не отдали, будьте покойны.

— Чудеса! Зачем же вы отдали?

Генерал довольный, широко улыбнулся и выпрямил плечи:

— Стратегический расчет!

— И вы ловко его замаскировали, — с восхищением заметил корреспондент. — Подумайте: отдали русским несколько десятков тысяч пленных. Пойди-ка, догадайся, что это все — с целью.

— Браво, браво — зааплодировал генерал. — Я вижу, вы меня уже начали понимать, молодой человек. Ловкий ход, а?

— Замечательный ходец.

— Наполеоновский… Мне было, признаться, трудно… Все боялся, что русские вдруг возьмут, да и отступят. Нет, — пошли на удочку.

— Восхитительно! Я вижу, генерал, что вы распоряжаетесь ими, как водопад щепкой!

— Наука, батенька!

— Как девочка куклой!!

— На том стоим.

— Играете, как кошка мышью!

— А вы спросите — почему? Ночей не сплю, все придумываю — как лучше сделать. Сижу — и думаю; сижу и думаю.

— Поразительно, генерал. Нет, а самообладание какое: отдать из расчета добрую половину армии — и даже не поморщиться.

Генерал, довольный, смеялся будто его щекотали:

— А мне что морщиться?.. Пусть русские морщатся. Мы им, я думаю, и Пржемышль отдадим.

— Без боя?

— Зачем без боя. С боем. Стратегическое соображение. Без боя сдадим, — а они, гляди, и испугаются. Побегут назад.

— Талейран! Иезуиты! Хе-хе. Не хотел бы я теперь быть русским.

— Хорошего мало.

* * *

— Сидит и думает. Все вот этак сидит и думает. Пробормочет что-то, потрет лоб, втыкнет флаг и опять задумается.

— Мозги!

— Да уж голова настоящая. Дай Бог всякому. Веселый такой давеча ходил: ловко это я, говорит, русским Пржемышль и Краков сдал. И сами, говорит, не заметили. В бой полезли. Да если бы, говорит, ихний, говорит, командующий армией, пришел бы ко мне, да попросил бы, говорит, чтобы я ему, говорит, не только говорит, Краков, а и Будапешт отдал — пожалуйста! Хоть сейчас.

— Те-ек-с. План, значит?

— И не говорите. Одно слово, стратегия.

— Войска-то наши где нынче?

— А под Веной. В сорока верстах.

— Ловко механику подвели.

— Тонкая механика. А русские, ровно ребята малые за нашими бегут. Никакой солидности.

— Наш-то не такой. Орел. Сидит все и думает. «Я говорит, могу русской армией, как кошка мышкой вертеть. Куда, говорит, хочу — туда они и бросятся. Я, говорит, этому делу во сколько лет учился. Не даром же, говорит, папенькой с маменькой деньги на меня трачены».

— Это что ж такое за человек!

— Ястреб форменный!

— А сердце львиное…

— А в душе христианин, — все отдает неприятелю. Последнюю рубашку готов отдать.

— Дурак ты, дурак! Нешто это он спроста делает?

— Стратегия?

— Не иначе. Он, гляди, им и Будапешт отдаст. Дьявольски тонок сей человек.

* * *

— Будапешт-то… слышали? Ау! Отдали.

— Эва! Хватился. Это когда было еще!.. Третьего дня!

А нынче уже новая новость.

— Ну?

— Вену сдаем.

— Да неужто?!.

— Вот тебе и неужто. Стратегия, брат, это не в дурачки играть.

— А как же Франц-Иосиф?

— Сдали его.

— Да как же это так?

— Значит, нужно так. Стратегия. Не даром же человек сидел и думал, сидел и думал…

— Этот удумает! А, скажите, пожалуйста, чего ж мы теперь защищать будем, если Вену сдали и Франц-Иосифа сдали?

— А ничего. Нечего теперь и защищать. Никаких хлопот.

— Значит, война кончилась?

— Нешто не видишь?

— Ловко! И до чего же человек этот, — наш-то, орел, — умственный! Вертел, вертел русскими, — глядь, и войну кончил.

— Да… Сидел человек и думал, сидел и думал.

— Мозги! А где же они теперь-то?

— А в Вятке.

— Эко куда забрался! Чего же он там делает?

— А по своему делу, знаете, работает: сидит и думает, сидит и думает: как это, дескать, оно ловко вышло!..