Прочитайте онлайн Собака и Волк | Глава восьмая

Читать книгу Собака и Волк
3016+1316
  • Автор:
  • Перевёл: Н. Омельянович
  • Язык: ru
Поделиться

Глава восьмая

I

В лесу звенели топоры. Лопатами и кирками корчевали пни. Волы тащили бревна и связки валежника. Часть земли очистили летом, но лес тогда был нужен для строительства домов. Теперь надо было обработать куда большую территорию.

Грациллоний не выходил из леса, если только его не отвлекали другие неотложные дела. Тяжкая работа и грубоватая мужская дружба облегчали его душевную боль. Физическая работа не роняла его авторитета. Короли Иса были, скорее, Улиссами или Ромулами, чем нынешними императорами. Они вызывали восхищение своей силой, сноровкой и полезностью. Кроме того, чем быстрее росла колония и чем раньше начинала экспортировать лесоматериалы, тем надежнее становилось его собственное положение. В настоящее время у него не было ни политического веса, ни доходов. Не мог же он постоянно жить за счет милостей Апулея. К тому же если станет известно, что сенатор предоставляет свои средства человеку, не имеющему имперского статуса, у Апулея могут возникнуть серьезные неприятности.

О себе Грациллоний беспокоился мало. Дерзкий молодой центурион, мечтавший о могуществе и славе, казался теперь ему незнакомцем. Долг перед людьми, доверившимися ему, — вот что было теперь для него самым главным.

Однажды, коротким зимним днем, когда начало темнеть, оказалось, что он остался в лесу последним. Уставшие бригады разошлись по домам. Даже простолюдины из Иса не были приучены к такой работе: страна их была практически безлесной, открытой всем ветрам. Среди лесников попадались и бывшие аристократы. Другой работы у них не было, если они отказывались наниматься в батраки к фермерам. Галлы легче приноравливались к такой жизни, но и им было трудно. К ним на работу стали постепенно приходить небольшие группы не только из Озисмии, но и из Редонии. Пришли и несколько венетов. Они прослышали о том, что здесь появилась возможность трудоустройства. К тому же все помнили, что при Грациллонии варвары обходили Арморику стороной.

К Грациллонию подошел человек и спросил, не может ли он прийти к нему в дом. Это был Виндолен, бывший подельник Руфиния. Багауды последовали за ним на запад, бросив свое ремесло, но все еще побаивались римских чиновников. Они и дома-то свои старались строить в глубине леса, в стороне от всех. Там они возделывали крошечные участки земли, охотились, ловили рыбу, делали все, чтобы прокормить себя и свои семьи. Несмотря на такую изолированность, они образовали широкую сеть, которой он, будучи королем, пользовался для сбора информации и для передачи распоряжений.

Отказать этому человеку в просьбе он никак не мог.

— Мой старший сын, господин, смертельно болен. Если вы притронетесь к нему и благословите, то, может, он будет жить. Ведь вы король.

— Хотел бы я, чтобы это и на самом деле так было, — вздохнул Грациллоний. — Но если такие чудеса и случались, так это когда жили мои королевы. Теперь нет ни города, ни королев, ни королевства.

— Прошу прощения, господин, но я никак не могу поверить, что вы больше не можете творить чудеса. Ведь вы король Грэдлон, вы победили франков. — Как и большинство галлов, Виндолен произносил имя Грациллония не так, как в Исе.

— Ну, если я могу сделать вас счастливее, то приду, но обещать ничего не могу. А завтра пришлю к вам врача. — Похоже, только эти лесные жители не обвиняли Грациллония в гибели Иса, но за это надо благодарить Руфиния.

До избушки извилистыми лесными тропами они добирались более часа. Жена и целый выводок детей приветствовали его так радостно, что сердце у него тоскливо сжалось. С трудом он добился от жены подробного отчета о том, что она делала для больного, какими травами и лекарствами пользовала. Вроде бы все это должно было помочь. Мальчик метался и бормотал, глаза ничего не выражали. Грациллоний положил ладонь на пылающий лоб.

— Да вернется к тебе здоровье, — вот и все, что он мог сказать.

— Разве вы не обратитесь к Белисаме, господин? — спросил Виндолен. — Ведь она была великой богиней Иса.

Грациллония покоробило.

— Я этой веры не придерживался, поэтому к ней и не обратился.

— Люди эти, должно быть, призывали Кернунноса… и какие там еще есть древние божества… Могли бы еще и к Христу обратиться на всякий случай.

— Митра, Бог людей, позволь этому отроку достичь зрелости.

Он испытывал душевную боль, произнося эти слова: такими пустыми они ему казались.

После этого он вынужден был принять их скромное угощение, иначе нанес бы им кровную обиду: его отказ они расценили бы как дурное предзнаменование. Когда Виндолен привел его обратно и попрощался, солнце уже село.

На юго-востоке огнем горел край тучи — последнее, что осталось от тепла. В небесной палитре господствовали льдисто-зеленые и синюшно-багровые тона. Стальная лента Стегира пересекала голые поля. За Одитой горбились отроги Монс Ферруция, тронутые отблесками скрывшегося солнца. Чуть ближе уютно светились окна бывшей дачи Апулея, но под просторным бесприютным небом сам дом казался сиротой.

Грациллоний перекинул топор с правого на левое плечо и зашагал через поле к тропе, что бежала вдоль берега реки, мимо дачи, а оттуда — к колонии. Над головой с тоскливыми криками пронеслась стая грачей. Он вдруг остановился и стал вглядываться в темноту.

С северной стороны на опушку леса выехал всадник. Натянув поводья, оглядывался по сторонам. Один… и лошадь под ним превосходная. Он был недалеко от Грациллония.

— Эй! — закричал Грациллоний, пускаясь рысцой. Сначала кричал по-латыни, а потом перешел на диалект Озисмии. — Подождите. Я не враг.

Кто бы ни был этот всадник, ему нужна крыша над головой, по крайней мере, на эту ночь. Он, как глава Конфлюэнта, должен предложить путнику ночлег. А странник с новостями — лучший гость, особенно в эту пору, когда люди редко путешествуют. Грациллонию вдруг вспомнилась цитата из Библии, которую он несколько раз слышал от епископа Мартина. «Страннолюбия не забывайте; ибо чрез него некоторые, не зная, оказали гостеприимство Ангелам». Странно, что ему она запомнилась. Во всяком случае, это добрый совет, как, впрочем, и другие, которые слышал он из тех же уст. Где-то сейчас старый Мартин?

Приблизившись, почувствовал, что всадник напрягся. Под широким плащом с надвинутым на лоб капюшоном угадывалось маленькое стройное тело. Хотя видимость была неважная, он успел заметить, что лицо всадника было гладкое и юное. Кто же это, мальчик? Грациллоний бросил топор на землю и пошел вперед, подняв руки. В эти времена путешественники пугались, заметив вооруженного человека, да еще и в сумерки. Грациллоний и сам бы поостерегся в таком случае.

Всадник вдруг тихонько вскрикнул и остановился.

— Папа! Неужели ты? — услышал он обращенные к нему слова на языке Иса.

Казалось, полыхнула молния, и ударил гром.

— Н-Нимета, добро пожаловать домой.

Спотыкаясь, подошел ближе. Она развернула лошадь. Из-под капюшона послышались сдавленные рыдания.

— Не бойся, — умоляющим голосом сказал он. — Я обещал. Почему же так долго шла к тебе моя весточка? Или ты сама не торопилась? Почему? Ты не должна ездить одна, без сопровождения. Ну, наконец-то ты дома.

Овладев собой, она подняла руку. Какой худенькой была эта рука!

— Постой, — сказала она срывающимся голосом. — Прошу, оставайся там, где стоишь. Ты… застал меня врасплох. Я ведь ехала в тот дом, к Руне.

Он повиновался. Руки его беспомощно болтались.

— Я знаю, ты поддерживаешь связь с Руной, — глухо сказал он. — Но почему ты меня боишься? Я дам тебе все, о чем просишь, если уж не смогу уговорить тебя. Согласись же, Нимета. Ради собственного блага. Даю слово: ты не услышишь ни единого упрека. Пойдем же со мной в мой дом в Конфлюэнте. Мы поговорим, пообедаем, а потом ты ляжешь спать. Я тут без тебя с ума сходил. Наконец-то ты дома, а все остальное не имеет значения.

В словах ее слышалась непреклонность.

— Страхи твои были не беспочвенны. Смотри.

Она откинула полу плаща. Даже при тусклом свете заметна была выпуклость под ее туникой.

— Да, — сказала она, — так оно и есть. Я бежала в поисках свободы, а по пути меня поймали и изнасиловали. Мне удалось бежать, и я нашла защитника. Он благородный человек. Относится ко мне как к сестре. Когда ты ответил на мою записку, я долго не могла ни на что решиться. К тому моменту осознала, что лгать о том, в каком я оказалась положении, далее невозможно, а оставаться там, где я находилась, и ждать благоприятного случая будет еще хуже. Я потратила деньги, которые мне дали, на покупку лошади, мужской одежды и провизии. Дорога была долгой, ночевала в лесу. Больше ни о чем не спрашивай — ты ведь обещал, — я сказала тебе все, что можно.

Такой же железной решимостью обладала ее мать Форсквилис.

— Нет, я не буду ни о чем расспрашивать, — тусклым голосом подтвердил он. — Не скрою, я изумлен.

На что она надеялась? Какая фантазия овладела девочкой, в жилах которой текла кровь колдуньи и солдата? Где она была до сих пор? Кто изнасиловал ее? И что стало с насильником? (О, как хотел бы он поймать его и бить… разрезать на кусочки, выдавить глаза и… в Озисмии знали, что делать с закоренелыми преступниками. Напустить на него собак!) Куда она уехала после этого? Кто оказался ее благодетелем — христианин, может, даже церковник, надеющийся обратить свою подопечную в другую веру. А, может, занимающийся благотворительностью? Были ли у нее еще друзья?

— Ничего не надо выяснять, — выкрикнула она. — Пусть все будет похоронено и забыто!

— Если на то будет твое желание. — Грациллоний вздохнул. — Но пойдем. Нам тем более надо все обсудить, продумать, что надо сделать для тебя и… — горло его сжалось, — и для ребенка.

«Моего первого внука», — подумал он.

Она покачала головой.

— Нет. Мне сейчас надо к Руне. Оставь меня на время в покое. — Ударила лошадь пятками и пустилась легким галопом. Ночь тут же поглотила ее. Грациллоний долго стоял на месте, а потом пошел домой.

На следующий день в Конфлюэнте царило оживление: в сопровождении нескольких человек вернулся домой Эвирион Балтизи. Он был прекрасно экипирован, и лошадь у него была отличная. В Гезокрибате, рассказывал он, его ждал купленный им корабль. Он уже плавал вокруг Арморикского полуострова, присматривался и оценивал перспективы. Здесь он проведет зиму, наймет и обучит персонал. Весной отправится в плавание и будет торговать. Он излучал молодость и оптимизм.

II

На новый год надежд было больше, чем на предыдущий. Весна пришла задолго до равноденствия. Пользуясь хорошей погодой, Корентин то и дело устраивал собрания за крепостной стеной. Там он изгонял злых духов, занимался религиозным просвещением, отвечал на вопросы большой аудитории.

Ранее из-за отсутствия помещения он мог принять одновременно одного-двух человек, и беседы эти проходили на дому. Отдыха он не знал.

Руфиний, сидя верхом на крепостной стене, наблюдал за собранием со стороны. Когда оно закончилось и люди разбрелись по своим делам, Руфиний соскочил на землю, перемахнул через ров и догнал Эвириона.

— Эй! Как поживаешь? — дружелюбно улыбаясь, обратился он к нему по-латыни.

Молодой человек посмотрел на него, прищурившись. Знакомство у них было шапочное.

— Отчего это вас интересует? — спросил он на том же языке. Общаясь с римлянами, он освоил латынь в совершенстве.

— Во-первых, из вежливости, — сказал Руфиний, — а во-вторых, мне и в самом деле интересно. Меня ведь здесь давно не было.

«Наверное, опять куда-то ездил по поручению Грациллония».

— Да вы наверняка уже слышали от людей, — огрызнулся Эвирион. — Я здоров, благодарствую. И вообще-то мне некогда.

Руфиний шел, не отставая.

— Потерпи меня, пожалуйста. Я ведь к тебе не просто так подошел. Удели мне часок. Пойдем ко мне, налью бокал вина. Неплохое, между прочим.

Эвирион нахмурился:

— Вы — человек Граллона.

— Ну и что? Разве ты ему враг?

Эвирион перешел на язык Иса:

— Да уж не сказал бы, что мы неразлучны, как тюлень с волной.

— Ну, на киль с рифом вы тоже не похожи, — парировал Руфиний на том же языке. А потом снова перешел на латынь. — Ну, давай, соглашайся. Если не захочешь отвечать, заставлять не буду. Зато сам кое-что узнаешь.

Эвирион подумал, пожал плечами и кивнул. Они вместе вошли в ворота. Эвирион глянул на часового.

— Зачем Граллону нужна эта дурацкая охрана? — проворчал он. — Если сюда придут враги, у нас будет достаточно времени, чтобы организовать оборону.

— Необходимости особой нет, — поддержал его Руфиний. — С другой стороны, люди всегда начеку. — Теперь они шли по улице. — Мне хотелось бы, чтобы ты не испытывал к нему недобрых чувств, — добавил он. — То, что случилось, не его вина.

— Чья же тогда? — агрессивности в голосе Эвириона поубавилось. Похоже, он действительно хотел знать.

— Богов? Я не хочу иметь дела с теми, кто разрушил город из-за диспута на тему морали. Это хуже, чем жестокость. Это глупость или сумасшествие.

— Согласен с вами, — в раздумье произнес Эвирион.

— Я, правда, — продолжил Руфиний, — возлагаю вину на настоящих преступников — на бессердечного человека, маленькую жадную шлюху и несчастное стечение обстоятельств. Вижу, ты, как и все остальные, отвернулся от богов Иса. Другими словами, ты теперь придерживаешься одинаковых с Грациллонием взглядов.

— Нет! Я только… — Эвирион даже скрипнул зубами.

— Ты считаешь целесообразным обратиться к христианской религии. Не обижайся. — Руфиний потрепал его по плечу. — Я тоже бы так поступил на твоем месте. Какая, в сущности, разница, кому поклоняться?

— Что же, по-вашему, я лицемер?

— Конечно же, нет. Прошу простить, если неправильно выразился. Ну, вот, мы и пришли. — Дверь мазанки Руфиний оставил открытой, чтобы в помещение попадал свет. Замков в Конфлюэнте не было ни у кого, да и какая в том необходимость?

Пусть и примитивный был домик, зато добротный. Руфиний по-сорочьи набил его всякой всячиной: сосудами причудливой формы, раковинами, галькой, деревянной резьбой, игрушками. Имелась там и дощечка с нанесенным на нее углем детским рисунком, а кроме того, оружие, одежда и посуда. Несмотря на некоторый беспорядок, помещение отличалось чистотой. Пол возле очага был укрыт тростником. В качестве мебели — соломенный тюфяк и два табурета.

Хозяин сделал жест, и Эвирион сел. Руфиний налил в глиняные чашки вино из кувшина, одну чашку протянул гостю, другую взял сам.

— За твою удачу, — сказал галл и выпил.

— Что это за рисунок? — спросил Эвирион, чтобы начать разговор.

— Это рисунок Кораи. Той малышки, что жила в Нимфеуме… ты, наверное, помнишь, внучка королевы Бодилис. Она ко мне частенько захаживает. Мы с ней большие друзья. Называет меня дядя Руфиний.

Эвирион чуть насмешливо взглянул на человека, который никогда не был женат, и спросил напрямую:

— Чего вы от меня хотите?

— Новостей, — сказал Руфиний. — Ты ведь сейчас путешествовал.

— Вам и в самом деле интересно?

— Конечно. А тебе на моем месте разве не было бы любопытно? Но я не так глуп, чтобы попытаться лгать тебе. Чем больше я узнаю, тем больше помогаю Грациллонию. — Неожиданно лицо его исказила гримаса. — Я тогда ничего не знал, а, может, был слеп или труслив, и… на нас свалились напасти.

Эвирион почувствовал, что хозяин утратил бдительность, и атаковал:

— Если он примет христианство, вы будете креститься?

Живой, как ртуть, Руфиний тут же вернул прежнюю легкую манеру разговора.

— Трудно сказать, тем более что пока он этого, судя по всему, делать не собирается, — заметил он с улыбкой. — Я ему часто говорил, чтобы он не относился к этому слишком серьезно. — Он выпил, скрестил ноги и протянул: — Многие наши люди очень хотят принять веру. Ищут опоры. Однако желание это не единодушное. Вот ты, например, считаешь, что это необходимо тебе для бизнеса.

Эвирион напрягся:

— Я не привык лизать сапоги. Христос, должно быть, сильный, настоящий. Посмотрите, он сейчас везде побеждает. Я пока чувствую себя как варвар, которого предал вождь. А тут приходит другой могущественный вождь и предлагает мне выгодное место. Очень хорошо. Я принимаю его предложение с благодарностью. И буду служить новому вождю верой и правдой.

— Понимаю. Я так и думал. А вот взять других, например, бывшую жрицу Руну. Я вернулся из леса и слышу всякие разговоры. Говорят, она отказывается.

— М-м… не совсем так, — смягчился Эвирион. — Она собирает информацию. Штудирует церковные книги, а Корентина просто замучила вопросами. Он уже смеется, говорит, она знает больше, чем многие священники… как там это называется… теологию? Но пока выжидает.

— По-моему, это естественно. Я, наоборот, удивляюсь тому, что остальные так быстро согласились принять христианство, уже в нынешнюю Пасху.

— Ситуация изменилась. Не спрашивайте меня, почему. Раньше действительно люди долго готовились. Вот и Руна говорит, что готовится.

— Может, она свои цели преследует? Меньше ограничений, меньше внимания к ее приходам и уходам? — пробормотал Руфиний. — Она и своенравная дочка Грациллония…

— А вот это вас совсем не касается! — Свет из открытой двери позволил заметить, как покраснел Эвирион.

— Согласен. Согласен. — Руфиний поднял ладонь в знак мира. — Все же нельзя не удивляться. Кажется, Корентин очень из-за этого расстраивается.

— Вы тогда узнаете, чего хочет ваш хозяин Граллон, когда он сам сочтет нужным сообщить вам об этом, — презрительно улыбнулся Эвирион.

— Он, кажется, сблизился с Руной… послушай, я всего лишь бродяга, последнее время живу в лесу. Откуда я могу знать, что правда, а что ложь? Может, ты подскажешь.

Моряк сердито посмотрел на него:

— Что вы такое слышали?

— Сплетни. Да ты не думай, все останется между нами. Ты ведь тоже не глухой. Слышал, наверное, как говорят, что ты и Нимета… Нет, подожди, ничего плохого о тебе не говорят. Если бы это было так, ты давно бы держал ответ перед Грациллонием. И все же вы и исчезли, и вернулись в одно и то же время, и оба помалкиваете. К Руне ходишь, а ведь у нее бывают только избранные, в основном женщины. И Нимета сейчас у нее. Людей нанял, чтобы они дом ей в лесу строили, вдали от колонии. Может, надеешься жениться, несмотря на то что она язычница? Вот такие ходят слухи.

— Собаки лают… все это ерунда. — Эвирион залпом выпил вино. Не успел подняться, как Руфиний вскочил и налил ему еще. Чуть заметным движением руки удержал гостя.

С минуту Эвирион молча смотрел в чашку, потом скорчил гримасу и пробормотал, не поднимая глаз:

— Могу повторить все, что говорил и другим. Мы с Ниметой чувствовали себя здесь как в клетке. Она знает всякие секреты, и… она давала мне советы. Я благодарен ей за это и хочу как-то отплатить. Путешествие это было странное. Вы не правы, когда говорите, что богов нет. Они там есть. Не знаю, боги, или демоны, или что там еще… В общем, я обнаружил там много ценностей. Меня все расспрашивали, где я их нашел — в Исе? Если и там, так что из этого? Ведь Арморика очень древняя страна, и сокровища могут там лежать еще с тех времен. Можно сказать, что это моя тайна, и говорить я о ней не буду.

— У римлян на этот счет может быть другое мнение, — сказал Руфиний.

Эвирион поднял на него глаза.

— Что вы хотите этим сказать?

— А как ты сам полагаешь? Ну, ладно, приехал ты в Гезокрибат, да? С богатым грузом. Корабль вдруг купил. А кто ты, собственно, такой? Ты ведь даже не римский гражданин. Если об этом пронюхает губернатор, он сразу пойдет по следу. Тебя обвинят в пиратстве.

— Я закона не нарушал!

— Тебе нужно это еще доказать, дружок. Начнется расследование, пойдут сплетни о Нимете. О том, что она где-то несколько месяцев скрывалась.

Эвирион уронил чашку. Вино вылилось в тростник. Он вскочил на ноги:

— Так вы что, побежите к ним с вашей историей?

— Никогда, — вздохнул Руфиний. — Неужели ты не можешь отличить предупреждение от угрозы? Тут же, как бык, несешься с обвинениями. Я просто пытаюсь рассуждать логически. Тебе это и самому надо было сделать.

Эвирион тяжело дышал. Руфиний улыбнулся.

— Позволь мне поговорить с Грациллонием, — предложил он. — Мы поговорим с ним без свидетелей. А потом — с тобой. В его интересах эту историю не разглашать. Тебя же ему останавливать не с руки, потому что ты можешь помочь и ему, и колонии. Мы с тобой единомышленники. Признай это.

— Вы… хотите думать… и за него?

— Думаю, эти мысли уже приходили ему в голову. Но у него и других забот полон рот. Ему нужна помощь. Мы все должны ему помогать, и ты — не в последнюю очередь.

Руфиний переплел пальцы.

— Садись, — уговаривал его Руфиний. — Выпей еще чашечку. Понимаю, я тебя огорошил. Нам нужно составить план действий. Вот, например, думал ли ты о пиратах? Саксы и скотты придут непременно, попомни мое слово.

— Это вопрос новичка. — Тем не менее вопрос этот оказал тонизирующее воздействие на Эвириона. — Корабль большой и быстроходный. Команда будет большой и хорошо вооруженной. Варваров встретим, они нам только хвост покажут. К тому же на море они редко атакуют. На земле им и легче, и добыча больше.

— Вот оно как, — кивнул Руфиний, который прекрасно был обо всем осведомлен. — Это наводит меня на мысль… Но пока об этом говорить не будем. Садись. Выпьем, поговорим и еще выпьем. Человека не узнаешь, пока с ним не выпьешь.

III

Теплый свет зажженных свечей приобретал нездоровый, гнилостный оттенок, попадая на лицо и руки девушки, лежавшей на кровати: настолько бледна она была. Лишь волосы, разметавшиеся по подушке и мокрыми прядями прилипшие к изможденному лицу, сохранили огненный цвет. Слабое пожатие холодных, тонких, словно соломинки, пальцев.

— Я сейчас уйду, а ты спи, — сказал Грациллоний, ощущая полную свою беспомощность.

— Спасибо, что навестил, — прошептала Нимета.

— Да что ты, я буду приходить при первой возможности. И завтра приду. Только выздоравливай. — Он постарался улыбнуться. — Это мой приказ, слышишь?

— Да. — Она глянула на выпуклость, выпиравшую из-под простыни. — Если она мне позволит.

— Что?

— Вон та огромная пиявка. Она еще не до конца раздулась.

— Молчи, — сказал он ошарашенно. Нельзя с такой ненавистью говорить о будущем ребенке. Это не по-христиански. Ребенок ни в чем не виноват. И ему следует со смирением принять своего внука.

Нимета яростно замотала головой:

— Если бы я могла избавиться от него…

С другой стороны над постелью склонилась высокая, одетая в черное фигура. Руна прикрыла рот девушки.

— Молчи, — повторила она. — Не гневи… богов.

— Спокойной ночи. — Грациллоний поцеловал влажный лоб, повернулся и вышел из комнаты вместе с Руной. Дочь проводила их взглядом до дверей.

В атриуме Грациллоний взял из рук прислуги свой плащ. Руна жестом приказала служанке удалиться. Когда они остались вдвоем, он заговорил по-латыни:

— По-моему, с тех пор, как я видел ее в последний раз, она выглядит получше.

Темноволосая голова согласно кивнула.

— И мне так кажется. Если бы не этот болван врач…

— Да? Я слышал, что вы его прогнали…

— Он собирался пустить ей кровь, и это после того, как судороги чуть не погубили ребенка. Нет, я прописала ей покой и питание, а теперь предсказываю, что она скоро пойдет на поправку.

Грациллоний посмотрел ей в глаза.

— Выкидыш был бы освобождением, — сказал он.

— Да. Сознаюсь, я на это надеялась. Ради Ниметы и ради… вас.

— С самого ее возвращения она выглядела все более больной, вы согласны?

— Да. Мы должны делать все, что в наших силах, для них обоих. Теперь не старые времена, когда родители могли выбросить нежеланное дитя на улицу.

Он помолчал.

— Вы были настоящим другом, — сказал он. — И я до сих пор удивляюсь, почему.

— Вы так и остались нашим королем, несмотря ни на что. Без вас мы ничто, мы просто все погибнем. — Чуть заметная улыбка заиграла на ее тонких губах. — Кроме того, вы весьма привлекательный мужчина.

Смутившись и слегка встревожившись, он накинул на плечи плащ:

— Мне пора идти.

Она уже не улыбалась.

— У вас сегодня был трудный день. Может, мне проводить вас до Конфлюэнта?

— Что? Да нет, спасибо. В этом нет нужды. Вы сегодня тоже устали, но не будем об этом говорить, ладно? Спокойной ночи. Завтра я еще раз загляну. — Он поспешно вышел.

«Да, она удивительная женщина, — подумал он. — Холодная и прямая, но для бедного моего ребенка она, как мать. Сегодня она вдруг повернулась ко мне другой стороной».

Тишину нарушал лишь стук его собственных шагов да журчание и плеск Стегира. Дневное тепло пока не ушло, однако к нему примешались первые струи прохлады, вливавшиеся в легкие вместе со слабым запахом цветущих растений.

За спиной остался загородный дом, белый, как привидение. Впереди маячили темные строения нового города, а далее, за рекой, раскинулись бескрайние поля, с восточной стороны, однако, дорогу им преграждал лес, который можно было бы сейчас не разглядеть, если бы не полная луна, прихотливо разбросавшая на нем круглые серебристые пятна и осветившая вершины деревьев. Луна только-только всходила и поэтому казалась огромной. Возле нее зажглись первые звезды.

Полнолуние, первое после весеннего равноденствия. С тех пор, как погиб Ис, прошло больше года, но королевы исчисляли время по луне, и сегодня исполнилась лунная годовщина со дня их смерти.

Какая тишина! Казалось, год назад не было ни ветра, ни бушующего моря, словно ему приснился кошмарный сон, но в таком случае и все остальное должно быть нереальным — Дахилис, Бодилис, Форсквилис, Дахут… нет, лучше не думать о ней, измученной и обманутой. Он позовет ее мать, Дахилис. Пусть станцует под луной и споет ему песню. Он не заплачет.

Грациллоний сжал кулаки, так, что ногти впились в ладони. Ему предстоит столько работы, что не мужское это дело — гневаться на богов. Надо успокоиться, наполнить легкие воздухом, напоенным ароматом цветущего кизила, и представить себе, что он слышит ее пение. Она играла на маленькой арфе…

Он остановился. По позвоночнику пробежала дрожь. Прямо перед ним, возле реки, росли заросли кизила. Ветви его под луной казались покрытыми снегом. Вот оттуда и раздавалась музыка, звучал чистый молодой голос.

«Дахилис, я не испугаюсь!»

Музыка оборвалась. Послышался шорох платья, торопливые шаги. И вышла она, длинные распущенные волосы, словно силок для лунного света. Он узнал эти тонкие черты. Почувствовал внезапную слабость. Колени подогнулись, он зашатался.

Но это была всего лишь Верания, дочь Апулея. Она привыкла называть его дядя Гай. Сейчас она показалась ему лесной феей, одной из тех, что порхали по ночам вокруг священного пруда в Нимфеуме. Всего лишь Верания. Он овладел собой.

— Что ты здесь делаешь? — почти закричал он.

Она встала перед ним, прижимая к груди арфу, как талисман. Глаз, однако, не отводила.

— Прошу прощения, если испугала вас, сэр. — Голос ее слегка дрожал. — Мне не спалось.

— Нехорошая ты девчонка. Разве можно ходить по ночам одной? — отчитал он ее.

— О, но ведь здесь все спокойно. Вы делаете все для нашей безопасности.

— Ха! — Тем не менее слова ее смягчили душевную боль. Во всяком случае, она дала ему повод. — Ты глупый, непослушный ребенок. Родители, конечно же, понятия не имеют, что тебя нет дома.

Она опустила голову. Беззащитность всегда трогала его. Он откашлялся.

— Хорошо, я провожу тебя домой, и если ты проскользнешь незаметно, не разбудив домашних, то они и не узнают. Но прежде ты должна обещать, что никогда больше этого не сделаешь.

— Прошу прощения, — повторила она. Ее было почти не слышно. — Я обещаю.

— А сдержишь обещание?

Она подняла удивленные глаза:

— Я не могу нарушить обещания, данного вам.

— А! Гм. Очень хорошо. — Странно, но ему не хотелось идти домой, в хижину, куда не проникал лунный свет. К тому же сначала нужно успокоить девочку. — Что ты такое пела? — спросил он. — Вроде я такой песни раньше не слышал.

Она крепче прижала к себе арфу.

— Песня… это моя. Я их сочиняю.

— Вот как? — Он знал, что она музыкальна (лицо отца светилось от гордости, когда по его просьбе она пела для гостей), но он не знал, что кроме способностей к рисованию и рукоделию она может еще и сочинять музыку. Она была очень застенчива.

— Молодец.

Грациллоний потер подбородок. Это движение успокаивало его, так как прикосновение к бороде напоминало ему поглаживание домашнего животного.

— А мелодию ты откуда взяла? Она не похожа ни на римскую, ни на галльскую. Больше напоминает музыку Иса.

— Я этого и добивалась, сэр.

— Да? Ну-ну. — Ему ничего не оставалось, как обратиться с просьбой. Слова были на латинском языке. Наверное, детский лепет, зато голос у нее очень приятный. — Может, ты споешь для меня?

— А вы хотите? — В голосе ее звучало беспокойство. — Она печальная. Поэтому мне и не уснуть.

Потом, после того как он распрощался с ней, пожелав спокойной ночи, уже лежа в кровати, он подумал, не знала ли она, куда он ходил, и не поджидала ли его специально. Он сразу почувствовал, что она, хотя и побаивалась, но очень хотела, чтобы он послушал ее пение.

— Давай, — настаивал он.

Она встала под белыми цветами кизила и, ударив по струнам, извлекла из них серебристый аккорд. Сначала она пела тихо, а потом осмелела. Слова песни, по неизвестной ему причине, долго не давали ему уснуть.

Я помню Ис, хотя там и не была я, Не видела я стен, летевших к небесам. Зато бродить любила по высокому причалу, Мой грустный призрак в сумерках не раз встречался вам. В моих мечтах жила всегда там, Где я смеяться так любила лишь с тобой. Теперь же Ис погублен безвозвратно. Горюю я, и слезы катятся рекой. Любила я смотреть, как солнце восходило, И знала, что гонца послали в Рим. А путь его назвать нелегким можно было — Поскольку вел он сквозь огонь и дым. В вечерний час, располагающий к молчанью, Любила слушать я сказания про Ис. И блекли перед ними все преданья, Заставившие душу камнем падать вниз. Я помню Ис, хоть там и не бывала. Печальны даже волны в тех местах. Но я хочу, пусть нас осталось мало, Чтобы покинул наши души страх. Я помню Ис, хотя там и не была я, Не видела я стен, летевших к небесам. Зато бродить любила по высокому причалу, Мой грустный призрак в сумерках не раз встречался вам. IV

В канун Пасхи стояла ясная погода. Пахотные поля окутались зеленой дымкой, разворачивались листья; блестели реки, сбегая к морю; воздух оглашало птичье пение. На крыльце церкви собралась толпа, бедно одетая, но радостно спокойная.

Юлия, дочь Грациллония, и сама не знала, что сейчас чувствует. После поста девушка испытывала легкое головокружение, ведь обычно на аппетит она не жаловалась. Богословие, молитвы, обряды жужжали у нее в голове, как пчелиный рой. В какие-то мгновения люди, тесно ее обступившие, казались ей стоявшими очень далеко, а лица их — лицами незнакомцев.

Так как это была обычная церковь, а не собор, здание не могло вместить одновременно всех новообращенных. Их запускали в помещение по очереди. Для соблюдения порядка поставили дежурных. В церковь входили по одному. Сначала шли дети, потом мужчины, и в последнюю очередь — женщины. Время тянулось бесконечно. Юлии казалось, что она здесь уже несколько столетий. Ничего не менялось, лишь ноги ее болели все сильнее.

С запада солнечные лучи, проскользнув между домами, брызнули на светловолосую голову и загорелись огнем. Это поднимался по ступеням Кэдок Химилко. Юлию охватила слабость, сменившаяся почти непереносимой радостью. Может, это ангелы пролетели? Наступил день ее спасения.

Люди подвигались. Она стояла сейчас первой в женской очереди. Услышала, как выкликнули ее имя, увидела кивок дьяконицы. Все казалось нереальным. Она спотыкалась, плыла, ангельские крылья бились в голове.

Став епископом, Корентин пристроил к каменной стене церкви баптистерий. Деревянная пристройка эта была маленькой, но добротной. Он и сам в свободное время принимал участие в строительстве. Быстро набрал штат: священников, дьяконов, дьяконицу. Часть людей приехала из Тура (ранее они служили у Мартина), остальных рекрутировал среди местных жителей. Он вынашивал планы строительства новой, большой церкви на территории Конфлюэнта, благо место позволяло.

Но до исполнения задуманного было еще далеко: прежде надо было, чтобы колония, с Божьей помощью, выросла и окрепла.

В маленькой темной комнате пахло затхлостью. Посвящение Юлии отличалось от посвящения Кэдока: ведь она была женщиной. Купель стояла за занавеской, чтобы священник не видел женской наготы. Тем не менее, когда с помощью дьяконицы девушка разделась, лицо ее полыхало. Подсказки не понадобилось, и она трижды воскликнула:

— Изыди, сатана!

Затем опустилась в купель. Это был не прекрасный каменный бассейн, о котором ей доводилось слышать, а большая деревянная бочка. Святая вода, доходившая до талии, некоторое время волновалась, потревоженная ее погружением, а потом успокоилась. Юлия опустила голову. В Исе люди не стеснялись своего тела, но Ис лежит теперь на морском дне.

Гулко загремел голос священника:

— Веруешь ли ты во Всемогущего Господа, Отца нашего?

— Да, — выдохнула она. — О да.

Дьяконица зачерпнула первый ковш воды, подала священнику и направила его руки, чтобы он вылил воду на Юлию. Ей вспомнился ручей, с веселым журчанием падавший в пруд, и скульптура Белисамы.

— Веришь ли ты в Иисуса Христа, Сына Божьего, родившегося от девы и пострадавшего за нас?

— Да.

— Отрекись от всего языческого. Позабудь о нем навсегда.

На голову и на сердце вновь полилась вода искупления.

— Веришь ли ты в Святого Духа, святую Церковь, прощение грехов и воскрешение?

— Да. Прости, Господи, мне грех непонимания. Верую. Пусть вода очистит меня.

Рука подтолкнула ее вперед. Поднялась на ступеньки, вода стекала с тела. Сейчас священник совершит помазание. Дабы соблюсти пристойность, дьяконица обняла ее — небрежно, потому что очень устала, — и помогла одеться. Церковь в качестве подарка выдала ей чистую белую одежду.

Захватив старую одежду, вышла в вестибюль. Ранее ей доводилось бывать здесь, когда из-за закрытой для непосвященных двери доносились невнятные звуки проходившей там службы. Сегодня и она примет участие в таинстве.

Корентин ждал ее.

— Благословляю тебя, дочь моя, — сказал он и осенил ее крестом. Он был похож на статую, выкованную из железа, хотя весь этот день провел на ногах. Тем не менее, когда он быстро зашептал ей на ухо, в словах его она почувствовала горечь.

— После того, как все закончится, ступай домой и проси отца, чтобы и он пришел. Если любишь его, сделай это.

В церкви негде было яблоку упасть. Повсюду горели лампы и свечи. Исходивший от них жар, запахи ладана и разгоряченных тел делал воздух чрезвычайно тяжелым. У Юлии кружилась голова, она чувствовала опьянение. А что-то будет с ней, когда она вкусит Хлеб и Вино?

Гул голосов. В церкви находилась группа христиан со стажем. Они стали легонько обнимать новообращенных и прикасаться к ним губами.

Потом новообращенные стали целоваться друг с другом. Неожиданно Юлия оказалась в объятиях Кэдока. Глаза его сияли. Он прижался губами к ее рту.

— Эй, ну как, достаточно, или еще немного? — спросил язвительный голос по-исански. Пара разомкнула объятия. Рядом с ними стоял Эвирион Балтизи. — Я тоже готов приветствовать сестру — целомудренно, — подчеркнул он. Кэдок покраснел. Взгляд его был далек от доброжелательности. Эвирион посмотрел на него чуть насмешливо. Затем подошла еще одна женщина, а за ней — другая, и толпа отодвинула их друг от друга.

V

До потопа Тера жила в стороне от моря. Держала овец и совершала культовые обряды по желанию немногочисленного населения. Она сразу поняла, что в Аквилоне будет чувствовать себя не на месте. Тера, как и большинство уцелевших жителей Иса, подыскала для себя и своих четверых детей место на ферме. Но, в отличие от прочих, не переехала в Конфлюэнт, а осталась там, где была. Земельная собственность эта принадлежала Друзу: он сам расчистил себе этот лесной участок. Бывший солдат был христианином, но не ортодоксом: он не считал грехом держать у себя язычника. К тому же Тера была хорошим, крепким работником, да и дети ее — два мальчика и две девочки — делали все, чего можно было ожидать от них в их нежном возрасте.

В Пасхальное утро они остались на ферме впятером, если не считать охранника-язычника. Остальные поехали в город на церковную службу и должны были остаться на празднество.

Дети оторвались от игры и, бросившись к ней, закричали, что к ним идет путник. Тера, мирно дремавшая на скамье возле дома, поднялась, обошла стену и посмотрела в южном направлении. Над полями, где в рост пошли зеленые побеги, вздымались снежные вершины гор. Овцы щипали молодую траву. За спиной Теры тысячью оттенков зелени переливалась целина. Защитная стена окружила дом фермера и хозяйственные постройки с толстыми стенами под соломенной крышей. Тера с детьми спала на сеновале. Территорию эту считала своей и защищала угрозами, а однажды — и вилами.

Аквилона было не видно: до него отсюда несколько миль к юго-востоку. От фермы расходились дороги — вернее, тропинки, — протоптанные ногами, копытами, колесами. По одной из них шел сейчас враскачку человек мощного сложения, с черными бородой и волосами, тронутыми сединой. В руке он держал копье, служившее ему посохом. На поясе у него был нож, а на плечах — боевой топор. По его внешнему виду охранник заключил, что это не разбойник, и пропустил человека.

Друз, как и большинство зажиточных галльских землевладельцев, держал собак. Они почувствовали приближение чужака и залились лаем. Огромных злых собак держали взаперти, иначе они растерзали бы незнакомца на куски. Теру, однако, они знали, и замолкли, повинуясь ее команде.

— Маэлох! — узнала она и поспешила к нему навстречу, обеими руками схватила его руку. — Какими судьбами?

— Да так, не сиделось на месте, — ответил моряк. — В этот день для таких, как я, нет пристанища. Ни в Аквилоне, ни в Конфлюэнте. Король тоже оседлал жеребца и подался куда-то.

— Ну, а ты решил навестить друзей? Добро пожаловать. Уверена, хозяин не пожалеет тебе кружку эля.

— Да, пыль в глотке он наверняка промочит. Эй, вы там, — Маэлох улыбнулся детям. Двое старших прижались друг к другу, а младшие спрятались за материнскую юбку. — Да вы наверняка ждете входной платы. Ну а как вы смотрите на это? — Огромная рука опустилась в карман и вынырнула с ворохом конфет.

— Да у тебя ухватки как у богача, — сказала Тера.

Маэлох нахмурился:

— Богач дал бы золото. Может, когда-нибудь и придет такой день.

А в кухне с глиняным полом он сказал, держа в руке кружку:

— У меня к тебе разговор.

— Я уже догадалась, — ответила Тера. — Если ты еще не до конца стоптал ноги, пойдем в лес. Там нас никто не услышит, разве что эльфы.

Он посмотрел на нее внимательно. Она стояла перед ним в штопаном платьишке из грубой материи, босая, но сильная и плотная. Смотрела бесстрашно. Копна выгоревших на солнце волос обрамляла круглое курносое, довольно моложавое лицо. Глаза у нее были маленькие, но ярко-голубые. Глядя на нее, никто бы не догадался, что она знакома с заклинаниями, привидениями, эльфами и, может быть, даже с древними местными богами.

— Да, — подтвердил он, — хочу тебя кое о чем спросить.

Он осушил кружку. Тера дала распоряжения старшему мальчику, и они отправились.

— Да я мало что знаю и могу, — предупредила она Маэлоха. — Куда мне до королев, да и их могущество в последние годы поубавилось. Ну что, я гадала на тиссовых прутьях, жертвоприношения совершала, сны видела, иногда они сбывались.

— Это мне известно. Ну, а после наводнения ты вроде этим не занималась?

— Ни-ни. Разве только заговаривала, амулеты давала, предсказания делала по ветру, воде или звездам. Ну, что я могу? Разве посмею?

Оставив позади расчищенный участок, они вошли в лес. Тропа, что вела к Стегиру, огибала массивные корни и замшелые камни. По обеим ее сторонам росли кусты, кроны деревьев, смыкаясь, образовывали крышу над головой, солнечные лучи, пробиваясь сквозь нее, рисовали на стволах яркие веснушки. Было душно. Стонали голуби, отсчитывала годы кукушка.

— Нимета, думаю, осмеливается, — продолжил разговор Маэлох.

— Эта дикая дочка короля? Я что-то слышала.

— Ей в лесу строят дом. По ее желанию, но Граллон разрешил. Он об этом помалкивает. Никому ничего не рассказывает, и мне — тоже.

Тера схватила его за руку. В хрипловатом ее голосе послышалось сочувствие.

— Ты о нем беспокоишься?

— Он мой король. Да и твой тоже… Ты за ней приглядывай, ладно?

— Как же я могу?

— Да ты что-нибудь придумаешь. Много ли найдется женщин, что устояли перед Корентином?

Они шли дальше.

— А ты почему сопротивляешься? — спросил он.

Она смотрела перед собой.

— Да не знаю. Я об этом и не думала, — ответила она тихо. — Словно меня в стадо хотят загнать. Он, конечно, пастух добрый, но я родилась свободной.

— А Бог — твой отец? Так вроде говорят.

Она рассмеялась:

— Да моим отцом мог стать любой, кто приглянулся бы моей матери. Так же и мои сорванцы. Догадаться, я, правда, могу. — И, сделавшись серьезной, продолжила. — Я три раза видела Кернунноса. Рога под луной так и блестели, а однажды… правда, может, то сон был, наверное, я коноплей надышалась. — Она загрустила. — Это духи тех, кто были когда-то богами. Дети-то мои точно станут христианами. Иначе одногодки их засмеют. А зачем им страдать?

— А ты подождешь?

— Пока подожду.

— А разве не страшно состариться одной?

Они подошли к берегу реки и остановились. Журчавшая вода была такой прозрачной, что они видели и камни на дне, и стремительных рыб. Много лет назад здесь свалилось дерево, частично рассыпавшись в труху. Ствол оброс густым мхом. Тера и Маэлох уселись на то, что осталось от дерева.

— Да и ты, парень, рискуешь остаться один, — сказала она. — Граллона не хочешь бросить?

Он потянул себя за бороду:

— Н-нет, боги между нами никогда не вставали.

— А ты все еще поклоняешься тем Троим, что из Иса?

Он почувствовал насмешку и покачал головой:

— Нет, после того, что они сделали…

— И я тоже. Да ведь мы, сельские жители, ездили в город лишь по базарным дням, так что боги эти для нас чужие.

У нас всегда свои были боги, галльские, и те же боги были у древних людей. Теперь ты…

— Богов у меня больше не осталось, — еле выговорил он. — Я мог бы и христианство принять, но тогда бросил бы души, что лежат на дне морском. Понимаешь? Те, которые возил на Сен. Как же они тогда? Кто вспомнит о маленькой королеве Дахилис и вспомнит ее счастливый смех и танцующие ножки? Кто зажжет факел в канун Луны Охотника? Ведь наши мертвые должны найти дорогу к тем, кого они любили. Вот я и должен им помочь.

Она схватила его за руку:

— И я тоже, если позволишь. А у меня есть боги, которых хватит для обоих.

Он повернулся к ней.

— Я уже думал об этом, девочка, — прорычал он.

— И я тоже, — повторила она.

Мох призвал их к себе.