Прочитайте онлайн Собака и Волк | Глава седьмая

Читать книгу Собака и Волк
3016+1305
  • Автор:
  • Перевёл: Н. Омельянович
  • Язык: ru
Поделиться

Глава седьмая

I

Над поверхностью океана поднимались туманы, заслоняя собой красный диск солнца, подошедшего к мысу чуть ли не вплотную. Небо было серым, а на востоке, над холмами, почти черным. В долине разгуливали тени. Скалы, окаймлявшие бухту с двух сторон, грозно насупились. Ветер, пропахший морскими водорослями, носился между ними взад и вперед, как угорелый. Чуть дальше от береговой линии прибой умерял его резвость.

— Давай еще разочек, — умолял Эвирион. — Только раз, пока отлив. А завтра мы отсюда уйдем.

Нимета покачала головой. Разметавшиеся волосы казались особенно яркими по сравнению с белизной лица. Огромные глаза смотрели с тоской. Запахнув плотнее тунику, она старалась укрыться от ветра.

— Нет, — тонким голосом отозвалась она. — Мы и так уже много собрали. Мы дерзнули на большее, а это не годится ни в том мире, ни в этом.

— Если мы сейчас найдем что-то крупное, то будем не просто обеспеченными, а богатыми. Могущественными. Сможем делать все, что пожелаем, для наших людей, Нимета, и для наших богов.

«Кем бы они ни оказались». — Этого Эвирион уже вслух говорить не стал.

— У меня нехорошее предчувствие. Похуже, чем этот ветер. Ветер из будущего. — Нимета подождала, пока не завладела полностью его вниманием. — Ты поверил, что я смогу найти потерянные сокровища. И я их нашла. Теперь ты должен поверить мне, когда я говорю «Стоп». Лучше, если мы уйдем отсюда немедленно. — Она кивнула головой на амфитеатр, что был за спиной. Там они и укрывались предыдущие трое суток, с тех пор как пришли в Ис. — Мы можем спать в одном из этих заброшенных домов над долиной. Правда, сначала надо замести следы. — Это было не так просто. У них был два тяжело нагруженных мула. Эвирион заработал их, работая в Озисмии на местного фермера. Животные были престарелые и слабые, поэтому хозяин не слишком о них пожалел.

Он положил руку на эфес меча:

— Чего ты боишься?

— Не знаю. Просто у меня предчувствие. И оно час от часу становится все ощутимее. — Она посмотрела в сторону Аквилонской дороги, что вела в Аудиарну.

Он же прищурился на запад. Начинался прилив, однако пройдет еще несколько часов, прежде чем он подберется к развалинам. Правда, до этого, — прикинул он, — все затянет туманом. Если уж делать что-то, то делать это надо немедленно или на следующий день. Жаль: он пообещал ей, что они отправятся с первыми лучами солнца.

Слишком уж легко дает он обещания. Его родной и любимый город стал теперь жутковатым местом, даже сверхъестественным. Несколько раз ему казалось, что он видит что-то белое, которое не то плавает, не то танцует в волнах среди скал. До него доносились обрывки песни, соблазнительной и пугавшей одновременно. Нимете он об этом ничего не сказал. Она, по всему видать, и так была сама не своя. А про себя он решил, что это обман зрения, иллюзия. Всего лишь игра ветра и воды.

— А я думал, что самое опасное место вон там, — сказал он. И в самом деле, карабкаться через каменные обломки, скользкие под мокрыми водорослями, наступать на битое стекло, раздвигать все это месиво и ползти вниз — занятие не из приятных. Правда, еще хуже, когда тебе встречаются человеческие кости, а то и череп с приставшими к нему влажными волосами. Быть может, ты танцевал с ней когда-то, сжимал эти руки, а, может, и целовал этот рот.

Но были там и драгоценные камни, и благородные металлы. Еще не одна сокровищница откроется им, надеялся Эвирион. Драгоценности надо искать в руинах, там, где были когда-то дома. Их разбросали потоки воды и обрушившиеся камни. Если бы не Нимета с ее уникальным даром, на поиски того, что им удалось собрать за три дня, у него ушел бы месяц. Однако далось им это нелегко. Час за часом до самой темноты или до прилива, делавших дальнейшую работу невозможной, они оплачивали каждую находку тяжким трудом. Потом тащили мешки с драгоценным грузом к амфитеатру, заглатывали холодную пищу и проваливались в сон, омраченный кошмарами.

Эвириону казалось, что боги насмехаются над ним. Все три бога Иса: Таранис-Громовержец, Белисама-Мать, Лер, Морской Властелин, свергнутые с трона, бездомные, превратившиеся в злых троллей. Он изо всех сил противился этим мыслям, но они подтачивали его, словно море, подтачивавшее основание города. Ну, ладно, пусть не боги в том виноваты, тогда здесь притаился кто-то, ненавидевший все человеческое.

Внезапная вспышка гнева спалила и сомнения, и усталость. Он не сдастся. Хотя бы жестом докажет, что он мужчина.

— Ладно, оставайся здесь со своими бабьими страхами, — выпалил он. — А я пойду в последний раз.

Потрясенная, она уставилась на него.

— Без меня?

— Это уж как тебе пожелается. Половина государственной казны находилась в базилике. Вот туда-то я и отправлюсь.

Он круто повернулся и пошел к воротам. К ним были привязаны мулы, мирно щипавшие траву. В подворотне хранились ящики для добычи (сам, он, правда, это слово не употреблял), а также мешки и лопаты, кирки и ломы. Схватив инструменты, он зашагал по широкой тропинке, что вела к дороге Аквилония. Между плитами, вымостившими дорогу, начала прорастать трава.

Сквозь шум ветра и прибоя он услышал быстрые шаги. Оглянулся. Нимета торопливо шла за ним. Длинные голые ноги мерцали в сумеречном свете. В левой руке она несла лом, в правой — раздвоенную ветку с нанесенными на нее значками. С помощью этой лозы она находила место, где следовало копать.

— Ну что, решила пойти? — Он сам удивился нахлынувшей на него радости.

— Мне… не хотелось бы… оставить тебя там одного, — ответила она срывающимся голосом.

«Наверное, сама побоялась остаться одна на берегу», — подумал он, но вместо этого сказал:

— Да мы быстро… ведь скоро стемнеет. Найдем мы что-нибудь или нет, вернемся назад, разожжем костер, сварим обед. У нас еще осталось немного вина. Отпразднуем.

На губах ее задрожала слабая улыбка.

В нем зашевелилось желание. Она была привлекательна: худощавая, девушка-подросток… юная кровь била в ней ключом. В эти холодные ночи они спали рядом, и ему очень трудно было сдержать свое обещание. Может, потом, когда они будут в безопасности…

Прибрежная полоса была не так густо усеяна обломками. Оттого, что ценности почти не встречались, Эвирион предположил, что тут похозяйничали пираты. Крепостная стена больше не защищала территорию, и море подмывало основание из песчаника, унося кусок за куском. Вырытые в склонах пещеры начали обрушиваться. Каждый раз, как это происходило, в яму падало не только то, что находилось сверху, случалось что-то вроде землетрясения, и обрушение распространялось на большие расстояния. Глубина моря достигала здесь десяти-двенадцати морских сажень. Морские течения подхватывали куски мертвого города и тянули на дно. Через несколько десятилетий, — думал он, — здесь ничего не будет. Разве только то, что располагалось высоко над уровнем морем. Амфитеатр, маяк, некрополь, одинокое надгробие на мысе Рах и что еще? И от маяка почему-то осталась лишь половина…

Юноша и девушка карабкались по обломкам, бывшим когда-то Верхними воротами воротами. С обеих сторон поднимались обломки стены, словно гнилые зубы в челюсти. Дорога Лера лежала в руинах: камни, колонны, пока еще удерживавшие вертикальное положение, почти рассыпавшиеся статуи. То же самое было и справа, и слева, и далеко впереди. В некоторых местах обломки образовывали высокие холмы, в других — все рассыпалось в песок. Блестели мокрые водоросли, над головой кружили черные бакланы. Свистел ветер.

Форум был довольно широк, поэтому частично свободен от обломков. В нижней чаше фонтана плавали черепки разбившихся верхних чаш. Их колебал ветер. Базилику пока можно было узнать. Сохранилось несколько колонн, а вот портик смешался с горной породой. Крыша провалилась, но стены, хотя и сильно покореженные, еще стояли. До сих пор с помощью Ниметы Эвирион старался подобрать то, что легче было откопать. Сейчас им предстояло очистить пространство перед дверью, ведущей в сокровищницу. В случае удачи они за оставшееся время успеют это сделать.

Нимета нервно вздохнула.

— Тихо. Ты слышишь? — шепнула она.

Он, прищурившись, посмотрел в указанном ею северо-западном направлении. В нижнем городе, как мрачном колодце, перекатывались волны — вперед, назад, опять вперед и вверх. Видеть он их не мог, потому что стоял сплошной туман, зато слышал их рев и громыхание камней. И… голос? Песня?

О, утомленный путник…

— Нет! — ответил он, громче, чем хотел. — Это всего лишь ветер, вода да крики чаек. Пойдем. Нам нужно торопиться.

Он повел ее вокруг здания. С той стороны начиналась дорога Тараниса. Поднялись по ступеням. Бронзовая дверь, как он уже успел заметить, висела на петлях. За ней поднималась гора мелкого мусора. Ни тяжелых камней, ни потолочных балок там не было. Да и высота этой кучи была около трех футов. Нимета остановилась, отставила лом, взяла обеими руками лозу и, закрыв глаза, беззвучно зашевелила губами.

Он предполагал, что конец лозы поднимется и укажет куда-то вперед, но этого не случилось, и он оживился.

— За работу! — воскликнул он с жаром.

Нимета испуганно вскрикнула.

Эвирион уронил лом и обернулся. Из-за угла здания вышли четверо мужчин. Все они держали наготове оружие.

Тот, что шел вперед, скомандовал на латыни:

— Окружай их.

Остальные прыгнули: один справа от него, два других — слева.

Эвирион обвел их взглядом. Это были грубые, грязные мужчины, одетые в заношенные, давно не стиранные туники и бриджи. На поясе у каждого висел нож. Вожак, с черной бородой и сломанным носом, напоминал на медведя. В руке он держал короткий топор. Приятели его были послабее (видимо, досыта есть им не приходилось), но вид у них был такой же устрашающий. У этих в руках были копье, алебарда и дубинка, утыканная гвоздями.

— Кто вы такие? — спросил Эвирион на их языке. «Не спрашивать же об их намерениях», — пронеслось у него в мозгу. Таких людей ему уже приходилось встречать. Люди без роду, без племени, промышлявшие на берегу.

Вожак ухмыльнулся:

— Уллус из Аудиарны к вашим услугам. А вы, сэр, и эта юная госпожа?

— Мы здесь по праву. А вот как вы посмели явиться на нашу территорию и осквернять гробницы? Убирайтесь, пока вас боги не покарали!

Уллус загоготал, и Эвирион почувствовал подступающую тошноту. Приятели бандита тоже не дрогнули и смотрели так же злобно.

— С какой это стати? У нас на эту территорию столько же прав, сколько и у всех прочих, — сказал Уллус. — Здесь скоро будет полно народу. Мы-то думали, что нам первым пришла в голову эта идея, а тут вдруг видим ваши следы, а потом и животных, и добычу. — Радостное возбуждение нарастало. — Спасибо, что избавили нас от лишней работы.

Нимета подняла лозу. Она дрожала, и дрожал ее голос.

— Я ведьма. Уходите. Или я прокляну.

Ее школьная латынь ободрила пришельцев. Уллус облизал губы.

— Скоро ты почувствуешь себя по-другому, — сказал он. — Мы с мальчиками знаем, как надо обламывать молодую кобылку.

Эвирион выхватил меч.

— Я моряк Иса, — заявил он. — А вы, говорите, из Аудиарны? Это морской порт. Вы понимаете, что я имею в виду. Только подойдите, и я убью вас.

На радостях Уллус даже не разозлился. Топор его рассек воздух.

— Я вашего брата знаю! Вернее, знал, пока Бог не покарал вас за ваши грехи и гордыню. Священник давно говорил, что это случится. Вот вы знаете, каково всю жизнь быть бедным, чернорабочим, докером, бегать на посылках, работать, пока не свалишься, есть пищу, от которой свиньи отказываются, а заработки… шиш? А уж про кнут и говорить нечего! А ваши корабли тем временем идут себе мимо, а на палубе вы, в золоте и шелках. Хорошо, теперь с этим покончено, парень. Те, кто был наверху, опустились на дно, и наоборот. Согласно учению Христа, требуем свою долю. Ну-ка, опусти клинок и спускайся к нам, только медленно. Веди себя хорошо. Понял?

Эвирион понял. Так они его не отпустят. Они знали, что он может схватить мулов и удрать вместе с добычей. Так что в лучшем случае они его свяжут, выместят на нем свою злобу и уйдут. Но скорее всего, для собственной безопасности, перережут горло и бросят на прокорм угрям. А что до Ниметы…

Драться он умел. С любым из них он легко бы справился. Но их было четверо, и у двоих было серьезное оружие. В груди у него запричитала сорванная струна. Он стал инструментом, на котором играла Белисама в образе Дикой Охотницы.

Эвирион склонился к девушке. Взгляд у нее был отрешенный. Лицо мокрое. Туман не мог бы так увлажнить его. Он слышал ее прерывистое дыхание.

— Послушай, — прошептал он ей на языке Иса, — я сейчас нападу на них. Ты беги налево. Спрячься в развалинах. Когда стемнеет, иди в горы. Ты меня слышишь?

Он мог бы с тем же успехом разговаривать с попавшим в ловушку зайчиком.

— Ты мне не сможешь помочь, — сказал он. — Иди домой. Расскажи им, что случилось. Попробуй околдовать их, если можешь. Помни меня, Нимета. Иди.

— Ну, ты идешь, или нам тебя привести? — заорал один из бандитов.

— Проще всего запустить в него камнем, — громко сказал Уллус.

— Йа-а-а! — заорал Эвирион и бросился вниз.

Увидел открывшиеся в удивлении рты. Ударил мечом.

Топор Уллуса встретил меч в воздухе и отвел в сторону. Эвирион еле удержал его в руке. На плечо обрушилась дубинка. Этот удар развернул его. Шатаясь, он прошел по инерции несколько ярдов. Потом, пригнувшись, повернулся к противникам.

Трое бандитов, оскалившись, испускали проклятия. Он увидел, как с верхней ступеньки метнулась в сторону Нимета. «Ну вот, — сказал ему внутренний голос, — так-то лучше. Надо продержаться две-три минуты, пока она не будет в безопасности».

Бандит с копьем нацелил свое оружие и бросил. Копье описало длинную дугу и приземлилось у нее в ногах. Нимета споткнулась о древко и покатилась по ступенькам, лишь мелькали ее длинные ноги и волосы. Скатившись вниз, попыталась подняться. Бандит подскочил к ней. Обхватил руками. Она закричала, а он оглушительно захохотал.

— Хорошая работа, Тимбро! — проревел Уллус. — Прибереги ее и для нас! — Он повернулся к Эвириону. Бандит с алебардой и бандит с дубинкой замялись. — Эй, короткохвостые! Живее! Займитесь им, а я зайду сзади.

Мужчины осмелели. Эвириону показалось, что на лицах их написано удовольствие. Уллус так и сиял. У него не было причины скрывать свои планы. Все было ясно и понятно.

Принять бой означало бессмысленную смерть. Копьеносец уже занялся Ниметой. Она сопротивлялась. Он ударил ее кулаком в челюсть. Теперь она только тихо стонала, движения ослабли. Путь к ней преграждали остальные бандиты.

Эвирион сунул меч в ножны, развернулся и побежал.

Какое-то время он слышал крики и топот за спиной. Потом все стихло. Он был один. В скорости равняться с ним они не могли. К тому же он хорошо знал родные места. Он шел зигзагами, поднимался наверх, нырял вниз и выбирался из огромных завалов до тех пор, пока не понял, что погоня закончилась. Все же продолжал бежать. И сам не знал, почему. Казалось, его тянуло к себе море.

Здесь, во время отлива, камни видели только небо. Их облепили раковины, обмотали зеленые водоросли. Ноги с них то и дело соскальзывали. Глазам представали странные существа, плававшие в лужах. Туман вихрился, становился гуще и холоднее. За этим непроницаемым покрывалом все громче выли, свистели, плескались, чмокали волны. Эвирион подошел к ним вплотную.

В этой влажной темноте он видел лишь смутные очертания. Перед ним была глыба, свалившаяся на более мелкие камни. Оказалось, это грубо высеченные блоки обрушившегося здания и плиты дорожного покрытия в форме мегалита. Он, стало быть, пришел к менгирам. Ис хранил здесь реликвию, возраст которой превышал возраст города. Как, неужели этот первый и последний символ почитания предков тоже разрушен? Или это знак судьбы, которая была предсказана еще при основании города?

К этому времени Эвирион отдышался от бега и тяжко вздохнул, подумав, что и он сломан. Его смелое предприятие обогатило варваров и погубило девушку. Сила иссякла вместе с надеждами. В плече, но которому прошлась дубинка, болезненно пульсировало. Порванная в этом месте одежда намокла от крови. Волны, становившиеся все выше, лизали ему ноги. Туман застилал глаза, соль попадала в рот, будто слезы.

В черепе бился пульс, сквозь стук вроде бы снова послышалось пение, обещавшее ему бесконечный покой и любовь. Все, что ему нужно, — это дождаться, и она придет. Туман сгустился, и в темноте образовался белый ее двойник, или это только кажется? Он почувствовал ее губы, соленый поцелуй.

Нахлынуло желание. Он выпрямился, раскинул руки и крикнул в темноту:

— Я здесь. Пойдем и отдохнем. Я принесу тебе их кости, чтобы ты играла с ними на рифах.

Ветер принес ему в ответ ее хохот.

Порыв ветра толкнул его прочь от берега. А, может, это сам он стал ветром, и туманом, и морем. Потек через скалы, перелился через поваленные крыши; как лосось, подпрыгнул вместе с волной; как коршун, камнем упал на тюленя, вспарывая его спину. Меч рванулся из ножен.

На дороге Тараниса поднялся и застегнул ремень последний мужчина. Возле ног его лежала рыжеволосая девушка.

— Ну что, может, сделаем еще заход? — прохрипел он. Он был молод. Пушок на щеках не мог скрыть прыщи и болячки.

Нимета шевельнулась. Глаза ее оставались закрытыми, но она схватилась за край туники, стараясь опустить ее вниз. Скорчившись, попыталась лечь на бок.

— Нет, — откликнулся Уллус и обеспокоенно глянул в сторону Форума. Ветер трепал его бороду и свистел в ушах. Надвигалась темнота. Она казалась стеной, из которой летели клочья. — Мы и так долго с ней провозились. Наверное, уже закат. Разве в такую погоду поймешь? Пошли назад, в лагерь. В их лагерь, там, где золото, пока еще хоть что-то можно увидеть.

— Завтра поработаем, — согласился копьеносец и толкнул девушку ногой. — Эй, ты, поднимайся. — Когда она вздрогнула и осталась лежать, толкнул сильнее.

— Эй, полегче, — вмешался юноша. — Не надо портить такую отличную девчонку. Если она не может идти, я ей помогу.

— Она прекрасно может идти, — сплюнув, сказал тот, что с дубинкой. — Упрямая ведьма. Я ее быстро выучу.

— Шагайте! — рявкнул Уллус. — Никогда не видел такого тумана.

Юноша и копьеносец поставили девушку на ноги и потащили, поддерживая ее с двух сторон. Она, спотыкаясь, шла между ними. Глаза были закрыты по-прежнему. Синяк на челюсти становился все заметнее. По бедрам струйками стекала кровь.

Туман крутился вокруг них вихрем. Уллус выругался.

— Держитесь вместе. Придется идти ощупью. Тот, кто отстанет, будет искать дорогу до утра: ведь это просто дыра, полная привидений.

Из тумана выскочил кто-то с мечом. Ударил стальной клинок. Уллус пошатнулся, выронил топор, схватился за живот. Изумленно уставился на кровь и кишки, вывалившиеся в ладони.

— Как, быть этого не может, — пробормотал он и упал вниз лицом. Подергался и затих. Человек с мечом исчез.

Троица гневно и угрожающе завопила. Встав друг к другу спиной, образовали треугольник. Ветер злорадно засмеялся и набросил на них еще одно одеяло.

Копьеносец заорал:

— Вот тебе! И метнул в тень свое оружие. Оказалось, это лишь скопление тумана. Высокий человек проскользнул под древком и нанес удар снизу вверх, в горло. Человек с дубинкой ринулся на него, но того уже и след простыл. Удар пришелся по поваленной статуе. Дубинка повредила рот скульптуры, так что теперь она не улыбалась, а злобно усмехалась.

Глаза Ниметы открылись. Двоим, что остались, было уже не до нее. Открыв рот, они смотрели в темноту. Она отошла от них подальше.

— Нужно идти, — выдохнул человек с дубинкой. — Ты смотри направо, а я — налево. Вроде краба, понимаешь?

Продвинувшись на несколько шагов вперед, добрались до стены, верхнюю часть которой видеть они не могли. Ощупью пошли вдоль нее. Тот, что с мечом, прыгнул сверху. Приземлился на плечи человека с дубинкой. Бандит упал. Послышался хруст сломанного позвоночника и ребер. Он остался лежать там, куда свалился, потому что его тело его ниже пояса мгновенно парализовало. Бандит молотил руками по воздуху и орал, на губах выступила кровавая пена.

— Нет! — закричал парень. — Пожалуйста, пожалуйста! Простите меня! — Бросив алебарду на землю, пустился бежать. Высокий человек, не слишком торопясь, последовал за ним.

* * *

Эвирион нашел Нимету примерно на середине дороги Тараниса. Она отдыхала на крыле, отвалившемся от каменного грифона. С лезвия меча текло, но жидкость эта была бледного оттенка: туман, осевший на клинке, смыл кровь. Шум прибоя усилился. Ветер стих.

Он стоял и смотрел на нее, хотя в темноте едва мог ее разглядеть.

— Как ты? — хрипло спросил он.

Она подняла голову.

— Жива, — ответила она тусклым голосом. — Я могу идти, если пойдем медленно. А ты?

— Можно сказать, невредим, если не считать плечо, но и с ним ничего страшного. — О многочисленных синяках, порезах и царапинах, которые он получил, карабкаясь по камням к морю, упоминать не счел нужным. — Завтра птицы, питающиеся падалью, превратят бандитов в навоз.

— Как тебе это удалось?

— Сам не знаю. Будто что-то руководило мной. Словно поспорил: четыре жизни в обмен на две.

Она обхватила себя руками, закусила губу и с усилием поднялась на ноги.

— Значит, дело сделано. Пока мы в силах, тронемся в обратный путь, — сказала она.

— Да. — Он протянул ей свободную руку, и она оперлась на нее. — Никогда больше сюда не вернемся. Дураком же я был, что пошел на это. А боги, которым я доверял, не то злые, не то сумасшедшие. Теперь я у тебя в неоплатном долгу.

Она смотрела прямо перед собой, в неспокойную темноту, сквозь которую они пробирались.

— Ты меня не принуждал к этому, — устало сказала она.

— По крайней мере, — сказал он, — ты в полной мере получишь свою долю.

Она покачала головой.

— Я не возьму ничего. Оставь все себе.

— Как это? После всего, что нам это стоило? — Его словно громом поразило. — Да как ты можешь такое говорить? Или ты что-то такое знаешь?

— Я знаю не больше того, что случилось сегодня вечером. — Она вдруг не смогла идти дальше. Покачнулась. Ноги подкосились. Он поймал ее.

— Бедная девочка, — пробормотал он. — Бедная, несчастная девочка. — Зачехлил меч и поднял её на руки. — Вот так, возьмись за мою шею. Я тебя понесу. Завтра, на рассвете, пойдем назад. Если ты отказываешься от золота — ладно, но знай: в любую минуту ты можешь рассчитывать на меня. Всегда.

Она положила голову ему на плечо.

— Я это запомню, — прошептала она.

II

Гора Монс Ферруций и леса за Одитой оделись в осенний наряд: красный, красновато-коричневый, желтый. Рассветные лучи солнца заставляли блестеть росу, над водой клубился белый туман. В абсолютной тишине, под голубым просторным небом, несла свои воды река. Прохладный воздух с запахом земли вливался в легкие.

Грациллоний покинул Аквилон, пока все спали. Вечеринка накануне затянулась за полночь. Накрыли столы со скромным угощением. В этом году соседи по-братски делились с беженцами. Вина, однако, было вдоволь, и вскоре народ веселился вовсю. Грациллоний удалился, как только почувствовал, что своим уходом никого не обидит. Спал он эту ночь в доме Апулея, так как собственное его жилище находилось в непосредственной близости от шумной пирушки.

Веселившихся людей он ни в коем случае не осуждал. Праздник этот они заслужили. Самое главное — они живы, в безопасности, у них есть крыша над головой. Безусловно, им предстоит еще немало бедствий и трудностей, но они с ними наверняка справятся. Новоселье, которое торжественно открыл Корентин, просто подтвердило факт появления новой колонии. Она была создана. Большая часть жителей поселилась в собственных домах. И остальным людям недолго ждать. Надо лишь расплатиться со своими обязательствами. Что ж, теперь они могут выпить за Грациллония, своего трибуна, Граллона, своего короля.

Рот исказился в горькой гримасе. Он теперь, разумеется, ни то и ни другое. Если его и не сняли с должности трибуна, то только потому, что никому из имперской администрации не пришло это в голову. А что касается трона, то он сейчас на морском дне, вместе с костями его королев.

Гравий скрипел под ногами. Надо было что-то делать, все равно что. Недостатка в работе, разумеется, не было. Он решил пойти в конюшню, оседлать Фавония и поехать в лес, прихватить копье и лук. Мало ли, встретится олень или кабан. Может, охота снимет напряжение, может, он займется наконец устройством столярной мастерской. В Исе была такая мастерская, и работа в ней доставляла ему удовольствие.

Может, лучше было ему с самого начала пойти в столяры? Жил бы сейчас спокойно в Британии с женой и… сыновьями. Ну и с дочками, конечно. Старшие дети были бы уже женаты. Внуков бы нянчил. Жизнь, однако, рассудила по-другому. А дом столяра все равно кому-то пришлось бы охранять.

Постоял несколько минут на верхнем мосту. Воздух был таким чистым, река — такой спокойной. Как не похоже на вчерашний день. Вчера с этого моста Корентин читал свою проповедь, а на берегу и на сжатом поле стояли целые толпы. И не только люди из Иса (теперь Конфлюэнт), а еще и почти все жители Аквилона собрались его послушать. Ведь Корентин теперь и их епископ, к тому же доморощенный. Старый Меций удалился в Турский монастырь. Все почувствовали, что жизнь отныне пойдет по-новому. А для начала обратят в христианство иммигрантов-язычников.

Снова звучал в ушах Грациллония грубый голос епископа:

— …возблагодарим Всемогущего Господа и Сына Его, Спасителя Иисуса Христа, за Их великие милости. Да ниспошлет Дух Святой благословение на дома ваши…

Далее Корентин обратился к землякам по-простому, как свой среди своих:

— Любить соседа не значит сюсюкать с ним. Настоящая любовь требует тяжкого труда. Наверняка вам частенько хотелось разбить соседу башку или уж, в крайнем случае, дать пинка. Вы, жители Аквилона и его окрестностей, были очень добры к этим бедным отверженным, а вы, жители Иса, проявили большое мужество и сделали все, чтобы частично восстановить утраченное. Однако знаю, что среди вас бывали и ссоры, и драки, причем с обеих сторон. Если это будет продолжаться, то зайдет далеко. Надеюсь, что этого все же не произойдет. Все мы с вами, конечно, не ангелы, но уж честными и терпеливыми со своими соседями быть обязаны. Мы все должны сплотиться в случае опасности. Ведь в этом мире Сатана только и ждет случая, когда он может схватить заблудшую душу…

Грациллоний даже удивился, что так хорошо запомнил слова проповеди. Подобное приходилось ему слышать не раз, когда Корентин проповедовал в Исе, но почему-то тогда слова эти не западали ему в душу. Отчего же нынче? Может, оттого, что увидел, какое впечатление произвела проповедь на Юлию? Дочь Ланарвилис стояла непривычно серьезная и слушала епископа с неослабным вниманием. Обычно она казалась ему спокойной, даже веселой. Когда она впервые услышала о трагедии, она не рыдала, не запила, как многие жители, оставшиеся в живых. Напротив, стала спокойнее и все время находила себе занятие. С некоторых пор она даже казалась ему красивой. Прежде он видел перед собой высокую, пышнотелую девушку, круглолицую, курносую, голубоглазую. Лучшим достоинством ее были волосы, вьющиеся, рыжевато-каштановые.

Ладно, если она находит утешение в Христе, то тем лучше. Такой же была и мать самого Грациллония. Он и назвал дочь в ее честь. Лишь бы религия не отдалила ее от него. В груди у него чуть-чуть оттаяло, когда после некоторого осуждения отца в последние месяцы перед трагедией она снова проявила по отношению к нему не показные, а настоящие дочерние чувства.

А что касается дочери Форсквилис, Ниметы… эта замкнутая, непокорная девчонка куда-то сбежала. С момента ее исчезновения, в конце лета, Грациллонию стало не до пирушек. Он вспомнил танцующих возле рва на поле. Площадку освещали факелы, привязанные к высоким шестам. Юлия танцевала с юным Кэдоком Химилко, и оба казались счастливыми. Пусть повеселятся. Когда-то еще выдастся им такой случай.

Грациллоний встряхнулся. Хватит хандрить. Перешел по мосту на другую сторону реки. Мост был деревянный, как и тот, аквилонский, но поменьше. Предназначался он для рабочих Апулея и для лесников. Через него переправляли они свою продукцию. Этого, конечно, Конфлюэнту мало. Надо расширять производство. Он отвлекся от грустных мыслей, и в голове завертелись разные проекты.

По противоположному берегу ходили взад и вперед трое часовых. В их ведении был участок между Стегиром и южной оконечностью восточных защитных укреплений. Военные профессиональные, но местные. С легионерами никак не сравнить, а уж о форме и говорить не приходится. Это все в прошлом. И все же на головах у них были шлемы, а к кожаным курткам пришиты металлические кольца. Имелось и оружие — мечи, копья и маленькие круглые щиты. Пусть, по античным стандартам, выправка и движения у них не вполне солдатские, зато они бдительны и суровы. У ветеранов Максима они многому научились. Тот, что ближе к нему, узнал Грациллония, остановился и опустил копье в качестве приветствия. Ни один устав не обязывал к тому Грациллония, но он сделал ответный приветственный жест и пошел вперед.

Перед ним лежал Конфлюэнт, город, рожденный им и Корентином. Заезжий человек, житель большого города, не заметил бы здесь ничего достойного внимания. Между двумя реками разместилось менее сотни домов. Окружала их низкая крепостная стена и ров. На расчищенном участке земли жители должны были выращивать себе самое необходимое для прокорма. Дома деревянные, под соломенными крышами, самые большие — из грубо обработанного бруса — состояли из трех-четырех комнат и имели окна, затянутые пленкой. Самые маленькие — цилиндрической формы мазанки. Всего несколько магазинов и мастерских, крошечных, примитивных. Ни рынка, ни базилики, ни церкви, украшений — никаких; все это сосредоточено в Аквилоне. В этот час, к тому же, на улицах — ни души.

Тем не менее… дома построены добротно. Улицы проложены по четкому римскому образцу, посыпаны гравием. А то, что мужчины, женщины и дети до сих пор спят, так это потому, что накануне они праздновали, радуясь тому, что им удалось сделать, и предвкушали будущие свершения. Сейчас он проходил мимо одного из домов. В нем жили незамужние женщины, бывшие весталки Иса. Дверь дома была приоткрыта. Когда он приблизился, дверь отворилась, и из дома вышла Руна.

Она сделала знак, и он остановился. Какое-то мгновение они молча смотрели друг на друга. На дочери Виндилис и Хоэля был голубой плащ с откинутым на спину капюшоном, под ним — простое серое платье. Из-под головной повязки свободно падали на плечи волосы цвета вороньего крыла.

— Приветствую вас, — тихо сказала она на языке Иса.

— Здравствуйте, — смутившись, ответил он на латыни.

— Куда это вы, в такой ранний час?

Он пожал плечами:

— Не спится в последнее время. — Из-под высоких дуг бровей на него испытующе смотрели темные глаза. Белизна кожи делала этот взгляд еще более пронзительным.

— Мне тоже. Могу я немного пройтись с вами?

Уж не поджидала ли она его здесь, пронеслось у него в мозгу.

— Да я собирался поохотиться, — сказал он бесцеремонно.

— Быть может, после нашего разговора ваши планы переменятся. Когда еще у меня будет случай поговорить с вами наедине!

— Ладно, как хотите. — Он пошел вперед, и она, рядом, без усилий выдерживая его темп. Длинная юбка надувалась пузырем и шуршала.

— Когда вы вчера ушли, всем вас недоставало. Им хотелось, чтобы их король был рядом. Как-никак — праздник.

— Королевства больше нет. Нет и богов. — Он и сам не заметил, как перешел на исанский.

— Вы так уверены в этом, Грациллоний? — Она редко укорачивала его имя, в отличие от большинства людей. — Впрочем, я и сама не задержалась на вечеринке. Выпивка и танцы не в моем вкусе. Но я слышала, что люди сожалели о вашем уходе. Вы не имеете права отрекаться.

— Чего вы от меня хотите? — прорычал он.

— С чего вы решили, что у меня к вам просьба?

Он криво ухмыльнулся:

— От вас я жду не просьбы, а требования. Так было всегда. Я вас за это уважаю. Мы часто бранимся, но цель у нас одна, а вы чрезвычайно полезны. И умны.

Самое главное — она сделала то, чего ни он, ни Корентин сделать не могли: взяла шефство над женщинами. Выступала от их имени, подыскивала им место работы, оберегала их достоинство. В свойственной ей резкой манере отстаивала их право хотя бы на какую-то свободу, которой они раньше пользовались в Исе в полной мере. Теперь им вводили жесткие ограничения.

Руна вздохнула:

— Похоже, дело идет к концу. Они потихоньку, одна за другой, устраивают свою жизнь, выходят замуж или находят себе подходящую работу. Кстати, и вы можете мне кое-что предложить. Но моя работа должна приносить пользу и колонии.

— Что именно?

— Полагаю, вы слышали, что я приискала себе оплачиваемую работу.

Он кивнул:

— Я видел кое-что из того, что вы сделали. Апулей мне показывал.

Квалифицированные переписчики требовались всегда. Руна была не просто грамотной, она к тому же владела искусством каллиграфии. Апулею очень хотелось иметь дубликаты книг. Он смог бы выменять их на тома, которых у него пока не было. Или, вернее, отдать старые издания и оставить у себя те, что скопировала Руна. Сейчас она работала над «Метаморфозами» и сделала уже много, несмотря на то что добавляла завитушки и буквицы, восхищавшие Апулея.

— Корентин тоже восхищался вашей работой, — добавил Грациллоний. — Мне случилось при этом присутствовать. Он спросил еще, сможете ли вы заменить изношенное церковное Евангелие, после того как примете крещение.

— У святого отца манера принимать все как само собой разумеющееся. Вы согласны? — пробормотала она.

Он бросил на нее изумленный взгляд. Она же чего-то выжидала.

— Чего вы хотите от меня? — вырвалось у Грациллония.

— Апулей сказал мне, что семья его больше не нуждается в загородном доме. Большой пользы от него никогда не было… так, уголок для детей, где они отдыхали от взрослых. А сейчас дети уже почти взрослые.

Грациллоний кивнул:

— Да. Вы помните, что дом находится за фортификационными сооружениями. Тем не менее мне предложили сделать его своей резиденцией. Это мне ни к чему. Я вполне доволен хижиной в Конфлюэнте. И все же я подумал, что иногда у нас бывают собрания, на которых мы обсуждаем дела нашей колонии. Так, может, сделать этот загородный дом нашей базиликой? По-моему, это самый удобный выход из положения.

— Мысль неплохая. Только что же, в перерывах между собраниями он будет пустовать? Нет, лучше отдайте его мне. Я подберу подходящий штат для его обслуживания и для приема вашего… совета. И смогу спокойно заниматься своей работой, которая включает в себя не только переписывание книг.

Этого он никак не ожидал, но призадумался. Похоже, здесь есть здравое зерно. Разговоры, конечно же, пойдут… но и что из этого? Женщины… вдовы, например, все расселены.

— А что еще вы имеете в виду? — осторожно поинтересовался он.

— Я имею в виду руководство, — сказала она. — Помощь советом. Я руководила делами нашего храма. Зачем же попусту растрачивать накопленный опыт?

Он мысленно вернулся в прошлое. После того как прошел срок ее служения в качестве весталки, она сделалась чрезвычайно полезной королевам, но потом вышла замуж за Тронана Сироная. Счастье, если оно и было, оказалось недолгим. Что уж там у них произошло, в точности никто не знал. Известно было лишь, что ей очень скоро наскучила роль жены. Ее часто видели в компании со многими умными молодыми людьми королевства. С ними она забывала о домашней скуке. Хотя в любовных интрижках никогда замечена не была. Она в конце концов совсем ушла из дома и занялась делами храма. Обязанности свои выполняла отлично.

Во время конфликта короля и Девяти всецело была на стороне жен, однако после потопа примирилась с Грациллонием. Иногда она бывала и весьма дружелюбна.

— Дела эти, полагаю, будут касаться только женщин, — сказал Грациллоний.

Руна нахмурилась, открыла было тонкогубый рот, по всей видимости, желая ответить колкостью, а потом опять сжала губы. Когда, наконец, заговорила, голос звучал сухо:

— Я готова помочь всем, кто в этом будет нуждаться. Всем нам пришлось пережить жестокое время. Многие пострадали больше, чем это видно на первый взгляд. — Тон ее смягчился. — Как, например, ваша дочь Нимета.

Он встал, как вкопанный, и посмотрел на нее. Сердце споткнулось, а потом бешено заколотилось.

— Вы что-то о ней узнали?

Руна взяла его за руку:

— Пойдемте. Скоро проснутся люди. Лучше не давать им повода для разговоров.

Он машинально пошел вперед. Горло ему распирало.

— Что вы можете мне рассказать? — требовательно спросил он.

— Сначала скажите, что известно вам, — ответила она спокойно.

— Как это? Зачем?

— Мне необходимо знать, о чем я должна умолчать. — И она пошла дальше, не обращая внимания на его молчаливый гнев. — Девушка скорее откроет сердце женщине постарше, чем собственной матери или отцу. Как же я могу предать ее? Разве вы расскажете всему свету о том, что поведал вам плачущий мальчик?

Грациллоний сделал над собой усилие, прежде чем ответить.

— Ну, вы же помните, я сказал, что она ушла из дома, потому что ей предложили работу по уходу за детьми в одной благородной галльской семье. Я хотел тем самым защитить ее имя.

— И ваше тоже, — язвительно сказала Руна. — Придумано умно. С таким образованием, без сомнения, многие знатные женщины Иса нашли бы себе такую работу. Но для этого им прежде надо принять христианство. Нимета на это никогда не пойдет. Что она вам сообщила?

— Она лишь оставила короткую записку, которую приколола к очагу моим же мечом. Произошло это через несколько дней после того, как Руфиний с солдатами прочесали весь лес и ее не обнаружили.

— Вот как? Я об этом не знала.

— Мы сделали это тайком. Руфиний — человек хитрый. — Грациллоний вздохнул. — В записке этой она написала, что не хочет больше унижаться и уедет искать лучшей доли. Вот и все. А с тех пор — ничего. — Он до боли сжал челюсти. — Ну а теперь, ради Аримана, скажите мне, что вы знаете, или я силой заставлю вас отвечать.

— Недавно я получила от нее известие, — сказала Руна. — Прошу вас не допытываться, кто мне его передал. Если ее принудят, она вернется, но на своих условиях. Во-первых, ни на какие вопросы она отвечать не будет. Жить она хочет в доме на отшибе. Место выберет сама. Ей должна быть предоставлена полная свобода. Гарантом этой свободы должны стать вы, Грациллоний, потому что в этом случае не придется иметь дело с церковью. Только не подумайте ничего плохого. Не будет ни грязи, ни распутства. А служить она будет только старым богам.

— Где она? Я хочу с ней говорить.

Руна покачала головой. — Я связана словом.

Он опять остановился. Они уже вышли из Конфлюэнта через проем в северной стене и через сжатое поле. Дальше, за рвом, тропа продолжилась. Часовые, завидев их, отсалютовали. За приодетыми в осенний наряд деревьями виднелся загородный дом Апулея. Он схватил Руну за плечи.

— Как вы посмели встать между мной и дочерью?

Ей было больно, но она держалась.

— Отпустите меня, — скомандовала она.

Он опустил руки.

— Вот так-то лучше, — сказала она. — И отныне прошу вас оказывать мне должное уважение, если хотите, чтобы я отвечала вам добром. И Бог свидетель, вы нуждаетесь в добре. Мой вам совет: дайте Нимете то, о чем она просит. Иначе потеряете ее безвозвратно.

Последовала длинная пауза. Всходило солнце.

— Прошу простить меня, — пробормотал он.

Она сухо улыбнулась:

— Хорошо. Я вас понимаю: вы измотаны. Пойдемте осмотрим дом, может быть, выпьем бокал вина. Вам нужно расслабиться, у вас все еще наладится.

Он смотрел на нее. Видная женщина. И даже под этим плащом видно, какое гибкое и сильное у нее тело…

Нет! — мысленно прикрикнул он нахлынувшему на него желанию. Еще и года не прошло с тех пор, как умерли мои королевы, а она — дочь одной из них!

Но ведь и Тамбилис была дочерью Бодилис, и мне это тогда не помешало.

И все это произошло по повелению богов Иса, от которых я отказался.

К тому же закон, о котором я сейчас думаю, — это закон Митры. Правда, ясности с этим законом никогда не было. Да и от Митры я отказался.

Я был пожизненно связан с королевами, и только с ними.

Последняя мысль окатила его холодом, и в то же время помогла овладеть собой.

— Хорошо. Согласен. И благодарю вас.

III

Повстречавшись с Виланой, Лигер течет спокойно и величаво. На ее лесистые берега и приехал епископ Мартин, начав отсюда свой зимний обход.

Эти традиционные путешествия он любил. Они не были такими долгими и трудными, как те, что он совершал прежде. К тому же они отвлекали его от епископских забот, как в городе, так и в монастыре, хотя и давались теперь нелегко: болели старые кости, и тело дрожало от усталости. Брисий, ученик его, которого он назначил себе в преемники, смотрел на него как на выжившего из ума старика, цеплявшегося за старые представления о бедности, которая, по мнению, Мартина, приближала людей к Богу. Воззрения эти давно устарели, потому что Матери Церкви и ее служителям они были попросту невыгодны.

В деревне собрали урожай. Погода стояла мягкая, и простой народ, закончив труды праведные, мог теперь, прихватив детей, встречаться с епископом, слушать его речи, разговаривать с ним на понятном им языке, получать его благословение, а в ответ мысленно благословлять его самого.

В этом году, однако, и здесь не оставляли его беспокойные мысли. Пришло известие о непристойной ссоре в пресбитерии, в месте слияния рек. Необходимо было уладить дело. В сопровождении нескольких священников он отправился на барке по Лигеру.

Их встретило неприветливое, серое и низкое небо. Деревья тянулись к нему голыми руками. Тускло блестела вода. Хищные морские птицы ныряли и снова выскакивали из воды. Крики их тревожили тишину. Мартин указал на них своим спутникам:

— Смотрите! Таковы и демоны: никогда не насыщаются. Прочь! — крикнул он. Хотя голос его был слаб, птицы немедленно поднялись в воздух, собравшись в стаю, похожую на военное формирование, и, рассекая крыльями влажный воздух, исчезли из вида.

— Святое предзнаменование, — выдохнул молодой Сукат.

При встрече епископу оказывали знаки глубокого уважения. Его провели на холм, где стояла церковь. Там его и поселили. Помощники раздобыли у жителей из соседних домов соломенные тюфяки. Через два дня Мартину удалось примирить враждующие стороны.

— Обуздайте вашу гордыню, — говорил он. — Сам Христос позволил унижать себя. Его били бичом, а потом распяли на кресте рядом с двумя разбойниками. Вам же надо лишь смирить себя друг перед другом.

У него началась лихорадка, но он продолжал работать, пока окончательно не свалился. Он лежал в горячке, губы его пересохли и потрескались. Тусклый свет, проникавший в помещение, вызывал нестерпимую боль в глазах. Он не разрешал никому приближаться к себе. Отказался от соломы, которую принесли ему в качестве подстилки. Он лежал на углях, прикрытых дерюгой.

Нельзя сказать, чтобы он хотел умереть. Ведь так много еще надо было сделать. Однажды те, кто находился поблизости, услышали его дрожащий шепот:

— Господи, если люди все еще нуждаются во мне, я готов снова работать. Но я подчиняюсь воле Твоей.

В последующие дни, как только разнесся слух, сюда пошли толпы: монахи, монахини, убитые горем простолюдины. Большая часть их вынуждена была в эту холодную пору жить под открытым небом, а питаться теми крохами, которые захватили с собой. И все же они непременно хотели проводить своего пастыря в последний путь.

Когда пресвитеры увидели, что смерть близка, они спросили Мартина, не хочет ли он, чтобы они положили его поудобнее.

— Нет, — прошептал он. — Я хочу смотреть на Небеса.

Потом голос его стал тверже. Он гневно воскликнул:

— Что же ты стоишь здесь, кровожадный демон? От меня ты ничего не дождешься. Я иду к Аврааму. Убирайся!

Он запрокинул голову. Послышался последний вдох, и наступила тишина. Солдат Господа ушел, подчинившись приказу.