Прочитайте онлайн Собака и Волк | Глава пятая

Читать книгу Собака и Волк
3016+1236
  • Автор:
  • Перевёл: Н. Омельянович
  • Язык: ru
Поделиться

Глава пятая

I

Тит Скрибона Глабрион, губернатор провинции, принимал в базилике Турона прокуратора Квинта Домиция Бакку. Эту комнату базилики обычно использовали для конфиденциальных встреч. На этот раз он даже не пригласил личного секретаря.

— А, добро пожаловать. Входите, дорогой друг. Чувствуйте себя как дома, — приветствовал его Глабрион. — Что за погода… кошмар! — И правда, на улице завывал холодный ветер. Прогнав тучи, он пришел на смену сильному дождю. В окна мимолетно заглядывало солнце, и тогда на стенах вспыхивали фосфорическим блеском глаза угрюмых святых и ангелов. — Как только закончим дела, выпьем чего-нибудь горяченького да пикантного.

Расправив на тощем теле изрядно потрепанную ветром одежду, Бакка уселся на табурет против начальника.

— Подозреваю, что и дело наше будет такого же свойства.

Улыбка прорезала глубокие складки под саблевидным носом.

Глабрион энергично закивал, при этом толстые щеки и двойной подбородок мелко задрожали.

— Мы слишком долго откладывали это удовольствие. А вы, я вижу, догадались, о чем будет разговор?

— Ну, судя по той информации, какую вы от меня затребовали, и как осторожно…

— Ваш материал я уже переварил.

Бакка невольно глянул на огромный живот Глабриона и поднял брови, впрочем, так, чтобы губернатор не видел.

— Я выжидал, — продолжил Глабрион. — Вы же знаете, я осторожен. И хотя Божья кара, наконец-то, обрушилась на порочный Ис, ресурсы злодеев еще не исчерпаны. Я должен был действовать наверняка. Теперь пришло время. Необходимо выработать стратегический план. Наша задача — завершить то, что начал Господь, и уничтожить Грациллония, которого спас не иначе, как сам сатана. Вы согласны?

— Это было бы неплохо, — сказал Бакка в свойственной ему сухой манере. Ему не понадобилось ничего добавлять. Они с Глабрионом могли бы сделать совместное заявление, хотя бы такое: «Он многие годы противился нам, хитрил, сумел расположить к себе народ Арморики, так что авторитет его теперь не только выше нашего, но даже превосходит авторитет римских правителей. К тому же еще и франков сокрушил — а мы так надеялись, что они избавят нас от него, — а потом и перед преторианским префектом в Августе Треверорум сумел оправдаться в ответ на наш иск. И что же в результате? А в результате он еще и повышение по службе получил: его назначили трибуном. Да он у нас в печенках сидит!»

— Это справедливо, — настаивал Глабрион. — Жизненно необходимо. Если мы позволим ему отстроить деревню, которую он затеял, там опять повторятся прежние безобразия. Неподчинение. Разлагающее влияние на всю провинцию. Язычество. Черная магия.

— Неужели вы полагаете, что кучка жалких беженцев представляет такую угрозу?

— Ну, положим, не сами по себе. А если Грациллоний станет во главе… нет, мы должны положить конец такой наглости.

Бакка погладил подбородок.

— Лишившись его, колония Иса, скорее всего, прекратит свое существование.

— Я надеюсь на это. Людей тогда можно будет перераспределить.

— Вы хотите сказать — рассеять.

— Это было бы самым разумным выходом из положения. Как вы полагаете? Их надо опустить с небес на землю, учить покорности, спасать их души. И это, скажу я вам, святая работа.

Бакка нахмурился, уставившись в пространство.

— Во всяком случае, нелегкая, — пробормотал он. — Грациллоний там довольно крепко устроился. Он со своими помощниками получил официальное разрешение на временное поселение. Апулей, трибун Аквилона, организовал все вместе с преторианским префектом Арденом. И нас не спросили. Апулей к тому же еще и сенатор. У него связи в самых высоких кругах. Сейчас там готовят документ о постоянном поселении. И я очень сомневаюсь, что его заблокируют. Я узнавал: сам Стилихон неравнодушен к Ису.

— Как же это может быть?

— Этих людей ввели в заблуждение. Сатана, что ли, нашептал им во сне. Во всяком случае, факт остается фактом. Нам нужно еще принять во внимание довольно большое количество людей низкого звания. Ветераны Максима обязаны Грациллонию домами. А бывшие багауды в случае провокации могут вернуться к старому ремеслу. У нас и без того полно неприятностей. Только бунтов нам не хватало. Империя тогда спросит с нас.

— Благодарю вас. Я не так глуп, — раздраженно ответил Глабрион. — Разве я не понимаю, что мы должны действовать осторожно? Но нам нужно задействовать инструменты. Налоги…

— Самый очевидный инструмент, но и самый распространенный. Это мне хорошо известно.

— Кому же знать, как не вам!

— Да, знаю. Знаю и механизмы. Самого по себе налога недостаточно для уничтожения. А вот сопротивление, которое мы хотим подавить, он как раз усилит. Нам нужно как следует продумать план действий. Сюда, спустя два года, относятся и приготовления к новому декрету.

Бакка посмотрел на покрытое пунцовыми прожилками лицо.

— Я ждал этого разговора, — продолжил он. — Когда вы сегодня послали за мной, я догадался. И взял на себя смелость привести с собой человека. Он ждет в приемной. Могу я его пригласить?

Губернатор покраснел от гнева.

— Не слишком ли много вы берете на себя, прокуратор? Кто он такой?

Бакка подавил нетерпение:

— Вы его знаете. Это Нагон Демари.

Глабрион покраснел еще больше.

— Это что же, прошлогодний перебежчик из Иса? Конечно, знаю. Поражение франков на его совести. Потом я подумал, что он сбежал.

— Я полагаю, что, отступив, он действовал осмотрительно, — сухо заметил Бакка. — Сейчас он и его семья живут в моем поместье. Несколько дней назад, предвидя, что вы меня призовете, я привез его сюда и поселил в своем городском доме. — Губернатор открыл было рот, но Бакка не дал ему возможности продолжить.

— Ваше негодование совершенно естественно. Однако было бы неверно обвинять его за то, что схема не сработала. Сама по себе идея замечательна… вы и сами в то время были от нее в восторге. Ни один смертный не смог бы предусмотреть, каким жестким и отчаянным окажется Грациллоний. Так что нравится вам это или нет, Нагон — единственный человек из Иса, с которым мы можем проконсультироваться и использовать его. Причем сам он очень хочет помочь. Он знает людей, всю их подноготную, чего мы не знаем. Он нам нужен в качестве главного консультанта, а позднее — и как агента. Мудрый человек не выбросит свой меч только потому, что ему преградил дорогу щит. Он держит его для следующего удара. Я знаю вас как мудрого человека, губернатор.

— Ладно, ладно, — немного попыхтев, Глабрион в конце концов согласился. Он стукнул в маленький гонг и приказал слуге ввести чужеземца.

Тяжело ступая, Нагон вошел в комнату и остановился. Плотное тело его пригнулось, как для борьбы. Прежде чем поздороваться, он сердито оглядел присутствующих.

— Ты должен за многое ответить, — сурово сказал Глабрион. — Благодари своего доброго защитника. Он убедил меня дать тебе второй шанс.

— Благодарю вас, сэр, — проскрежетал Нагон. Светлые волосы стояли дыбом. Маленькие блестящие глазки на плоском лице были абсолютно неподвижны. — Я, сэр, готов на что угодно, лишь бы отправить Граллона в преисподнюю.

Глабрион соединил пальцы. Сверкнули кольца.

— В самом деле? Ты так горяч. Казалось бы, за несколько месяцев мог бы и остыть немного.

Нагон сжал кулаки. У него были руки рабочего.

— До самого Судного дня я не буду ненавидеть его меньше.

— Я бы не сказал, что это христианское чувство. Все верно: из-за него ты вынужден был отправиться в ссылку. Но оказалось, что тем самым он спас тебя и твою семью от гибели. Вы все погибли бы при наводнении.

— В его намерения это не входило! — Нагон едва удержался, чтобы не плюнуть на пол. — А кто привел Ис к гибели? Разве не он? Он все время насмехался над богами… — И, помолчав: — Вместо того чтобы поклоняться одному истинному Богу. — Сглотнул. — Сэр, я ездил в окрестности Аквилона и разговаривал с жителями Озисмии и несколькими жителями Иса, которых мне удалось встретить в лесу. Иса больше нет. Нет моего города, моих людей, моего клана. Я — последний из суффетов Демари, знаете ли вы это? У меня только двое детей, и это девочки. Род Демари умрет вместе со мной. Для чего теперь жить?

— Ради них и твоей жены, — сказал Бакка. — Работу мы тебе подыщем.

— О сэр… Я их, разумеется, обеспечу. И дело себе найду. Но если к тому же я смогу помочь вам справиться с Граллоном… — Нагон порывисто задышал. — Тогда и умереть будет не жалко.

— Надеюсь, мы придумаем что-нибудь получше и учтем твои пожелания, — успокоил его Бакка.

— Скажите только одно слово, и я его убью своими руками.

— Очень может быть, что он сам тебя убьет. Кроме того, глупо было бы делать из него мученика. Да это и империи может не понравиться. Нет, надо выбить почву из-под его ног, дискредитировать, сделать его беспомощным.

— Помни, что это лишь предварительный разговор, — сказал Глабрион, — если мы иногда, в дополнение, будем спрашивать у тебя твое мнение, не переусердствуй. Я не забыл о последствиях твоего последнего совета. Кроме того, все, что происходит или будет происходить между нами позднее, — государственный секрет. Если скажешь хотя бы одно слово, пожалеешь об этом.

Нагон замер под пристальными взглядами святых угодников. Лишь шум ветра доносился с улицы. Наконец он очнулся.

— Понимаю.

Глабрион показал на пол.

— Продолжим.

В дверь постучали.

— Какого дьявола? — воскликнул Бакка. — Разве вы не приказывали, чтобы нам не мешали?

— Если только не произойдет что-нибудь неотложное, — нервно откликнулся Глабрион. — Войди.

Слуга повиновался, поклонился и доложил:

— Прошу прощения у губернатора. Надеюсь, по оплошности я никого не обидел. Прибыл эмиссар от епископа. Просит немедленной аудиенции.

— Что? От епископа Мартина? Да ведь он должен быть в монастыре…

— Не знаю, верно или нет, но я думал, губернатору захочется узнать. Впустить его, или пусть подождет, или… отказать ему?

— Нет-нет. Это было бы в высшей степени некорректно. Я приму его.

Слуга поспешно вышел. Через минуту, в течение которой завывания ветра доносились все громче, в комнату вошел человек. Худощавый, молодой, одетый в грубую темную одежду и сандалии. Светлые волосы его были сбриты со лба до середины черепа, в виде так называемой тонзуры Мартина. Ветер растрепал то, что оставалось от его прически, так что присутствующим в полутемной комнате показалось, будто голову молодого человека окружает нимб.

— Да пребудет с вами мир Божий, — сказал он ровным голосом. — Вы меня, наверняка, не помните. Да это и не важно. Мое имя — Сукат. — В его латинском ощущался странный акцент: британский, чуть измененный годами, проведенными в плену в Эриу.

— Да нет, помню, — ответил Глабрион с видимым облегчением. — Вы родственник епископа. Добро пожаловать. — Он указал на свободный табурет. — Присаживайтесь. Не желаете ли промочить горло?

Сукат покачал головой.

— Нет, благодарю вас. Послание у меня короткое. Оно от Мартина, епископа из Тура. Он приказывает вам во имя Господа нашего проявить милосердие к бедным людям, уцелевшим при наводнении в Исе. Просит не причинять им страданий пуще тех, что послал им Всемогущий Бог. Это было бы не по-христиански и принесло бы только неприятности самой Церкви при работе со своей паствой.

Глабрион открыл рот. Нагон словно застыл. Бакка встал и сказал напряженным голосом:

— Могу я узнать, отчего епископ считает нужным вмешиваться в работу администрации?

— Сэр, не мое дело задавать вопросы святому человеку, — ответил Сукат ничуть не потревоженно, скорее радостно. При всем при том в голосе его чувствовалась непреклонность. — Он, однако, заметил, что нужно спасать души, что сообщество их, в большинстве своем языческое, может стать тем семенем, от которого взрастет и распространится Евангелие. Но для начала им необходимы защита и питание.

— И освобождение от обычных требований?

— Гражданская администрация лучше решает такие вопросы, чем мы, церковные служащие. Мы можем лишь взывать к их совести. И, разумеется, надеемся на их собственное спасение.

— Гм… как вы разыскали нас, Сукат?

— Епископ посоветовал мне отыскать базилику. Он сказал, что губернатор и вы будете здесь вместе с третьей стороной, которой тоже необходимо напомнить о милосердии. Он сказал также, что если вы захотите обсудить это с ним, то он охотно примет вас в монастыре, или вы организуете встречу с ним в другое время, после того как он окажет помощь страдающим беднякам и проведет молебны в городе. Имею ли я право, с разрешения губернатора, удалиться? Добрый день. Да пребудет на вас Божье благословение. Да не оставит вас Его мудрость.

Молодой человек вышел.

Глабрион промокнул на лице пот, хотя в комнате было прохладно.

— Это… придает делу совершенно другой оборот.

Нагон поднял руки с пальцами, скрюченными, словно когти.

— Вы что же, склонитесь перед Мартином и слова не скажете? — закричал он. — Да он такой старый и слабый. Ему и раз в неделю трудно выбраться в город. Какое у него право, в конце концов?

— Успокойся, — оборвал его Бакка.

Он сердито заходил по комнате, заложив за спину беспокойные руки.

— Выбора у нас почти не остается, как вы понимаете, — пробормотал он. — У Мартина нет должности в правительстве, но он был доверенным лицом императора Максима. Со своим влиянием он может разорвать нас на части. Он и сделает это, если мы его разозлим.

— Он может сделать и хуже того. — С каждым кивком щеки Глабриона тряслись. — Он согнал с алтарей демонов, которым поклонялись язычники, поднял мертвых и беседовал с ангелами. Он может всех их спустить на нас. Нет, мы должны ему повиноваться. Мы послушные, хорошие сыны Церкви.

Нагон лишь прошипел по-змеиному.

Бакка остановился перед ним, заглянул в глаза и тихо сказал:

— Держи себя в руках. Придет твое время. Никто не запрещает нам наблюдать, наводить справки, думать и ждать. Наш любимый епископ очень стар. Господь скоро призовет его к себе и там вознаградит. Вот тогда мы посмотрим. Тогда посмотрим.

II

И опять Грациллоний искал в горах одиночества, на этот раз вместе с Руфинием. Сначала шли молча. Тропа петляла и поднималась, окруженная с обеих сторон блестящей густой зеленью. Капли дождя, висевшие на листьях, вспыхивали под утренним солнцем. Последние несколько дней были дождливы. Легкий ветер, напоенный весенними ароматами, слегка подгонял небольшие облака. Звучал птичий хор. Сверху открывалась широкая панорама западных земель. Реки сверкали среди пробуждающейся земли. Из очагов Аквилона поднимался дым. А северную сторону, там, где ныне располагалась колония, частично скрывали туманы, поднимавшиеся от свежевспаханной земли, белые на фоне леса.

Наконец, Руфиний нарушил молчание:

— Открой же здесь свое сердце, хозяин. Слишком долго ты все хранил в себе.

Коротко подстриженная бородка Грациллония не сумела скрыть горькой гримасы. Он смотрел перед собой невидящим взором. Минуты две они шли в молчании, пока наконец он не заговорил:

— Я хотел поговорить с тобой наедине.

Голос его слегка охрип.

Руфиний ждал.

— Ты был в Эриу, — продолжил. Грациллоний. — Ты их там знаешь.

Руфиний вздрогнул. Лицо исказила боль. Грациллоний, не заметив этого, продолжал:

— Теперь стало совершенно ясно, что произошло, как погиб Ис, и кто его убийца. Теперь нужно думать, как отомстить за него.

Коротко и страшно засмеялся.

— Как совершить правосудие… когда Корентин, или Апулей, или им подобные слушают. Было бы лучше, если бы они не слышали.

— Известно мне немногое, — осторожно сказал Руфиний, — а то, что слышал, кажется невероятным.

— Маэлох… Он сам ездил в Эриу, ты знаешь. После… он мне говорил… то, что узнал. Я хотел взять с него клятву, что он будет молчать. Но ведь с ним были люди, разве заткнешь им рот. Да и другие жители Иса… у них тоже есть что порассказать. К счастью, болтать сейчас некогда. Все слишком заняты, чтобы думать об этом. Кроме меня.

Руфиний кивнул. Последнее время Грациллоний часто бывал один. Либо уезжал на лошади, либо часами бродил под дождем. Видно было, что долгое время он проводил без сна.

— Они, разумеется, сумеют сложить два плюс два, — сказал Грациллоний. — История эта будет на устах у всей Арморики… сотни лет. Имя Дахут… — Он даже не простонал, а прорычал.

Они остановились. Руфиний положил руку на могучее плечо друга и сжал его так, что любой другой мужчина закричал бы.

— Не надо так, сэр, — выдохнул галл.

Грациллоний смотрел мимо его. Ударял кулаком по ладони, снова и снова.

— Дахут — любовница Ниалла, скотта, — яростно кричал он. — Она украла у меня Ключ, пока я спал. Украла для него. Наверняка это сделала она. В эту ночь все мы спали непробудным сном. Должно быть, благодаря ее заклинаниям. Форсквилис говорила мне, что у нее дар, талант к колдовству, какого не было ни у одной королевы с тех пор, с тех пор, как… А до этого как часто я закрывал глаза и затыкал уши, когда кто-то пытался предостеречь меня? Причем, судя по всему, Ниалл не первый ее любовник. С чего бы тогда Томмалтах, Карса и другие молодые люди вызывали меня и вынудили, несмотря на то что я всех любил, убить их в Священном лесу? А тот германский пират… Мазлох говорит, что он врет. Я же думаю, что он говорил правду. Да и Маэлох в глубине души, как мне кажется, верит ему… Дахут! Дахилис, дочь наша!

— Значит, ты в этом уверен?

Грациллоний постарался взять себя в руки.

— Чем же еще можно объяснить все то, что мы обнаружили? К тому же Корентин… он знает. В ту ночь он сказал мне, чтобы я выпустил ее. Пусть, мол, лучше море заберет ее, или… груз ее грехов утащит и меня с ней на дно. Не то чтобы я боялся смерти… но он показал мне картины… я увидел, как умирала каждая королева… и меня оставили силы. — Грациллоний хватал ртом воздух. — С тех пор он отказывается говорить со мной об этом. Старается перевести разговор на другую тему.

— Так ты на него сердишься?

Грациллоний помотал головой:

— Почему? Это все равно что сердиться на гонца, принесшего плохую весть. К тому же он спас мою жизнь и жизни других людей, а теперь, когда он в Туре, я еще больше осознал, как много делает он для всех нас.

Он поднял лицо к безоблачному небу и ужасающе спокойно сказал:

— Нет, то было не деяние смертных. Здесь поработали боги. С чего бы вдруг моя Дахут сбилась с пути? С одной стороны боги Иса, а с другой — эта бедная, сбитая с толку девочка. Они играли на ней, как Пан на дудочке, сделанной из костей мертвецов. А Митра? Митра повел себя совершенно безответственно и попросту побоялся вступиться за нас. Дахут осталась одна перед этими Тремя. Они же никто иной, как демоны. Что касается Бога христиан, то я просто не знаю. Я просил его дать мне честный ответ, а получил лишь молчание. В результате, кроме демонов, я не знаю никого. А, может, и вообще ничего нет? Одна пустота?

Руфиний, втайне придерживавшийся тех же взглядов, вздрогнул, услышав их выраженными вслух. Он немного подождал и, когда Грациллоний перевел взор на уходящие вдаль земли, тихо сказал:

— Ты хочешь отомстить Ниаллу за Дахут и за Ис?

— Раз уж я не могу обратиться к богам… — невыразительным голосом ответил Грациллоний, все так же глядя вдаль. — Во всяком случае, он заслуживает смерти.

Руфиний набрался храбрости:

— Лучше я это сделаю.

Выйдя из горестного оцепенения, Грациллоний круто повернулся к нему:

— Как так?

Руфиний встал навытяжку:

— Сэр, я не оправдал доверия. Очень может быть, что именно я виноват в случившемся. Помнишь, как я помог бежать пленнику Ниалла, Эохайду, тому самому человеку, которого Маэлох встретил на острове? В то время все казалось милой проказой. Однако это лишь подлило масла в огонь. Ниалл обозлился на Ис еще больше. С тех пор являться с миссией в его королевство нам было заказано. Договориться с местными и разработать план его свержения мы уже не могли. Я был тщеславен и безрассуден. Перегнул палку, и Ис жестоко поплатился за это.

На губах Грациллония появилась медленная улыбка. В ней не было радости, одна лишь неизбывная жалость.

— Да что ты? Все это чепуха. Да ведь ты знаешь скоттов куда лучше меня. Зла они не забывают никогда. Все то, что идет вразрез с их планами, считают вредным. Вини меня. Ведь это я много лет назад утопил их флот, а вместе с ним и их планы. Вот в этом я совершенно не считаю себя виновным. Это была хорошая работа, хорошо исполненная. Что до тебя, то ты освободил его врага и, может быть, добавил нам союзника.

Руфиний повесил голову.

— Может быть. Но ведь я уехал из Иса на юг, и как раз тогда, когда назревала опасность. Мне надо было остаться. Быть может, я смог бы предупредить тебя или… или как-нибудь иначе помешать тому, что произошло.

— Возможно, это и так, — сказал Грациллоний, — если вообще какой-нибудь смертный мог тогда что-то сделать. Я, правда, тогда удивлялся, с чего ты вдруг уехал. Ведь особой необходимости в том не было. Да и ты вроде бы не любитель приключений.

— У меня были причины, — прокаркал Руфиний. — Думаю, если бы это разрешило конфликт, я бы остался, чего бы мне это ни стоило. Всю дорогу из Италии, как только узнал о потопе, я все больше укреплялся в мысли, что наводнение не просто несчастный случай, что это выход зла, окружавшего нас. Я его нутром чуял.

— Чувствовал? Ты об этом ни словом не обмолвился.

Руфиний посмотрел хозяину прямо в глаза и улыбнулся кривой улыбкой, больше похожей на усмешку.

— Я привык делать хорошую мину при плохой игре. Что ж, накажи меня, убей, что хочешь, лишь бы освободиться от своей вины.

Грациллоний вздохнул:

— Ладно, ты сделал ошибку, но и я вместе с тобой. Разве не мог я потребовать, чтобы ты остался? И потом мы же не волшебники, чтобы предсказывать будущее. Мне нужны были твои мозги. Не изводи себя угрызениями совести. Брось их в навозную кучу. Там им место. И это мой приказ.

Голос Руфиния зазвенел:

— Слушаюсь, сэр. Какие будут еще приказания?

— Я же сказал тебе. В настоящий момент нужны твои соображения. Ты умеешь общаться с людьми, можешь уговорить их делать то, что хочешь, и к тому же уверить их в том, что это их собственная инициатива. У нас сейчас забот полон рот: надо обустраивать колонию, вести переговоры с имперскими чиновниками, собирать информацию о намерениях варваров, готовиться встретить их и так далее. — Грациллоний помолчал. — А вот о Ниалле Девяти Заложников думать сейчас рано. — Голос его стал спокойным, похожим на зиму, когда она в одну ночь замораживает воду на реках. — Я хочу отмыть честь Дахут его кровью. Тогда моя маленькая девочка сможет спать спокойно.

III

День был таким замечательным, что сидеть в мрачной и темной хижине Мартина мог только самоубийца. Дверь, провисшая на кожаных петлях, впускала в помещение немного солнечного света. Через щель можно было увидеть траву и кусочек реки. Доносились сюда и звуки — молитвы монахов. Те, кто работал в огороде, молчали. По периметру горы, у ее подножия, были вырыты монашеские кельи. Запахи плодородной земли и зелени заглушал смрад. Святые люди пренебрегали мытьем. Проникавший в хижину свет освещал пыль, паутину, грибы, выросшие в углах грязного пола. Два треногих табурета да шкаф с книгами и документами были единственной мебелью.

Лицо епископа было бледным и морщинистым. Во рту, когда он улыбнулся, поблескивали несколько оставшихся зубов.

— Не притворяйся, что обладаешь достоинствами, которых у тебя нет, сын мой, — пошутил он. — Я предпочитаю простоту. Ты прекрасно знаешь, кто должен стать там лидером. Ты.

Корентин склонил голову.

— Отец, я не достоин.

Мартин посерьезнел. Подслеповатые глаза его всматривались в посетителя.

— Ни один человек, рожденный от женщины, не осмелится вообразить себя целителем душ. У некоторых, однако, есть призвание, и они обязаны делать то, что могут. Ты знаешь этих людей, и они тебя знают. Ты в хороших отношениях с их королем… с бывшим королем. Фактически, вы вдвоем уже внушительная команда. Более того, ты человек из народа. Ты знал и тяжкий труд, и невзгоды, тебе известны и радости, и горести простых людей. Ты знаешь и племена, что живут в окрестностях. Усилия объединить их угасли, как угасла сила Меция. Ты же сейчас в полной силе. Ничего, что волосы твои седы. Кому же, кроме тебя, взять на себя служение?

Некоторое время он сидел неподвижно, потом добавил:

— Это всего лишь мое суждение, как ты понимаешь. Господь указал на тебя. Ты один из тех, кто творит чудеса.

Длинная речь утомила его. Он сгорбился, зябко обхватив себя руками, хотя из дверей тянуло весенним теплом. Старался отдышаться. Курносое лицо выглядело изможденным. Глаза закрылись.

Когда они открылись снова, Корентин хрипло запротестовал:

— Нет, отец, каюсь. Милости Его я принижать не могу. Господь посылал мне в отшельничестве моем рыбу, чтобы мог я кормиться, подарил способность излечивать раны, спасаться от опасностей, дал редкий дар предвидения — все это милости недостойному грешнику.

Мартин выпрямился. В его манере пробудилось нечто позабытое, солдатское.

— Довольно. Приниженность не годится тебе, Корентин. Злоупотреблять ею, как и ложной скромностью, не что иное, как гордыня. Небеса отдали тебе приказ. Исполняй его.

Корентин проглотил подступивший к горлу комок.

— Прошу прощения. — Через минуту сказал дрожащим голосом: — Разрешите сознаться: я боюсь. Не знаю, как распорядиться своими способностями. К тому же они так малы, годятся лишь для домашнего употребления. Сейчас…

— Ты противостоишь самому сатане, — кивнул головой Мартин. — Я знаю это. Слишком хорошо это знаю.

Он наклонился вперед. Глаза неистово горели.

— Божественную волю часто трудно разгадать. Мы делаем ошибки, за которые расплачиваемся. А иногда… сатана сам творит чудеса. Мне приходилось даже видеть, как он принимал обличье самого Христа. — Он совершил крестное знамение.

— Но Господь всегда с нами, — продолжил он, — до конца света. Он поможет нам провидеть и одержать победу, если попросим Его об этом. Я припоминаю ошибку… — Еще раз ему пришлось остановиться, чтобы перевести дыхание.

— Скажите мне, отец, — попросил Корентин.

Мартину словно бы полегчало. Он улыбнулся:

— Да нет. Ничего особенного. Неподалеку отсюда есть гробница, которую мой предшественник освятил как могилу мученика. Но я не мог найти подтверждающего источника о мученичестве усопшего. Даже имя его было мне неизвестно. Могла ли в таком случае моя паства поклоняться ему как святому? Я отправился к могиле и молил Господа о просветлении. Настала ночь. Передо мной явилась фигура, закутанная в черный саван, запачканный кровью. Голова его была отрезана, и он поддерживал ее рукой возле шеи. Я умолял его сказать правду, и он сознался, что при жизни был разбойником и что его обезглавили за его преступления. Я отпустил привидение и на следующий день оповестил паству о своем открытии. Сельские жители впоследствии чрезвычайно расстроились оттого, что поклонялись ложному святому. Вот и вся история.

— Вы так легко об этом рассказали, — заметил Корентин.

Мартин пожал плечами.

— Но то, что ходило в темноте вокруг Иса, — продолжил Корентин, — то, чего я боялся, до сих пор ходит вокруг руин. Оно…

Мартин опять стал очень серьезен.

— Мы можем столкнуться с ужасными вещами, — сказал он. — Поэтому все мы нуждаемся в сильном человеке.

— Я сделаю все, что в моих силах, отец, раз вы этого хотите.

— Этого хочет Бог. В Нем найдешь ты силу безграничную.

Затем очень практично, что было свойственно ему наряду с набожностью, Мартин добавил:

— Должности помощника епископа в Аквилоне недостаточно в связи с изменившимися обстоятельствами. Там нужен епископ. Повысить тебя в должности немедленно мы не можем. Дело это не такое простое. Мы с тобой должны еще и поговорить, и подумать, и помолиться вместе. Ты нуждаешься в советах. За годы, что ты провел в Исе, случилось очень многое, многое изменилось. Тебе нужно подготовиться к твоей миссии. И будет она трудной, сын мой и, возможно, смертельно опасной.

IV

Спустившись с горы, Грациллоний направился к дому Апулея в Аквилоне. Разговор с Руфинием принес ему значительное облегчение. Боль и гнев не ушли из его души, но подтаяли, в центре пока оставался ледяной стержень, но придет день — чувствовал он, — когда стержень этот растает и затопит Ниалла. Ему же до той поры необходимо продолжать работу.

Сейчас он собирался обсудить организацию защиты. Строительство фортификаций шло так успешно, что колония скоро покажется недругам заманчивой целью. Имперский закон внес ограничение на вооружение крестьянских резервистов, и «лесные братья» Руфиния оказались на нелегальном положении, Очень может быть, что власти скоро перестанут смотреть на это сквозь пальцы, как делали они раньше, пока Ис являлся их щитом…

Саломон скатился по ступенькам ему навстречу.

— О сэр, мы пойдем? — воскликнул он.

Грациллоний остановился:

— Ты о чем?

— Как, вы же обещали, сэр. Как только пройдет дождь, вы возьмете меня в город и объясните, как он охраняется. И учитель мой меня отпустил. А я вас все это время ждал и… и… — мальчишеский голос задрожал. Всклокоченная голова горестно поникла. — Вы не можете?

Грациллоний окинул его взглядом. В одиннадцать лет сын Апулея сравнялся ростом с отцом. Правда, весь он состоял из ног и глаз. Голубые, как у матери, они в этот момент затуманились. Он старался изо всех сил, чтобы губы не задрожали.

— Я понимаю, сэр, что вы заняты, — с трудом сказал он.

Грациллоний вспомнил. Обещание есть обещание. К тому же это был хороший мальчик, а у него в этот момент не было срочного дела.

— Отчего же, я не забыл, — солгал он. — Раньше я и в самом деле был занят. Но сейчас я с делами покончил и могу взять тебя с собой. Ну что же, пойдем?

Радость так и брызнула.

— Благодарю вас, сэр. Немедленно.

«Если бы у меня был сын, — подумал Грациллоний, и на мгновение к нему вернулась старая боль. — Но королевы Иса могли рожать только дочерей. Колдовские чары действовали и на меня: я не мог иметь дело с другими женщинами».

А как сейчас?

С тех пор, как произошла трагедия, ему было ни до чего. Желания близости с женщиной не возникало. Ему, правда, снились эротические сны, но сны эти были об утраченном, и, просыпаясь, он торопился забыть о них.

Он обернулся. Мелькнуло белое платье. Это вышла во двор Верания.

— Вы уже сейчас уходите? — тихо спросила она.

— А почему бы и нет? — возмутился ее брат.

— Мне хотелось, чтобы вы закусили перед дорогой… если у вас есть время, сэр.

Грациллоний призадумался. Было бы несправедливо заставлять ждать Саломона.

— Благодарю тебя, потом, когда вернемся, — неловко пробормотал он. — Хотя… если ты сейчас незанята, может, и ты к нам присоединишься?

Радость ее была столь велика, что затмила неудовольствие брата. Она спрыгнула со ступеньки с грациозностью, напомнившей ему Дахилис и Дахут («нет, лучше не думать!»). Волосы ее (тоже светло-каштанового цвета) были распущены. Непослушные кудряшки весело подкидывал ветер. Глаза были в отца — большие и карие. Вздернутый носик украшала мельчайшая россыпь веснушек. Черты лица ее опять напомнили Грациллонию дочь Бодилис, Уну, хотя между Веранией и теми, что лежали сейчас на морском дне, не было никакого родства. Взгляд его заставил ее покраснеть. Такая светлая кожа скрыть смущения никак не могла. Он отвел взгляд, и они двинулись в путь.

Обойдя док с его суетой, они прошли через восточные ворота и отправились вдоль левого берега Одиты, вверх по течению. Для того, чтобы попасть на участок, заключенный в речные объятия, им потребовалось перейти по деревянному мосту, перекинутому как раз над слиянием рек.

— Мы собираемся построить еще мост через Стегир, — сказал Грациллоний. — Это сэкономит время возчикам, да и всем остальным. Они пойдут в наш город с запада.

— Не будет ли это опасно, сэр? — спросил Саломон. — Ведь вы говорили, что две реки составляют две стороны нашей обороны.

— Хороший вопрос, — похвалил Грациллоний. В мальчике чувствовался будущий лидер. До книг он был не большой охотник, не то что сестра, да и учиться не слишком-то хотел, но тупицей явно не был. Зато к военной науке проявлял недюжинные способности. Оружием он тоже владел блестяще, когда удавалось усмирить свойственную его возрасту импульсивность. — Мост здесь будет подъемный.

— А что, ваш город будет таким же большим, как Ис?

Верания почувствовала, что вопрос этот Грациллонию был неприятен.

— Такому прекрасному городу больше не бывать, правда? — вмешалась она. — Зато то, что вы делаете сейчас, будет ваше.

Грациллоний заставил себя засмеяться:

— Архитекторы смогут сказать об этом больше, чем старый солдат. Если, конечно, когда-либо сможем позволить себе архитекторов. При моей жизни Конфлюэнт не станет ни Римом, ни Афинами. Буду рад, если удастся построить что-нибудь лучше тех деревянных лачуг, которые мы сейчас возводим.

Верания покачала головой:

— Конфлюэнт. Может быть, можно было найти более красивое имя?

— Оно красивое, — ответил Саломон. — Означает то, чем и является, — место слияния рек.

— Во всяком случае, пригодное. Нужно, чтобы и весь город стал таким, — подвел черту Грациллоний. Никаких официальных дискуссий о присвоении имени городу не было.

Название это получилось само собой. Так его называли солдаты и рабочие.

Путь из Аквилона оказался коротким. Перейдя через мост, увидели перед собой участок, одна сторона которого примерно равнялась миле. С юга и востока пространство это обрамляли реки. Большая часть территории представляла собой грязь, взбаламученную дождем, сапогами, колесами и копытами. На бревенчатых настилах не стихало движение. Стучали молотки, визжали пилы, вздымались к небесам рамы. Бывшие фермеры приютили у себя рабочих и их инструмент. К северо-западу, за крепостной стеной, стоял дом Апулея. Отсюда он казался совсем маленьким. Видны были белые стены, красная черепичная крыша, дворовые постройки, сад и огород. Дом казался одиноким стариком, грустно наблюдавшим за шумными незнакомцами.

— Давайте обойдем, — предложил Грациллоний. — Зачем пачкать ноги?

После сумятицы луг за рвом показался особенно мирным. За ним поднимался лес, окрашенный в два цвета — зеленый и белый. Грациллцний остановился и хотел было рассказать о том, как устроены укрепления, как вдруг увидел, что Верания смотрит куда-то вдаль. Губы ее шевелились. Он едва услышал: «Все плодоносит кругом, и поля, и деревья; одеты зеленью свежей леса — пора наилучшая года!»

Шевельнулось смутное воспоминание.

— Что это? — спросил он. Она посмотрела на него, как испуганная нимфа. — Что ты читаешь? Стихотворение?

Она покраснела и кивнула.

— Это строка из третьей эклоги Вергилия, сэр. Ем-му бы понравился этот пейзаж.

Он решил пошутить.

— Для Италии вроде бы мокровато и холодновато.

— О, но ведь цветет кизил. Вот ведь как надо было назвать ваш город, — воскликнула она. — Встреча Рек Там, Где Растет Кизил.

«Конфлюэнт Корнуалес», — перевел он мысленно. Неплохо. Он постарается использовать это название. Посмотрим, как оно будет воспринято. Вторая часть, во всяком случае, может пригодиться для того, чтобы назвать им целую страну. Кизил — это не только красота. Это отличное топливо, из него можно изготовлять вертелы, рукоятки, колесные спицы, древки копий… самое мужское дерево.

«Запомни! — сказал он себе. — Ты уже не житель страны. Ты всего лишь провинциал».