Прочитайте онлайн Собака и Волк | Глава двадцатая

Читать книгу Собака и Волк
3016+1308
  • Автор:
  • Перевёл: Н. Омельянович
  • Язык: ru
Поделиться

Глава двадцатая

I

— Вы знаете, почему я здесь, — сказал Грациллоний. — Так что давайте к делу.

— Ну конечно, — радушно откликнулся Бакка.

Они сидели в его библиотеке в Туроне. За окном бушевал ветер. Тучи отбрасывали тени на стекла.

— Моя дочь…

— И ее сообщник-убийца.

Грациллоний почувствовал резь в глазах.

— Этого не должно было случиться. Она никому не причинила вреда. Напротив, многим помогла. В стране полно маленьких добрых колдуний вроде нее.

Худая физиономия Бакки стала суровой.

— Ваш долг — прекратить это.

— Тогда любой римский начальник — нарушитель закона, — отпарировал Грациллоний. — В пяти милях отсюда я найду несколько колдуний, да и вы найдете, если захотите.

— У нас и без того много забот.

— У меня тоже. Я думал, вы хотите моего расположения.

— Хотели. Я и сейчас этого хочу. — Бакка вздохнул. — Позвольте ввести вас в курс дела. Нагон схитрил. Он выждал, пока меня не будет в городе, и обратился к губернатору. Глабрион никогда не доверял вам, больше того, ненавидел.

«Это верно», — думал Грациллоний. Вот поэтому и он отправился к прокуратору, а не к Глабриону. Бакка, разумеется, ему тоже не друг, но он, во всяком случае, трезво мыслит.

— Он ухватился за это с радостью, — продолжал прокуратор. — Ясно представляю, что ему пел Нагон. «Необходимо покончить с язычеством и колдовством в семье самого римского трибуна. Он не только попирает закон и религию, он и другим подает дурной пример. Необходимо дать ему суровое предостережение, унизить, выбить из-под него почву». Они мне об этом не рассказали. Глабрион объяснил это тем, что не хотел пустого спора: ведь он уже принял решение. Между нами, думаю, он просто боялся, что я их отговорю.

«Это тоже было похоже на правду, — размышлял Грациллоний. — Глабрион хотел дать выход злобе. Слабые люди часто бывают злыми».

— Если бы Нагон привез ее и публично осудил, было бы уже поздно, — закончил Бакка. — Пришлось бы начать процесс. Нагон поступил со мной дурно, а я его еще всегда защищал.

У Грациллония сильно застучало сердце.

— Ну, может, лучше исправить содеянное? Официально их помиловать. Епископ Корентин согласен освободить их от наказания.

Бакка сжал губы, прежде чем ответить.

— Невозможно. Этот человек убил двух солдат и государственного чиновника.

— Она была беззащитна. — И с трудом продолжил. — Объявите его вне закона. — Грациллонию было тошно, но надежды на оправдание Эвириона у него не было.

— Что-то вы не слишком старались его разыскать, — заметил Бакка.

— Да разве там, в лесу, найдешь?

— У вас есть люди, которые там живут.

Грациллоний покачал головой.

— Таких людей у меня нет, — заявил он со злорадством. — Мне это не разрешается, разве не помните? Нет у меня прав на эту территорию.

— Прекрасно! — засмеялся Бакка. — Почему вы тогда так уверены в том, что девушка хотя бы жива?

— Надеюсь на Божье милосердие и справедливость.

Взгляды их встретились. Грациллоний знал: Бакке известно, что у него налажена связь с лесом. Если бы прокуратор прямо заявил об этом, нарушил бы линию поведения, которой изо всех сил придерживался.

Бакка криво улыбнулся:

— Корентин не может примирить язычницу с Ним.

— Она может принять христианство.

— Не исключаю — в целях самозащиты. А позже… кто знает? — Милосердие могло бы ее тронуть. Но этого не будет. Ей надо будет появляться на людях. Иначе к чему все эти маневры? Если она появится, мы вынуждены будем ее арестовать. Это понятно. Люди в Арморике слишком склонны к бунту. А если помилуем, начнутся волнения. Нет, отмена приговора невозможна политически.

Грациллоний подался вперед. Голова опущена, руки сцеплены между колен.

— Я боялся этого, но все же должен был попытаться.

— Понимаю, — тихо сказал Бакка. — Наберитесь мужества. Возможно, через несколько лет, когда об этом позабудут… и обстановка станет менее опасной, возможно, тогда… — он не закончил фразу.

Грациллоний выпрямился.

— Сажаете меня на крючок?

— Возможно, и так, если уж до конца быть честным. Необходимо подождать и осмотреться. В настоящий момент могу лишь пообещать не давить на вас — с тем условием, что вы не дадите нам повода вновь усомниться в вашей лояльности.

— Не дам. — Грациллоний не смог все же проглотить оскорбление. — Это называется вымогательством.

Бакка, похоже, не обиделся.

— Это для Рима, — ответил он.

II

В срединную часть Арморики осень пришла рано. Сначала пожелтели березы, их листья срывал и подхватывал холодный ветер. Потом в красные, коричневые и желтые цвета оделись поросшие лесом горы. Улетели с озер утки. На ясное ночное небо высыпало множество звезд и созвездий. В начале ночи это был Лебедь, а ближе к рассвету — Орион.

Нимета поблагодарила Виндолена. Он поел и пошел отдохнуть в доме Катуалорига. До Конфлюэнта отсюда было более тридцати лиг, и то — если это расстояние одолела бы птица. Человеку же надо было идти по петляющим тропам или по бездорожью вдвое, а то и втрое больше. Старый суровый багауд смог одолеть это расстояние во второй раз. Он принес подарки и письмо. Виндолен приютил ее и Эвириона, когда они пришли сюда в сопровождении Саломона. В глазах Рима такие люди, как он, до сих пор считались преступниками. Расселились они на значительном расстоянии друг от друга, но все же поддерживали друг с другом связь.

Нимета вышла из дома, прихватив письмо. В тот день светило неяркое солнце, и дул колючий ветер. Листья шуршали на дерновой крыше. Рядом сгорбились два маленьких строения. В огороженном загоне, в пыли, копошились куры. Журчал ручей. Понурившись, дочь Катуалорига пошла туда стирать одежду. За домом стучал топор. Это мать ее колола дрова. Катуалориг с сыновьями работал в лесу. Лес окружил их жилище и крошечное поле плотным кольцом.

Нимета уселась на бревно, лежавшее на краю делянки, развязала дощечки и разложила их на коленях. Теперь она довольно ловко управлялась одной рукой. Грациллоний многословием не отличался, но письмо она прочитала несколько раз.

«Милая моя дочка, у нас все хорошо. Продуктов мало, но никто не голодает. Варвары все еще наступают, но нас пока не трогают. Есть и хорошая новость. В августе римляне наконец-то разгромили вторгшиеся в Италию войска. Стилихон собрал много рекрутов, пришли и союзники с Данувия — аланы и гунны. Ему удалось разорвать их ряды, а потом он громил их поодиночке, отряд за отрядом. Радагайя взяли в плен и обезглавили. Мы по тебе скучаем и надеемся, что у тебя все в порядке. Твой отец».

Затем следовало продолжение, написанное более изящным почерком. Там шли новости о людях, которых она знала, и о повседневной жизни. Заканчивалось письмо так: «Мы любим тебя. Молим Господа, чтобы поскорее вернул тебя домой. Передай от нас привет Эвириону. Верания».

Нимета поднялась и торопливо пошла к лесу. Лицо ее просветлело. Она даже замурлыкала песенку, которую, будучи ребенком, пела когда-то. На тропе увидела младшего сына хозяев, пасшего свиней, и радостно поприветствовала его, чем очень удивила мальчика.

Вскоре услышала глухой стук деревянного молотка. Перед ней открылась крошечная поляна. В этом месте были заросли кустарника. Их легко можно было выкорчевать. На поляне стоял недостроенный дом. Он был маленький, примитивной круглой формы, зато в нем имелось два слюдяных окошка со ставнями. Крышу Эвирион хотел сделать из дерна, с отверстием для вытяжной трубы. Сплести крышу из соломы он не умел. К тому же его крыша будет более безопасной в случае пожара. Он стоял на лестнице, прислоненной к стене, и приколачивал стропила к поперечной балке. На нем, так же как и на ней, было одеяние из грубой шерсти, служившее ему вместо килта. Рельефно выделялась мускулатура. Сильно отросли волосы и борода.

— Эвирион! — закричала она. — Письмо. Опять Виндолен. В этот раз он и теплую одежду принес, спускайся. Сам прочтешь. Замечательные новости.

— Погоди, — сказал он. Закончив работу, бросил вниз молоток и спустился на землю. — Ну-ну, значит, где-то жизнь еще продолжается. Иногда я в этом не уверен.

— Возьми, читай, — она сунула ему в руки дощечки.

Он быстро прочитал, положил их на землю и пробормотал:

— Италия спасена. Это, без сомнения, замечательно, но сейчас она, наверное, лежит в руинах.

— Ты, я смотрю, не радуешься, — сказала она опечаленно.

Он пожал плечами:

— А чему радуешься ты? Ведь мы по-прежнему в ссылке.

— Но мой отец…

— Ага, ты рада оттого, что известие это сделало его чуть счастливее. — Эвирион улыбнулся. — Это хорошо. Он хороший человек, лучший из тех, что я знаю. Не буду плакаться на свою судьбу.

В голосе ее зазвучали теплые нотки.

— Ты и не плачешься. Ты слишком сильный для этого.

— В некоторых отношениях. А в других… ладно, размышления на грустные темы ослабляют человека.

Она махнула рукой в сторону дома:

— Посмотри, что ты уже сделал. Он выдержит любую погоду.

— Ха! Пора бы мне уже и закончить. Вот-вот и зима придет.

— Да ты успеешь. Раз уж начал, сделаешь все мигом.

Работать ему было трудно. Может, в этот раз Виндолен принес инструменты, которые он просил у Грациллония. У Катуалорига инструментов было мало, и они самому были нужны. Он с сыновьями помогал ему иногда, но большей частью приходилось трудиться одному. Ведь хозяевам надо было готовиться к зиме.

— Да, в следующем месяце будет готов, если все сложится удачно, но вряд ли я сделаю его удобным.

— Со временем сделаешь. Мне не терпится переехать.

Жили они все вместе, с семьей и двумя коровами. Хозяева относились к ним дружелюбно, но в разговоры не пускались. Как только темнело, гасили свечи и отправлялись спать на шкуры, разложенные на можжевеловых ветвях. Угли, горящие в очаге, — вот и все освещение. Пахло дымом, потом и навозом. Когда Катуалориг совокуплялся с женой, никто не спал, хорошо, что процесс длился недолго. Дочь хихикала.

Нимета и Эвирион решили, что им нужно жить отдельно. Хорошо, что двор их был небольшим, и построить на этой территории еще один дом было невозможно. Иначе обидели бы людей, любивших Грациллония и расположенных к ним.

— Дому, конечно, далеко до того, что был у тебя в Исе, и даже до последнего твоего жилища, — покаялся Эвирион, — но, надеюсь, будет лучше, чем в пещере.

— Если бы я могла помочь! — Радость ее улетела вместе с ветром. — Так неприятно сознавать себя бесполезной.

— Это не так.

— С такой-то рукой? И колдовать не могу.

Здесь Нимета не осмеливалась творить свои маленькие чудеса. Несмотря на малочисленное население этих мест, слух о ней тут же распространился бы на далекое расстояние и дошел бы до римских чиновников. Она-то сможет убежать, но подставит под удар Грациллония: уничтожит и его, и все то, что он с таким трудом создал. Кроме песнопений, Нимета ничего другого предложить трем своим богам не могла. Местные жители приносили жертвоприношения духам леса и воды.

— Ты не бесполезна, — настаивал Эвирион. — Ты и с одной рукой делаешь многое. Помогаешь им. Им, к тому же, с тобой интересно: ты рассказываешь им разные истории и стихи. Приносишь мне сюда обед, разговариваешь со мной и поешь мне песни. Без тебя я возился бы куда дольше.

— Это самое большое, что я могу для тебя сделать, — грустно сказала она, — а ведь из-за меня ты все потерял.

— Это не так, — вспылил он. — Ты для меня все, и даже больше.

— Ох, Эвирион…

Он подошел, желая обнять ее. Объятие было бы целомудренным, но она увернулась. Руки его безвольно опустились.

— Извини, — сказал он глухо. — Я забыл. Виной всему то, что случилось в тот день у моря.

Она опустила голову и поковыряла босой ногой землю.

— Боги не излечили меня от этого, — прошептала она.

— Какие боги? — Он подавил презрение и постарался развеселиться. — Ну, ладно, во всяком случае, скоро у тебя будет собственный дом.

Она, встревожившись, подняла на него глаза:

— Наш дом.

Веселая маска слетела с его лица. В голосе послышалась боль.

— Я в это тоже верил. Потом подумал обо всем и вот что надумал. Жить в этом доме как брат и сестра будет свыше моих сил. Если мы останемся с тобой одни, это будет совершенно невозможно. Так что живи в нем одна.

— Но как же ты? — воскликнула она.

Он постарался улыбнуться:

— Наше теперешнее жилище может стать веселым местом.

Она молча смотрела на него.

— Эта молоденькая девочка, дочка Катуалорига, — сказал он, — не раз мне подмигивала, да и он намекнул, что в качестве зятя и отца его будущих внуков предпочтет меня местным парням.

— Что?

Он услышал да и увидел по ее лицу, что она была в ужасе. Поспешно добавил:

— Да я тебя дразню.

И не мог не прибавить:

— Возможно.

Нимета сжала левую руку в кулак, облизала пересохшие губы и с трудом сказала:

— Да я не имею права…

А потом взмолилась:

— Нет, ты слишком хорош для этой немытой девчонки!

— Не плачь, — попросил он. — Пожалуйста, я пошутил.

Она сморгнула слезы:

— П-правда?

— Ну, не совсем, — мрачно признался он. — Я же ведь живой человек, а она на все готова. Но было бы жестоко уехать и бросить ее.

— Уехать? Куда же ты можешь уехать?

— Да куда угодно, — он не мог сдержать горечи. — Ты зря сказала о себе, что бесполезна. Но кто такой я? Вот закончу эту работу и что буду делать? Я нарушитель закона, находящийся в розыске. Вряд ли я смогу пахать землю или что-то выращивать. Да это и не по мне. Разве это жизнь для моряка? Придет весна, и если мы все еще будем здесь, уеду.

На побелевшем лице видны были лишь огромные зеленые глаза.

— Что ты будешь делать?

— Поеду на юг, — голос его звучал все решительнее. — Кто меня узнает, когда я сменю имя? Матросом на судно я всегда устроюсь. Любой шкипер, что отважится сейчас выйти в море, на закон не обратит внимания. Заработаю на проезд в Британию. Думаю, это возможно.

Нимета протянула к нему руку.

— Нет, Эвирион, — умоляюще сказала она. — Не оставляй меня.

— Не бойся. Здесь ты будешь в полной безопасности. Катуалориг даст тебе продукты и топливо. Ему это не в тягость. Он хороший охотник, и зверья здесь полно, к тому же у него коровы.

— А разбойники, варвары…

— Да они сюда не придут. К тому же им здесь нечем поживиться. Здешние жители не посмеют и пальцем тебя тронуть. Грациллоний их тут же покарает. Более того, все они знают, что в случае необходимости ты сможешь наслать на них проклятие.

— Да ведь я боюсь за тебя! Ты идешь в самое пекло…

— Ничего со мной не случится. Ну если и умру, так врагу тоже не поздоровится. Во всяком случае, это лучше, чем… — он замолчал.

— Что? Говори.

Он решился:

— Пустота. И бесконечное желание…

Она долго молчала. Ветер шевелил ее волосы. Казалось, танцевало пламя. Наконец она вздохнула и сказала:

— Мы должны с этим покончить.

— Как?

Она посмотрела ему в глаза:

— Я тебя люблю, Эвирион.

У него не было слов.

— Я не смела сказать этого, — она говорила почти спокойно. — Сейчас должна. Я буду твоей. Почему ты меня не обнимешь?

Он придвинулся к ней и обнял ее дрожащими руками.

— Я никогда… сознательно… тебя не обижу, — срывающимся голосом сказал он.

— Я знаю, ты будешь добр. Думаю, если ты проявишь терпение, сможешь научить меня. Вернуть мне то, что я потеряла.

Губы ее были сначала робкими, потом неловкими и, наконец, страстными.

— Пойдем, — сказала она, смеясь и плача, и потянула его за руку. — Давай сейчас. Подстели свой килт. Уйдем с ветра, туда, в наши стены.

III

За холодным летом последовала суровая зима. Снегопад — редкость для Арморики — на короткое время смягчил воздух, потом начался мороз. На побелевших холмах Гезокрибата обгоревший остов города казался еще чернее.

Кирпичный дом Септима Рулла был одним из немногих, что не сгорел при пожаре. Его, разумеется, разграбили. В комнатах раздавалось гулкое эхо. На полу валялись черепки дорогой посуды. Со стен смотрели черные от дыма фрески, мозаичный пол кто-то сознательно исковеркал. Куриал остался в живых, потому что покинул город, когда в него вошли первые отряды саксов. И дело было не в трусости. Старый вдовец лишь помешал бы защитникам, к тому же необходимо было сохранить для них продовольствие, случись длительная осада города. Он взял с собой столько беспомощных людей, сколько мог увести. В дороге старался поддержать их дух, нашел для них убежище и привел обратно. Увы, город лежал в руинах.

Другим жителям, что остались в живых, удалось избежать массовой резни разными путями. Варвары проглядели продовольственные склады, и благодаря этому людям удалось продержаться в городе несколько месяцев, хотя и на скудном пайке. Потихоньку возобновилось производство, и за деньги, вырученные от продажи товаров, закупалось самое необходимое. Рулл как мог поддерживал жизнь в городе, Грациллоний, услышав об этом, разыскал его.

Они сидели на грубо сколоченных табуретах, согревая руки у единственного медника (на гипокауст топлива не хватало). От него да от двух сальных свечей, прилепленных к разбитому столу, исходил слабый свет. Разбитые окна были заткнуты тряпками. Комнату это не портило, потому что больше изуродовать было попросту невозможно. Слуга принес хлеб, сыр и эль. Доморощенный напиток налили в великолепные стеклянные кубки из серебряного графина. Пиратам все же не удалось прибрать к рукам все. Рулл сказал, что продаст сохранившиеся у них ценности, если найдет покупателя, согласного заплатить справедливую цену.

— У меня убиты и сын, и зять, — добавил он. — Их жены и дети нуждаются сейчас не в фамильных ценностях, а в деньгах.

Красивой седой бородой и интеллигентной речью он напомнил Грациллонию Апулея или Авсония. (Господи, помилуй, сколько лет прошло с тех пор, как Грациллоний встретил поэта?)

— Прошу простить за скромное угощение.

— Кто может предложить больше самого лучшего, что у него есть? — ответил Грациллоний. Так говаривал его отец.

— Ну, вам-то известно лучше, чем кому-либо, что значит опуститься на дно. Раньше, конечно, у нас все было по-другому. Когда я был ребенком, город цвел. Торговля, однако, год от году хирела, так что катастрофа наша все же не столь тяжела, как у вас.

— Вы полагаете, вам удастся отстроить город заново?

— Разумеется, не таким, каким он был когда-то. Сейчас все это кажется маловероятным, но, может, мы что-нибудь и восстановим. Только Господь мог воскресить Лазаря.

— В чем вы нуждаетесь?

— Прежде всего, в уверенности, что это не повторится. То есть в надежной защите.

— Вот для этого я к вам и приехал.

Рулл внимательно посмотрел гостю в лицо:

— Я так и думал. Слухи и до нас доходят.

— Слухи могут быть и неверными. Я не предлагаю вам нарушать закон.

«Да уж, как же, не предлагаю, — подумал Грациллоний. — Придется рисковать, ничего не поделаешь. Пусть Гезокрибат будет моим свидетелем».

— Можно обучать горожан и сельских жителей самообороне… пока не придет воинское подкрепление.

Рулл поднял брови:

— А если оно не придет?

— Давайте договариваться. Пусть ваши люди к нам присоединятся, и мы все вместе организуем линию связи — маяки, гонцы, — так, чтобы люди, живущие в отдалении, могли вовремя прийти на помощь.

— В гражданском качестве, конечно.

— Разумеется, — ответил Грациллоний так же сухо.

Рулл вздохнул:

— Великолепная фантазия.

— Она стала явью.

— Знаю. На мысе Сизун скоттов поджидал страшный сюрприз. Да и другие были эпизоды. — Рулл покачал головой. — Но вы же видите, Гезокрибат к этому не готов. Город должен быть жизнеспособным, таким, чтобы его стоило спасать, готовым принять участие в общей обороне.

— Это можно будет сделать. Во всяком случае, ради будущего мы возьмемся охранять его. Через год-другой вы и сами это почувствуете. Я найду вам необходимое количество людей для охраны.

Рулл поднял палец:

— Но оборона, о которой вы думаете, будет недостаточной.

— Говорю вам, мы можем справиться с варварами.

— Я имею в виду сборщиков налогов, — Рулл помрачнел. — Нет ни малейшей надежды на то, что нас освободят от налогов, несмотря на несчастье. Правительство отчаянно ищет деньги, словно голодный человек, поедающий посевное зерно. Если на будущий год не уплачу налогов, меня уберут вместе со всеми так называемыми свободными людьми, начиная от знатных горожан и кончая последним рыбаком.

— Обратитесь в Арелату, а если надо, то и в Рим, в Равенну. Могу помочь. У меня есть несколько влиятельных друзей.

Рулл по-прежнему был настроен скептически.

— Боюсь, шансы на успех у нас минимальны. И даже если к нам проявят снисходительность, зачем восстанавливать город? Как только мы что-нибудь сделаем, нас тут же выжмут, как губку. Лучше поискать протекции крупного землевладельца. Я, правда, не собираюсь делаться его рабом. Может, монахи в Туроне приютят меня… Да ладно. К чему в наше время жалеть стариков? Молодые… вот о ком плакать надо…

— Постойте! — воскликнул Грациллоний. — Я думал над этим. Если ничего другого не получится, Конфлюэнт сможет помочь вашему городу продержаться на плаву, пока вы не оправитесь.

Рулл с минуту помолчал, а потом медленно сказал:

— Такая благотворительность ошеломляет.

Грациллоний улыбнулся:

— Мы руководствуемся эгоистическими причинами. Арморика, и Конфлюэнт в том числе, нуждаются в вашем порте. Ведь он — главная связь с Британией.

— Будет ли теперь от него польза? — озадачился Рулл.

— Что вы имеете в виду? Конечно, будет. Торговля, общая оборона…

— А вы не слышали?

Грациллонию показалось, что холод, окружавший их, обратился в нож и поразил его.

— Я был… в дороге. Встречался с вождями племен.

— А! — Рулл кивнул. — Эту новость мы услышали три дня назад от очередной группы беженцев, явившихся в Арморику в поисках лучшей жизни. Пираты отправились на зимние квартиры, и… эти бездомные прибыли сюда. Им стало известно, что тут у нас безопасная гавань, хотя, по сути, и гавани-то не осталось.

— Клянусь Геркулесом! Не мучайте меня. Что они рассказали?

— Прошу прощения. Это все так неприятно. Легионы, стоящие в Британии, — вернее, то, что от них осталось, — устроили бунт, сместили епархиальное правительство и провозгласили императором своего человека, Марка.

— Марк, — прошептал Грациллоний. В этот момент он лишь подумал о том, что это — имя его отца и его сына.

— Так что иммигранты скоро обнаружат свою ошибку, — продолжил Рулл. — Когда Марк придет в Галлию, у нас начнется новая гражданская война.

IV

Год подошел к зимнему солнцестоянию, и мороз усилился. Одита и Стегир замерзли, толстое снежное одеяло укрыло берега. С голых ветвей деревьев, крыш и зубцов крепостной стены свешивались сосульки, словно опущенные наконечниками вниз стрелы. Бороды индевели за несколько минут. На безоблачное небо ненадолго являлось бледное солнце. Ночи были на удивление светлыми. Забредавшие к ним иногда путешественники говорили, что такая погода стоит сейчас во всей северной Галлии.

Армориканцы из-за скудного урожая скромно праздновали зимнее солнцестояние. Не так было в Конфлюэнте и его окрестностях. Здесь праздник отмечали изобильно и радостно. Слышалось громкое пение, горели костры, зовущие солнце домой. Люди сумели прожить трудный год и возлагали надежды на будущий. Саксы обходили их стороной, так что в маленьких уютных домах все могли быть спокойны до весны.

Грациллоний с семейством переселился на зиму в Аквилоне и собирался жить там до равноденствия. В этом доме был гипокауст, не то что в Конфлюэнте, где отапливались открытым огнем. Они боялись заморозить там маленького Марка. Ровинда и Саломон очень обрадовались и отвели им спальню. Ребенок спал в другой комнате вместе с няней.

Как-то вечером, дней через десять после солнцестояния, отец, как обычно, возился с сыном, пока Верания не сказала (тоже как обычно), что пора бы и прекратить играть в лошадки и что некоему молодому человеку следует отдохнуть. Грациллоний послушно уложил ребенка и пел ему колыбельные песни. Это вошло у него в привычку. На этот раз исполнил три или четыре куплета из походной песни легионеров: надо же ребенка приучать к музыке.

В атрий он вернулся со смехом.

— Этот мальчик станет великим кавалеристом! — сказал он. — Вы заметили, как он сидит? Словно вырос из моей спины. Каждый раз мне кажется, что он возьмется за мои уши, как за поводья.

Верания улыбнулась ему из кресла, где она сидела за вышиванием. Рядом с ней, на столике, стоял канделябр на пять свечей. Тонкие свечи, стоящие повсюду, делали комнату светлой. Мягкие тени ложились на фрески. Они могли позволить себе восковые свечи: на их землях водилось много пчел. Свет ласкал ее словно Юпитер Данаю, ложился золотом на волосы, щеки и небольшую припухлость живота, извещавшую мир о том, что она снова ждет ребенка. В комнате было тепло, но, так как ей это нравилось, он зажигал еще и медник и клал туда сосновые шишки. Запах этот напоминал об ушедшем лете.

Кроме них, в комнате сидела Ровинда, с прялкой и веретеном. Апулей говаривал, что ручной труд приличествует патрициям, и приводил в пример Улисса, Цинцинната, не говоря уже о Спасителе, хотя сам в этом отношении был довольно неуклюж. Саломон пировал с друзьями. Нельзя же в его возрасте постоянно быть серьезным, однако юноша не злоупотреблял весельем. Слуг на этот вечер отпустили домой.

Лицо пожилой женщины выразило беспокойство. Она часто предавалась невеселым мыслям.

— Должен ли он стать солдатом? — тихо спросила она.

— Да он, может, станет торговцем или землевладельцем, — успокоила мать Верания.

Грациллонию не сиделось. Он стоял в нескольких шагах от них, чтобы им, глядя на него, не приходилось задирать голову. Сложив на груди руки, ответил: — Боюсь, в любом случае его надо будет научить пользоваться оружием.

— Ну а если он станет священником, то не надо, — заметила Ровинда. Голос ее был грустным. С тех пор как умер муж, она стала чрезвычайно набожной, словно хотела восполнить недостаточность своего религиозного образования и получить надежду на встречу с ним в Раю.

Ее высказывание уничтожило веселое настроение Грациллония, к тому моменту уже подорванное. В такой профессии нет, разумеется, ничего плохого… вот и Корентин человек хороший, и Мартин был, в своем роде, человеком замечательным. Были бы способности… можно и епископом стать, и даже папой, оставить след в истории, и все же его сын-первенец…

Верания заметила недовольство мужа и сказала, обратившись к матери:

— Нет, думаю, это не для Марка. Ведь он такой живчик. Может, следующий ребенок пойдет по этому пути.

— Хорошо бы, — сказала Ровинда.

— М-м… но, может, это будет девочка.

— Тоже хорошо, — подхватил Грациллоний. Он хотел сильных сыновей, но и парочка новых Вераний осветила бы ему жизнь. Жена бросила ему ласковый взгляд, и он ей ответил тем же.

Веретено Ровинды перестало кружиться. Она уставилась в темное окно.

— Прости меня, Господи, — пробормотала она. — Женщины такие слабые.

— Я бы так не сказала, — возразила Верания. — Каждый раз, когда рожаем, мы идем на бой.

Перед мысленным взором Грациллония встали его королевы и их дочери… Юлия, Нимета. Что пришлось пережить Нимете в ту страшную ночь?

— Нам не по силам держать оружие, и мы не можем стать священниками, — спорила Ровинда.

Грациллоний откашлялся:

— Наша дочка сможет выйти замуж за человека, который ее защитит.

Верания улыбнулась:

— Вот я, например, вышла.

Грациллоний смягчился:

— Во всяком случае, я пытаюсь.

Быстрая вспышка темперамента, который Верания обычно сдерживала, вышла наружу:

— Мы сохраним то, что принадлежит нам!

— Господь до сих пор был добр к нам, — сказала Ровинда, — но, с другой стороны, нам и есть что терять. Не надо гордиться. Все наши упования — на Небеса.

Грациллоний не мог этого так оставить.

— Вот поэтому здесь, на земле, нам необходима кавалерия.

Ровинда покачала седеющей головой:

— Лучше было бы нам ее и вовсе не иметь. В какие все-таки ужасные времена мы живем.

Верания стала серьезной.

— Час между собакой и волком, — тихо сказала она.

— Что? — спросил Грациллоний. И тут же припомнил, что это галльское высказывание означало «сумерки». — Да, верно. Варвары — это волки, двуногие волки. Так что, если можно так выразиться, нам нужны сторожевые собаки. Да и гончие для охоты.

— Не так все просто, дорогой, — сказала Верания. Она унаследовала от отца серьезность и любовь к спорам.

— Отчего же? — развел он руками. — Послушай, я не хочу портить вечер. Ни с того ни с сего мы стали слишком серьезны. Я видел то, что делают варвары, и думаю, единственное, что с ними нужно сделать, — это уничтожать их, гнаться за ними, пока последние несколько человек не скроются в лесу, их породившем. Стилихон надеялся их приручить. Молю Бога, чтобы он прозрел!

— Они ведь тоже люди, — возразила Верания. Не в первый раз приходило ему в голову, что если бы у него была жена, ни в чем ему не возражающая, он бы заскучал. — Они смотрят на своих королей как на героев. И король этот отвечает за свой народ, заботится о его благополучии.

— Ха! Он думает лишь о своей славе и о добыче.

И тут Верания поставила его в тупик.

— А цивилизованные правители думают по-другому? Разве мы сами не произошли от диких кельтов? А ахейцы Гомера? Что думали о них троянцы?

— Ты хочешь сказать, что и мы такие же?

— Все мы грешники, — вмешалась Ровинда.

— Нет, разница есть, и большая, — сказала Верания. — Но дело не в крови. Как бы это выразить? Я пыталась, когда четыре года назад ты ушел сражаться со скоттами, и в конце концов придумала стихотворение.

— Давай послушаем, — заинтересовался Грациллоний.

Верания смутилась и опустила ресницы.

— Да так, ничего особенного. Всего несколько строк. Знаешь, я просто пыталась понять, почему ты пошел туда, ты, кого я люблю. Зачем ты рискуешь своей жизнью.

— Давай послушаем, — повторил Грациллоний. — Ну, пожалуйста.

— Ну, если ты настаиваешь. Дай-ка вспомнить.

…Отличишь ли ты Собаку от Волка?

В этот момент в дверь громко застучали.

— Подожди, — сказал Грациллоний. — Кто-то пришел.

Он пошел к входной двери. По телу бегали взволнованные мурашки. Кто бы это? Пока не все улеглись спать, двет на засов не запирали. Если бы Саломон по какой-то причине пришел раньше, то просто вошел бы в дом, а если бы позже — то поднял бы привратника. Пожилой слуга, зевая, вышел из алькова.

Грациллоний открыл дверь. В дом ворвался холодный воздух. Полная луна освещала крыши домов. Блестел снег. Перед ним стоял человек в теплой тунике и плаще с капюшоном. Он был невысокого роста, кривоног; стало быть, кавалерист.

— Имперский курьер, — представился он устало. — У меня депеша для трибуна Грациллония. В гостинице сказали, что он живет здесь.

— Входите, — пригласил Грациллоний и провел его в атриум. Привратник закрыл за ним дверь. — Я трибун. Вы, видно, торопились.

— Да, сэр. Благодарение Эпоне за светлые ночи. Я так понимаю, депеша с фронта.

Такие депеши сначала идут в Турон, а копии — на большой скорости — в Арелату, Равенну. Плохие новости доставляли как можно быстрее. Так что явился он с плохой новостью. В Туроне изготавливали копии и направляли региональным властям. В Арморику срочно направляли лишь плохие новости.

— Не могли бы вы дать этому человеку выпить чего-нибудь горячего или хотя бы вина? — обратился к женщинам Грациллоний. Они испуганно поднялись. — Дай-ка сюда письмо, приятель.

Он поднес его к канделябру, возле которого Верания занималась рукоделием, развязал его и прочел. Оценив расстояние и дорожные условия, решил, что письмо написано дней десять назад.

Орды варваров перешли по льду через Рейнус. Их были неисчислимые тысячи. В поход, казалось, собрались все германские народы. Разведчики заметили там штандарты алеманнов, вандалов, бургундов и аланов, отцы которых мигрировали из скифских степей, где теперь хозяйничали гунны. Могунциак они взяли почти сразу, ограбили и сожгли. Войска их покатились дальше, без остановки, сея смерть.

Грациллоний стоял неподвижно. Молчание, исходившее от него, наполнило дом до краев. Сейчас он ничего не чувствовал (ужас он испытает позднее). Он погрузился в мысли. То, что случилось, было предопределено, и не Богом, и не звездами, а человеческой слепотой с тех самых пор, как он лежал еще в материнской утробе. Ответ его был неотвратим.

— Нужно созвать братства.