Прочитайте онлайн Собака и Волк | Глава одиннадцатая

Читать книгу Собака и Волк
3016+1250
  • Автор:
  • Перевёл: Н. Омельянович
  • Язык: ru
Поделиться

Глава одиннадцатая

I

Короткий зимний день закончился, прежде чем Грациллоний поставил в конюшню жеребца. Конфлюэнт погрузился во тьму. Несмотря на то, что ему знакомы здесь были каждый дом, улица и переулок, он то и дело спотыкался и бранил себя за то, что не взял конюха с фонарем. В груди у него была такая же непроглядная ночь, как и на улице.

Наконец Грациллоний добрался до дверей своего дома и вошел в относительно светлое помещение. В большой комнате в деревянных подсвечниках горели сальные свечи. Вонь от них смешивалась с запахом, исходившим от двух медников с древесным углем. И все же в воздухе ощущалась сырость. Лето осталось в далеком прошлом.

Слуга взял у него верхнюю одежду и сказал, что служанка, пожилая вдова, постарается поскорее подать ужин. Не зная, когда хозяин вернется, она не успела приготовить еду.

— Принеси мне бокал вина, — сказал Грациллоний. — Хотя… нет, лучше меда.

Вино хорошее, но было его мало, тем более в это время года. Да тут еще и пираты, бандиты… Нет, лучше сохранить его для торжественного случая.

В комнату вошла Руна. На ней было бесформенное платье из коричневой шерсти, толстые носки и сандалии. На голове — платок, а под ним — как было ему известно — спрятаны туго заплетенные и уложенные косы.

— А, пришел, — сказала она. В присутствии слуг они разговаривали на латинском языке. Слуги, простолюдины из Иса, латыни не понимали. — Где ты был?

— Ездил верхом.

Высокие дугообразные брови поднялись еще выше.

— Вот как? А ты говорил мне, что у тебя и получаса свободного нет, что ты все время с людьми.

Он удержался от резкого ответа. Говорил он ей вовсе не то, и она отлично это знала. Всякого рода неприятности — пускай и мелкие, но для тех, у кого они случались, имевшие большое значение — росли, словно сорняки после дождя. Ему надо было за всем приглядывать, заниматься обороной, обучением воинским дисциплинам, совершать бартерные сделки с Озисмией и аквилонцами. Много времени уходило и на работу в столярной мастерской.

— Зимние дни очень короткие, — терпеливо объяснил он. — Мне нужна была разрядка.

Да, ему хотелось размять мышцы, проскакать галопом по пустым дорогам, побродить пешком по зимнему лесу.

— Ты мог бы уж заодно зайти и в базилику, предупредить, что задержишься.

Дни Руна проводила на бывшей даче. Иногда ходила по домам и просила жителей поделиться воспоминаниями об Исе, но чаще приглашала их к себе. У людей до сих пор сохранилась привычка относиться к ней как к бывшей жрице.

Терпение его лопнуло.

— Проклятье! Неужели я обязан докладывать тебе о каждом своем шаге?

Слуга принес бокал. Грациллоний пригубил. Мед был прекрасно выдержан, пропитан ароматом ясменника. Нахлынули воспоминания — луга и цветущий кизил. Настроение тут же улучшилось. Надо понять: ей тоже не сладко.

— Виноват, мне действительно надо было тебя предупредить, — раскаялся он, — это все из-за неприятных известий. На рассвете я получил письмо, — мне послал его Апулей, — и сразу из головы все вон.

Мельком подумал: раньше Апулей сам передал бы ему письмо или пригласил бы в Аквилон для разговора.

— О! — Она тоже смягчилась. Он вдруг обратил внимание на ее бледность, заметную даже при тусклом освещении. Последние дни ей нездоровилось, и она жила на даче: вероятно, не хотела, чтобы он видел ее больной. Теперь пошла на поправку, но силы пока не восстановились. — Это плохо. С юга?

Он кивнул. Она подошла к нему, взяла под руку и отвела к скамье возле стены. Уселись рядышком.

Он жестом приказал слуге принести меду и ей.

— Вестготы прорвали защитную линию. Прошли по северу Италии, грабя и сжигая все на своем пути.

Неудивительно, что курьеры принесли эту новость так быстро. Король Аларик совершил свой набег всего лишь месяц назад. Внезапная и яростная война продолжалась не дольше этого времени. Императоры — Аркадий на Востоке и Гонорий на Западе (вернее, их министры), похоже, сумели добиться мирного договора с агрессорами. Аларик стал командующим в Восточной Иллирии. Грациллоний подумал — и мысль эта обожгла его, — что, вполне возможно, Константинополь уговорил его напасть на Рим.

— Империи нужны подкрепления, — сказал он. — В письме сообщалось, что от Рейна движутся войска. Будет нормальная погода — не удивлюсь, если из Британии тоже приплывут солдаты. А как же тогда варвары вдоль границ?

— Ужасно, — голос Руны был спокоен, и за руку она его не взяла, как на ее месте сделала бы, скажем, Тамбилис. — Ну а что можем мы? Только продолжать дела, возложенные на нас Богом.

Он поморщился:

— Мое дело — как можно быстрее перестроить защитную линию. Если только эти… ослы из Турона соблаговолят откликнуться на мое письмо.

— Перестань ходить взад и вперед. Ты ведь знаешь, как я это ненавижу. Через год, десять лет, столетие об этом никто и не вспомнит.

— Как об Исе, — сказал он с горечью.

— Что ж, у Иса враги были всегда, из века-в век. Все на свете повторяется. Моя книга подарит ему вечность.

Слуга принес ей мед. Она сделала глоток и продолжила разговор о книге. Не так просто было написать ее от начала и до конца. Знания приходили к ней урывками. Она вдруг вспоминала о событии, случившемся в далеком прошлом, и записывала, чтобы не забыть. Уцелевшие жители Иса хранили воспоминания, не умея выстроить их в правильной последовательности.

— Ты, Грациллоний, тоже должен присоединиться к нашей работе. И просто обязан рассказать обо всем, ничего не пропуская. Знаю, тебе это причиняет боль, но нужно проявить мужество. Ты ведь понимаешь, как это важно. Да и лучше, если бы ты все это записал. Ты бы тогда облегчил мне задачу. Хватит работать в мастерской подобно простому плотнику!

Он удержался и не напомнил ей о ее долге и обещаниях. Когда Апулей и Корентин согласились спонсировать летопись, подразумевалось, что она будет заниматься ею наряду с перепиской книг, однако с тех самых пор к прежней своей работе она не притронулась. И когда Грациллоний однажды намекнул ей об этом, Руна, вспылив, сказала, что переписка — это работа для человека, ходившего лишь год в школу.

Трибун и епископ упрекать ее не стали, и о союзе, не освященном церковью, Корентин не сказал ничего ни ей, ни Грациллонию: ведь Руна пока не приняла крещения, а Грациллоний и вовсе был неверующий. И всё же Грациллонию страшно было подумать, что Апулей и Корентин отпустили их из своего сердца. Быть может, надеются, что он и Руна раскаются и придут к вере. Как бы то ни было, епископа теперь он видел очень редко.

— …царапаю на этих несчастных деревянных дощечках. Когда ты наконец обеспечишь меня папирусом или пергаментом? Ты ведь обещал.

— Не так все просто, — сказал Грациллоний. (Сколько раз повторять ей одно и то же?) — Сама знаешь: с юга к нам приезжают нечасто. Шкуры идут на неотложные нужды, да и выделка их — дело трудное и долгое.

— У нас столько бездельников. Вот и надо их обучить. Пусть твои охотники добывают оленей. Какая разница — овечьи это шкуры или оленьи. Поговори с Апулеем. Он может это организовать. Со мной он совсем теперь не разговаривает.

«Нет, — думал Грациллоний, — семья эта отдалилась и от меня, хотя не было ни скандала, ни разрыва отношений». С сенатором они по-прежнему встречались, обсуждали дела, работали как единая команда. Иногда, если засиживался допоздна, оставался ужинать. Однако разговоры их потеряли прежнюю непринужденность, да и приглашения делались не ради удовольствия. Ровинду и детей видел теперь очень редко.

Неужели он их чем-то обидел? Да нет, это было бы странно. Они всегда принимали его таким, каким он был, — королем Иса, мужем девяти королев. Ничего экстраординарного он не совершил, тем не менее теперь он часто замечал грусть в глазах Апулея и Корентина. Они, конечно же, уверены, что он развращает Руну, без пяти минут христианку… Какая бы ни была тому причина, встречи со старыми друзьями проходили натянуто. Не зная, что сказать или сделать, он все больше от них отдалялся.

— …если бы мы переехали в город, настоящий город, Треверорум или Лугдун, или Бурдигалу, куда-нибудь, где живут образованные люди, где много книг, продуктов…

— Мне нужно исполнять свой долг здесь, — отрезал он. Зачем ему становиться лишней каплей в ведре?

— Нам нужен, по меньшей мере, приличный дом!

Первая размолвка вышла у них как раз из-за этого, а потом ссоры участились. Съезжать с дачи она отказалась. Работать в светлом и отапливаемом доме ей, конечно же, было намного удобнее. Он в свою очередь не захотел туда вселяться, а заявил, что место его — в Конфлюэнте, рядом с людьми. Он должен, если потребуется, в любой момент прийти к ним на помощь. В глубине души он знал, что переезд его к Руне выглядел бы как предательство. В конце концов они решили, что днем Руна будет на даче, а по ночам приходить к нему, хотя она терпеть не могла его грубое жилище и старалась переубедить Грациллония.

— Господин и госпожа, ужин готов.

Слуга пришел как нельзя кстати, освободив Грациллония от неприятного разговора.

Настроение его улучшилось, когда он уселся за стол напротив Руны. (В другом месте, по римскому обычаю, они приступили бы к трапезе, развалясь на подушках и угощая друг друга едой и вином.) Похоже, и она была рада закончить препирательства и старалась загладить обидные слова. Разговаривать с ней было интересно. Так он мог говорить лишь с несколькими мужчинами. В этот вечер она попросила его рассказать все, что он знал о готах.

А знал он не так уж и много. Племена эти делились на вестготов и остготов. Пришли они из германских земель и осели севернее Данувия и Эвксинского Понта. Позднее дикие и жестокие гунны вынудили их искать защиты у римлян. Готы оказались замечательными воинами, прекрасными кавалеристами, однако ненадежными и склонными к бунту. Многие приняли христианство, но с арийским уклоном… Затем Грациллоний заговорил о других варварах: скоттах и пиктах, а потом — о Британии и о детских своих годах.

«Да, — думал он про себя, — я должен быть благодарен ей за то добро, которое она делает. Она освобождает меня от страхов. И смотреть на нее приятно: она похожа на черноглазого сокола, выточенного из слоновой кости. Она правда, не дарит мне такой страсти, как, бывало, мои королевы, но все же она женщина».

Под конец он улыбнулся и спросил:

— Не пойти ли нам сейчас в постель? Сейчас уже довольно поздно, и я не слишком устал.

Она посмотрела в сторону.

— Извини, — ответила она по-латыни. — Луна запрещает.

Он выпрямился:

— То есть как? Подожди. Да ведь это было десять дней назад, насколько я помню.

— Ты знаешь, что я имею в виду, — сказала она.

Он понял. Она не хотела ребенка, роды всегда сопряжены с опасностью, да и зачем осложнять свою жизнь. Так она это ему и объяснила однажды, отчего он вспылил, она же осталась холодной, как лед.

Негодование вспыхнуло с новой силой.

— Иди тогда на дачу. Я пошлю Юдаха с фонарем. Пусть он тебя проводит.

Она посмотрела на него почти спокойно:

— На это я тоже не соглашусь.

В последнее время мы слишком часто подходим к самому краю, подумал Грациллоний и пошел вместе с ней в спальню.

Она поставила свечу, которую принесла с собой из столовой, и повернулась к нему. «Неужели передумала?» — взволновался он. Сердце радостно забилось. Он шагнул к ней.

Она подняла ладонь.

— Нет. Не это. — Тонкие губы изогнулись. — Но все же я хочу сделать тебя счастливым.

Он мог бы принудить ее. Но тогда, без сомнения, пришел бы конец их отношениям. Женщины Иса всегда отличались непокорностью. Он остановился и ждал, что будет.

То, что последовало, несколько утешило плоть, но оставило его неудовлетворенным. Спал он неспокойно, несколько раз просыпался. Во сне его кто-то звал.

* * *

Тусклый свет проник в щель ставней. Он понял, что больше не уснет. Руна спала. Он некоторое время лежал, но нараставшее беспокойство подняло его на ноги. Пошарив в темноте, нащупал на крючке тунику и надел ее через голову. Ему не хватало воздуха.

Дома, окруженные тенями, казались бесформенными. На востоке чуть посветлело. Солнцу не удастся сегодня пробиться сквозь плотные тучи. Наступил день рождения Миды. Грациллоний редко заглядывал в календарь, но все знали, когда наступает солнцестояние, поэтому и он знал этот день.

Каким холодным он был. Впрочем, теперь это не имело значения. Он оставил Митру, потому что Митра оставил его. И все же мысленно перенесся в тот год, когда он, молодой центурион, стоял на Адриановом валу. И вспомнил другого молодого человека, встречавшего рассвет в тот же день. О Парнезий, друг мой. Где ты сейчас? Жив ли ты?

II

Весна укрыла зеленым ковром низменности Дэвы. На деревьях набухли почки, началось бурное цветение. Казалось, белоснежные облака, бродившие по небу, осыпались на землю. Возвращались домой перелетные птицы. Весенние дожди развесили разноцветные радуги. Поплыли весенние запахи.

На небольшом холме, поросшем редкими деревьями, сражались мужчины. Крики, стоны, топот и пронзительные звуки горна, звон и лязг металла, свист стрел. Глухой стук камней, вылетавших из пращи, пугал малиновок и зябликов. Они, хлопая крыльями, стремительно покидали свои гнезда. Под горой в небо поднимался дым. Это догорали разграбленные и подожженные деревни.

Римляне, намного уступавшие в численности противнику, сделали холм своим опорным пунктом. Оттуда они накатывались на скоттов, отвечая волной на волну. Деревья стали им товарищами и защитниками, казалось, что и у людей выросли корни. Стоило упасть одному воину, как стоявший за ним боец оттаскивал его, живого или мертвого, внутрь каре, а сам вставал на его место. Под холмом на вздыбленной земле валялись или дергались, издавая ужасные стоны, одетые в кольчугу тела. Многие из упавших воинов были уже раздеты. На некоторых из них были только бриджи или килт, а другие и вовсе были обнажены. Кровь на голых телах казалась вдвое краснее. Воздух пропах потом и кровью.

И снова Ниалл кричал на солдат и вел их в атаку. Кости хрустели под его ногами. Однажды кишки из разверстого живота обмотались вокруг его щиколотки. Он на ходу отбросил их ногой. Впереди блестели шлемы. Меч его рубил вверх и вниз, влево и вправо. Вражеский клинок ударился в его щит. Не успел противник отдернуть меч, как наполовину отрубленная рука его беспомощно повисла. Ниалл повалил застонавшего врага на спину. Он приближался к шесту с развевавшимся на нем вражеским знаменем. Сейчас он проложит к нему дорогу и сбросит его на землю.

На пути его выросли щиты. Мечи преградили дорогу. Под их давлением он вынужден был отступить. Римляне снова сомкнули ряды. Дыхание Ниалла стало быстрым и резким. Он попятился и спустился по склону, а вместе с ним и воины Эриу.

И опять собрались они на болотистой низине, добили раненых врагов, перевязали своих бойцов и окружили вождей туатов. Наступила передышка. Дух воинов был все так же силен, но снова они понесли потери ранеными и убитыми. Нужно было отдохнуть. Кто уселся, а кто и улегся на сырую землю. Пошли по кругу кожаные мешки с водой.

— Я сейчас посмотрел, — сказал Вайл Мак-Карбри. — У них уже не так много осталось народу. Еще несколько атак, и мы пробьем бреши в их обороне, которые им уже не заполнить.

— Слишком большую цену придется заплатить, милый, — предупредил его Ниалл. Он прищурился на заходившее солнце. Луны сегодня не будет. Глупо атаковать в темноте. Римлянам, работавшим как единый организм, будет это только на руку. Кроме того, самые храбрые из его ребят боятся темноты: вечно им мерещатся потусторонние силы, шастающие по ночам. Если такой страх охватит войско, они, в лучшем случае, попадают друг на друга, когда побегут в лагерь, а в худшем — разбегутся по сторонам, став наутро легкой добычей бриттов.

Что это, просто невезение повстречать здесь войско? Разведка принесла ему сведения, которые казались обещанием богов. Легион, расквартированный в этом городе, должен был отправиться на юг Британии, а оттуда переправиться в Европу через Канал. А те два, что оставались, уже понесли большие потери и не могли обеспечить защиту Дэвы. Римлянам вряд ли удастся найти подкрепление, и тогда богатая земля, нетронутая, потому что ее охранял легион, ложилась перед ним, как беззащитная дева, а Ниалл становился ее первым мужчиной.

И вот он здесь, а за ним сотни бойцов. Их шлюпкам удалось миновать опасные течения и мели. Они разбили лагерь и устремились вперед, насилуя и сметая все на своем пути. Им встретились всадники с луками и стрелами, но они смели их с дороги и в последующие два дня никого больше не видели.

Ниалл надеялся взять город. Видно было, что он почти не охранялся. И тут откуда не возьмись явились солдаты.

До него донесся голос Вайла:

— Смотрите! Кажется, они посылают переговорщика.

Человек, шедший к ним с противоположной стороны, одет был не так, как полагалось в подобных случаях. Не было у него ни белого флага в правой руке, ни меча в левой. Был он в кольчуге, но безоружный. Руки подняты. За ним шли двое солдат, дудевших в длинные горны, из чего следовало, что человек этот не перебежчик.

Скотты молча смотрели. Те из них, кто в первую минуту схватил лук и стрелы, побросали их на землю. Все же в смелости тем троим не откажешь. Под холмом они остановились и стали ждать.

— Я поговорю с ними, — сказал Вайл, хорошо знавший латынь. Сорвал ветку и очистил от листьев. Солдаты зашумели, как растревоженный улей.

Вайл быстро вернулся и доложил королю, что римский капитан просит о переговорах. Сердце Ниалла забилось. Стараясь не уронить своего достоинства, он, впереди Вайла, не спеша подошел к переговорщикам. Порванная одежда его, вся в пятнах крови и пота, могла бы считаться священным одеянием.

От защитника исходил не меньший запах. Они стояли молча, глядя в глаза друг другу. Солдату было около сорока лет, среднего роста, атлетического сложения. Квадратное лицо, карие глаза, нос с горбинкой, щетина на крупном подбородке. Ниалл узнал форму центуриона. Кираса с серебром указывала на высший ранг.

Голос его, видимо, звучный от природы, за время сражения охрип.

— Приветствую вас. Давайте поклянемся, что как бы ни окончились переговоры, обе стороны уйдут невредимыми.

Ниалл немного понимал латынь, но все равно он был доволен, что Вайл переводил ему. Он сделал вид, что разгневан больше, чем на самом деле.

— Неужели вы думаете, что я способен причинить вред переговорщику? В таком случае как я могу доверять вам?

Вайл перевел, и офицер, мрачно улыбнувшись, сказал:

— Очень хорошо. Будем доверять друг другу. Я командую манипулой, а зовут меня Флавий Клавдий Константин.

Он назвал свое имя полностью, что римляне делали редко. Поскольку он проявил уважение к противнику, с ним можно было разговаривать.

— А я — Ниалл Мак-Эохайд по прозвищу Ниалл Девяти Заложников, король Темира в Миде. Под моим началом северные территории в Эриу.

Густые брови приподнялись в изумлении.

— Тот самый Ниалл? Ваше имя известно нам слишком хорошо. Я не пожалел бы ни молитв, ни золота, лишь бы уничтожить вас. Может, нам следует прервать переговоры и продолжить сражение?

Довольный тем, что его узнали, Ниалл ответил:

— Можете поступать, как вам заблагорассудится. Только победу одержим мы, и я привезу вашу голову домой.

Константин захохотал:

— Наглый мошенник!.. Только, переводчик, не повторяйте этого, а начните так: «Гордый воин», а то у нас ничего не получится… Чем кончится битва, знает только Бог. Сколько раз он сбрасывал с пьедестала великих и возносил малых. Но мне нужно подумать о своих людях, да и вам, король Ниалл, не мешает вспомнить своих воинов.

— Мои люди смеются над смертью.

— Не сомневаюсь. И все же что вы предпочтете: доставить их домой в целости и сохранности, с богатой добычей, чтобы они в другой раз снова пошли в бой и вырастили бы сыновей-воинов или сложили здесь голову на радость воронам? Выбирайте.

— Говорите.

Константин сжал губы:

— А, да вы не безмозглое животное. Тем лучше. — Он непринужденно сунул пальцы за ремень и заговорил, растягивая слова: — Ладно, объясняю. Мы тоже не дураки. Когда Двадцатому легиону приказано было покинуть остров, мы знали, что может произойти сразу после этого, и хорошенько подготовились. Предупредили союзников. Король вотадинов Кунедаг сейчас возле Дэвы, понимаете? — Второй легион — на юге, в Иске Силурум, охраняет всю эту территорию. Ну а мой шестой — в Эборакуме, в восточной части острова. Мы сражаемся с саксами и пиктами. Когда услышали о вашем прибытии, тут же дали знать Кунедагу. Он, разумеется, тоже о вас слышал, просто мы предложили действовать совместно. Он поднял своих солдат, а я двинул сюда инфантерию. Легионы ослаблены в связи с потерями, как, впрочем, и повсюду. Однако, клянусь Богом, мы, британцы, сражаемся не хуже римлян! — Значит, так: сейчас мы представляем собой две противостоящие друг другу силы. Пока мы тут сражаемся, на помощь мне идут вотадины и ордовики. Я ожидаю их с минуты на минуту. Вы можете уничтожить почти всех, но дорого за это заплатите. Наши союзники прикончат тех из вас, кто останется в живых. Итак, либо вы забираете добычу и уходите, либо сражаетесь. Выбор за вами.

Ниалл молчал. Прохладный ветер трепал ему волосы. Со всех сторон доносились стоны раненых и умирающих бойцов.

Лгал ли Константин? Скорее всего, нет. Ниалл и сам знал, что сюда явится большое войско, придет, чтобы отомстить. Он рассчитывал покинуть остров до того, как это произойдет. Просто не ожидал, что они будут здесь так скоро. Стало быть, Константин говорит правду. Если бы это было не так, зачем бы римлянам бросаться своими солдатами, которых и так не хватает? Единственная тому причина — задержать его войско, пока не придет подкрепление.

И все же остался невыясненным один вопрос.

— Зачем вы нас предупредили? — спросил Ниалл. — Если бы промолчали и продолжили сражение, то загнали бы нас в ловушку.

Константин холодно улыбнулся:

— Если бы я знал заранее, с кем имею дело, то так бы и поступил, — признался он. — Новость застала меня врасплох. Теперь уже слишком поздно. К тому же мы исполнили приказ — обошлись меньшей кровью. Не наша вина, что войска промедлили. Кунедаг уже не тот, что раньше: стареет. Во всяком случае, я исполняю приказ — допустить как можно меньше потерь. Рим нуждается в солдатах. А как вы на это смотрите?

Да, он мог заполучить эту голову, — думал Ниалл, — а, может, даже и был обязан. В человеке этом чувствовалась сила, вероятно, его ждало высокое предназначение. Много женщин будет горевать о нем, но разве в Эриу не будут жены оплакивать мужей, посланных им на смерть? Лучше все-таки уехать отсюда с хорошей добычей.

— Этот день прославит тебя, Константин, — сказал Ниалл. — Может, мы еще встретимся.

Ниалл был смелым, но не безрассудным. С судьбой не поспоришь. Может, на будущий год… Все чаще тревожила его сны песня. Как давно не был он в Исе.

III

Губернатор Глабрион вызвал на приватное собрание прокуратора Бакку и сообщил ему новость, доставленную специальным курьером. Вестготы уходили из Италии. Империя облегченно вздохнула, когда после осады Медиолана и битвы, пришедшейся на Пасху, вестготы отступили в Этрурию. Римляне усилили давление. После того, как они захватили в плен семью Аларика, король вестготов вступил в переговоры, и армия его отошла в Гистрию.

— Прошу обсудить с епископом Брисием, как наилучшим образом устроить благодарственный молебен и народные гулянья, дабы все осознали непреходящую мощь Рима, государства, которому благоволит Господь.

— Да, конечно, — ответил Бакка. — Болтающиеся концы лучше не показывать.

Лицо Глабриона выразило раздражение. Его часто выводили из себя замечания прокуратора.

— Что вы хотите этим сказать?

— Да ведь человеку с вашей проницательностью это должно быть очевидно.

— Я предпочитаю откровенность, открытость. Не надо мне ваших экивоков, будьте так добры.

Бакка пожал плечами:

— В письме нет ни слова о том, что варвары возвращают нам награбленное добро, а уж про репарации — даже и намека нет. Ушли-то они ушли, да недалеко… выжидают чего-то. Казалось бы, грозный Стилихон должен был разобраться с ними.

— А! Ну кто знает, может, у полководца есть на то свои причины.

Бакка кивнул:

— Припомните, он не однажды мог подавить Аларика, но почему-то не сделал этого. Уж не вынашивает ли план долгосрочного союза с вестготами? Он явно неравнодушен к варварским федерациям, и многим римлянам это кажется подозрительным. Тут, вероятно, сыграло роль его происхождение… Возможно и другое объяснение: ему, как и большинству смертных, свойственны то нерешительность, то поспешные, необдуманные поступки. Он все время твердит об угрозе вторжения остготов в Рецию, а в это время Аларик преспокойно вошел в Италию.

— Осторожно, — поднял палец Глабрион. — Такие разговоры до добра не доводят. Считай, что я этого не слышал.

— Чрезмерная осторожность может оказаться гораздо опаснее, — возразил Бакка. — Люди, берегущие свои головы, должны видеть обстановку такой, какая она есть на самом деле. А патриот, — добавил он торжественно, — присматривается, кто в данный момент обладает большей властью.

Толстые щеки Глабриона вспыхнули.

— Вы говорите о решительности. Очень любите вы о ней рассуждать. Где же в таком случае ваша решительность? Я думал, вы присоединитесь ко мне, чтобы отпраздновать великий день нашего освобождения, а вы сидите здесь с кислым видом и бранитесь. Будьте осторожнее. Я не намерен терпеть возле себя людей, которые вечно ставят мне палки в колеса. Воздержусь и не стану называть их робкими. Нет, они слишком гордятся своим умом. Да уж, умники, нечего сказать.

— Успокойтесь, губернатор. Я разделяю ваш патриотический пыл. Прошу простить, если произвел на вас неправильное впечатление. Вы же знаете, я по своей природе человек недемонстративный. — Бакка улыбнулся. — Если я молчу, когда вокруг меня поют осанну, то это только потому, что медведь мне на ухо наступил. Мое предназначение — анализ грязных подробностей, на которые лидер обычно не обращает внимания, но тем не менее они, скапливаясь, превращаются в горы и становятся преградой на его пути. Тут появляюсь я и показываю, как можно эти горы обойти, чтобы пойти к цели кратчайшим путем. Тем не менее решение всегда остается за лидером.

Глабрион умиротворенно проворчал:

— Видно, вы что-то хотите предложить. Я вас за это время изучил.

— Вы правы, — ответил прокуратор. — Дело касается колонии беженцев Иса, той, что в Аквилоне. — Он заметил, что в губернаторе снова закипает раздражение, и заторопился: — Выслушайте меня, прошу вас. Вы все время хотели, чтобы я…

— Давно пора. Я два года твержу вам: надо что-то делать. Уже полгода прошло с тех пор, как представитель, выбранный вами, приехал оттуда с пустыми руками.

— Он ездил туда не как сборщик налогов, — напомнил ему Бакка. — Налоги в Аквилоне собирают вовремя и в полном объеме. Ситуация бессмысленная, это нас и раздражает. — Я понимаю, губернатор, вы проявили ангельское терпение, особенно по сравнению с Нагоном Демари. Тот, как змея, так и брызжет ядом. Иногда мне с трудом приходится удерживать его от резких, иногда жестоких поступков. Вы понимаете, к чему это может привести. У Грациллония есть могущественные… друзья? Во всяком случае, это люди, которые считают его полезным. Они хотят подождать и посмотреть, каковы будут решения на высшем уровне.

— Нет! — вышел из себя Глабрион.

— У империи сейчас другие заботы.

— Тем не менее… не следовало мне поручать вам это дело. И письма у вас вышли какие-то неубедительные, вялые, вы не убедили их в том, что это важное дело не терпит отлагательства. А тем временем Грациллоний делает что захочет, без оглядки на закон, словно… словно он возглавляет федерацию. Сколько мне придется это терпеть? Все, больше я терпеть не намерен.

— И не надо, — поспешил Бакка. — Я вам только что сказал: я действовал очень осторожно, чтобы не вызвать нежелательных последствий. Мы не имеем права на ошибку. Нужно просчитать все ходы. Вот, например: посоветовал я Нагону вести себя в Конфлюэнте сурово и придирчиво. И что же? Люди еще теснее сплотились вокруг Грациллония. Похоже, он их единственная надежда. Но такого бунта, какой устроили готы против Валентиниана, там не произойдет. Конфлюэнт — всего лишь деревня. Нам следует дождаться благоприятного случая.

И такое время, как мне кажется, настало. Все эти месяцы я думал об этом, в то время как, по вашему мнению, я устранился от дел. Разговаривал с разными людьми, например, нашим новым епископом, писал письма, в общем, построил фундамент. Я ждал лишь благоприятного момента, этого момента.

Глабрион выпучил глаза:

— Что вы предлагаете? Когда?

Бакка сделал успокаивающий жест:

— Подождите немного, губернатор, проявите чуть больше терпения. Сегодняшняя новость показывает, что ситуация скоро изменится для нас в лучшую сторону. Стилихон обратит внимание на многочисленные дела, которые он вместе со своими подчиненными до сих пор откладывал. Среди них — подготовка обвинения.

Император Гонорий, без сомнения, тоже захочет отметить победу над готами — провести какие-то мероприятия, в основном благотворительные. Но, как я и предположил ранее, Стилихон вряд ли чувствует себя всемогущим. Враги его, должно быть, выдвинут против него те же аргументы, что я вам перечислил, но с большей решительностью. Ему потребуются союзники, и он вынужден будет согласиться с предложениями важных людей, таких, например, как губернатор Лугдунской области. Вникать в них он не будет.

Давайте напишем письма нужным людям, в том числе и Стилихону. Пусть никто не чувствует себя обиженным. Заявим, что готовы пересмотреть вопрос с Конфлюэнтом. Не допустим никакой враждебности по отношению к достойному человеку Грациллонию или к его несчастному народу. Никакой. Напротив, порекомендуем сделать их гражданами.

Глабрион открыл рот, собираясь возразить. Бакка опередил его:

— Чем более они от него зависят, тем беспомощнее станут, когда с ним расстанутся. Дело в том, что указ, который, как мы надеемся, подпишет император, включает некоторые подробности, причем каждая из них, взятая в отдельности, абсолютно законна и разумна…

IV

Печь они строили на вершине горы Монс Ферруций. Пусть ветры, гуляющие на свободе, раздуют там жаркое пламя. Грациллоний работал здесь так часто, как позволяли дела. Он рад был возможности делать что-то своими руками и видеть воочию, как осуществляется мечта.

Залежи железной руды были повсюду, но со времени римского завоевания никто их не разрабатывал. Проще и дешевле было купить ее на стороне. Теперь, когда на импорт рассчитывать не приходилось, оставался один выход — добывать руду самим, а излишек продавать. Осрах Картаги, в свое время обучавшийся у металлурга в Исе, тут же ухватился за эту идею и пригласил в партнеры еще одного специалиста. Апулей одолжил им денег, а Грациллоний помогал со своей стороны, чем мог.

Грациллоний понимал, что этим дело не кончится. Потребуются кузнецы. Их продукция возродит и другие виды производства. Со временем колония станет настоящим городом, а не сборищем друзей по несчастью.

Земля давала возможность прокормить себя, худо-бедно одеться, удовлетворить насущные потребности и заплатить налоги. Если этим и ограничиться, будешь влачить жалкое существование, что ничем не лучше жизни животного, а зачастую и хуже. Умения, мечты, память, свобода, все то, что составляло душу Иса, предадут забвению. Забудут всех, и первенца Юлии, которого носит она под сердцем, первого его внука.

Не все же нам орудовать кирками, лопатами да серпами, изнурять женщин. Надо что-то делать, пока тяжелый труд не лишил людей способности творить, думать, пока руки их не загрубели окончательно. Медники, золотых дел мастера и ювелиры, каменщики, скульпторы и стекольщики, ткачи и красильщики, торговцы, корабелы и моряки — все это цивилизация, и все это надо охранять!

Здесь, на этой вершине, будет положено начало.

Осрах распрямился, потер поясницу и выдохнул, как запаренная лошадь:

— На сегодня довольно.

Грациллоний кивнул. Часть деревьев снесли, и с вершины открывался вид на позолоченный солнцем лесистый склон, на зеркальные воды Одиты, бескрайние пшеничные поля. После дневной жары на западе повис туман, и солнце просвечивало сквозь него, словно огромный красный щит. Быстро наплывала прохлада. Пропотевшая одежда прилипла к телу. Дым костра приглушал резкий запах пота, мышцы расслабились. Сегодня они неплохо поработали.

Осрах махнул рукой и крикнул:

— Кончай работу!

Люди заулыбались и стали готовить площадку к завтрашнему утру. Большинство было занято вырубкой камней и укладкой их в плавильную яму и водоотвод. Заранее подтащили к яме два древних менгира, стоявших неподалеку. Поначалу такое неуважение к Древней расе шокировало Грациллония, но потом он решил, что прежде всего ему надо исполнить долг перед ныне живущими людьми. Конфлюэнту понадобится камень как для мощения улиц и строительства новых домов взамен нынешних, так и для фортификационных сооружений и для собора, задуманного Корентином.

— Следовало бы остаться и помочь вам, — сказал Грациллоний, — но мне надо вымыться и переодеться, пока не стемнело. Маэлох вызвал к себе старост из рыбачьих деревень. Сегодня утром он прислал ко мне гонца. Мы должны договориться о совместной работе и о мерах защиты против пиратов. Придется покинуть вас на пару дней.

— Вы оказываете мне честь тем, что объясняете, господин король, — сказал Осрах, — этого совсем не надо. Вы же не простой рабочий.

— Плечами-то он удался, может и поработать, — засмеялся Усун, который услышал их разговор.

Улыбнувшись, Грациллоний пустился в обратный путь. Как все-таки замечательно, что человек после всего пережитого может отпустить веселую шутку.

Мысли бежали впереди него. Надо позаботиться о еде, питье, жилище для гостей: чем лучше он их устроит, тем на большее сможет рассчитывать. Конфлюэнт не мог пока в полной мере нести свою часть расходов. Моряки все же останутся довольны: надо постараться угостить их на славу. Руна наотрез отказалась обслуживать гостей. («Неужели я, аристократка, стану, как служанка, обхаживать вонючих матросов?») Юлия пришла на помощь, милая, верная Юлия.

Грациллоний вздохнул. Он все чаще задумывался, зачем он продолжает этот союз. Руна — партнер по постели, интересный собеседник (без нее ему было бы одиноко или пришлось бы довольствоваться компанией тупиц), но и то и другое происходит от случая к случаю. Иногда она давала ему ценные советы. Если же совет оказывался неудачным, и он говорил ей об этом, следовала холодная отповедь, после чего она несколько дней дулась. Руна примирилась с тем, что он занимается физической работой, во всяком случае, перестала говорить, что тем самым он унижает ее, просто прекратила разговоры на эту тему.

Он был уже на берегу и подходил к мосту. Навстречу ему шли с полдюжины незнакомых людей. Судя по одежде — кельты, грязные, оборванные, усталые. На мгновение пожалел, что у него нет при себе меча, лишь обычный нож. Но нет, ужасы, о которых рассказывали, случались вдалеке от Конфлюэнта. К тому же незнакомцы прошли часовых, значит, опасности они не представляли.

— Приветствую вас, — вежливо сказал Грациллоний, поравнявшись с пришельцами.

— Здравствуйте, — отозвался человек, похоже, он был у них главный. Потом, прищурившись, так как закатное солнце било ему в глаза, продолжил: — Мы ищем короля Иса. Нам сказали, что он у моста. Это случайно не вы, ваша честь?

— Иса больше нет, — каждый раз, когда он говорил это, сердце болезненно сжималось. — Я Грациллоний, трибун тех, кто здесь живет.

Все остановились.

— Чего вы от меня хотите?

Люди почтительно, но неуклюже — за исключением светловолосого молодого человека — поклонились. Грациллоний, взволновавшись, узнал знакомое приветствие, покрой туники, выцветший, но опять же знакомый, рисунок шерстяной ткани. Да, юноша явно из Британии, причем из соседней с ним провинции.

Лидер группы назвал себя:

— Веллано, сын Дракса. — Потом представил остальных. Британца звали Ривал. — Счастлив повстречать вас, господин.

— Я сегодня очень занят, — предупредил Грациллоний. — Говорите сразу, какое у вас ко мне дело?

— Позвольте, господин, поселиться у вас. Обещаем служить верой и правдой — мы и наши семьи. Если только согласитесь нас принять. Мы сильные, здоровые, мастеровые. Мы и солдатами станем хорошими, если понадобится. А просим мы крова над головой, господин. Готовы поклясться.

— А что, разве у вас нет своего дома?

Подобные истории он слышал не в первый раз и научился вытягивать их из собеседников. В подробности не вникал. Согнанные с земли фермеры и безработные ремесленники — это одно. Передвигаться без разрешения запрещалось — а получить его было не так-то просто, — но если это делалось потихоньку, чиновники не бросались на поиски. Люди, оставшиеся в живых после катастрофы, обычно искали наемный труд. Некоторые становились разбойниками, и тогда властям было их уже не достать.

Сбежавшие рабы — дело другое. Грациллоний не расспрашивал, но знал, как прояснить этот вопрос. С переписью в колонию пока не являлись.

Вновь прибывшие, похоже, были теми, за кого себя выдавали.

— Позднее я все же поговорю с вами, прежде чем приду к определенному решению, — предупредил их Грациллоний. — Вы, думаю, понимаете: мы не можем пустить к себе воров, убийц, прокаженных и прочих.

— Мы не такие, господин.

— Вы должны знать заранее, чего мы от вас ожидаем. Это вам не гнездо варваров.

— Мы знаем это, сэр, — ответил британец Ривал. — Поэтому и прошли такой долгий и трудный путь.

— Особенно вы. — Грациллоний посмотрел на загорелое, исхудавшее от голода лицо. — Что вас заставило покинуть свой род?

— Скотты, — ответил Ривал. — Один легион ушел, два других недоукомплектованы. Когда пираты разграбили и сожгли Виндоварию, мы в своей деревне задумались: кто же следующий? Жене и детям я сказал: хватит сидеть и ждать своей очереди. Мы слышали рассказы о том, что в Арморике есть безопасные места. Боги послали в наши края сбившееся с курса рыбачье судно. Им нужны были матросы, и я поступил к ним на службу.

Грациллоний подумал — может, то был человек из Редонии, который посоветовал этим людям приехать сюда. Совершенно невозможно поверить в то, что ветер донес до берегов Британии славу о крошечном Конфлюэнте.

Хотя… постой. Может, то были рассказы об Исе, и после потопа люди стали задавать себе вопросы, не остались ли уцелевшие…

Он еще выяснит это.

— Клянусь Геркулесом! После стольких-то лет говорить с британцем!

Вряд ли он первый ищет убежища в Арморике. Говорят, на Арморикском полуострове есть даже крошечные британские поселения. Но сам он такого эмигранта повстречал впервые.

Может случиться, Ривалу известно, что стало с домом Грациллония там, в Британии. Как-то там его родные, его кровные. Кровь их никогда не была холодной. Такая же горячая кровь течет и в его жилах.

— Я предоставлю вам место для ночлега, — объявил трибун, — и еды дам. Ночевать будете на сеновале, и пища будет очень скромная, а позже посмотрим. Пойдем со мной.

V

Эвирион вернулся из Эриу после успешной торговли на ее южных берегах. Взял напрокат лошадь и поехал навестить Нимету. Через несколько часов добрался до места и испытал облегчение: в доме, кроме нее, никого не оказалось. Все больше и больше народа приходило к ней за помощью.

Лето всей своей тяжестью навалилось на землю. Прошедший накануне ливень облегчения не принес. Бессильно повисли листья, потускнела зелень под каменной синевой неба. На западе собрались тучи, издалека доносились громовые раскаты. Легкий туман повис над рекой, чье слабое журчание было единственным звуком, доносившимся из глубины леса. Одежда промокла от пота. Мухи облепили лошадь, а комары — всадника.

Волосы Ниметы горели огнем. Эвирион спрыгнул с седла и взял ее за руки.

— Ну, как ты тут поживаешь? — воскликнул он.

— Спасибо, неплохо, — она посмотрела в его глаза, окруженные гусиными лапками морщин: слишком много приходилось ему щуриться в любую погоду. — А ты?

— И у меня все в порядке. Как я рад тебя видеть!

Она улыбнулась прежней улыбкой, которая скрывала что-то потаенное.

— И я рада. Спасибо тебе за то, что ты так часто меня навещаешь.

— Как же иначе? Ведь тебе здесь так одиноко. Может, ты наконец послушаешь своего отца или меня и переедешь в город?

Нимета покачала головой. Взметнулись волосы, не убранные в прическу.

— Нет, у меня здесь есть друзья.

Опять он задумался, кого она имеет в виду. Конечно же, не людей. Она принимала у себя посетителей и ходила по приглашению в их дома, чтобы произнести заклинание. О ней говорили, и из разговоров этих он сделал вывод, что ближе его из смертных у нее никого нет. Сначала у нее была Руна, теперь возлюбленная Грациллония, и маленькая лесная волшебница стала ей не нужна.

— Самое главное, — сказала Нимета, — это моя свобода.

Когда он привязал лошадь, она взяла его за руку:

— Пойдем в дом, там прохладнее. Недавно я заработала бочонок очень хорошего меда. Может, останешься у меня ненадолго?

Глаза его так и вобрали всю ее целиком, стройную, тоненькую.

— Так долго, как ты захочешь, — лицо его залилось жарким румянцем.

Она остановилась, внимательно посмотрела на него и вздохнула:

— Я имела в виду — на несколько часов. Лучше тебе выехать домой до заката.

— Домой? — вырвалось у него. — В эту лачугу?

Она легонько потянула его за собой:

— Ты несправедлив к своему дому, — сказала она с деланной веселостью. — Он у тебя больше моего. К тому же скоро ты сможешь позволить себе римский особняк.

— На кой он мне сдался?

Они вошли в дом. После жаркого солнца приятно было окунуться в его полумрак. Указав ему на табурет, она отошла в другой конец комнаты.

— Ну, а разве ты не собираешься жениться, завести семью? — все так же весело продолжила она. — Думаю, все девушки Аквилона и их мамаши спят и видят, как бы тебя заполучить.

Он постарался отвечать ей в том же тоне:

— Да меня здесь и не бывает. Вот и сейчас отремонтируем «Бреннилис» — и снова в море. В этот раз надолго. Зиму проведем на чужой земле.

Она резко повернулась и взглянула на него расширившимися глазами.

— Куда?

— Из Германского моря в Ютландию, а оттуда, по-видимому, в Туле. Янтарь, меха, рабы, моржовая кость, кость нарвала. Я и раньше туда ходил, ты, наверное, помнишь. Жив буду — приеду с большим барышом.

Она опустила голову:

— Да ведь это опасно…

Он лишь плечами пожал, как и полагалось настоящему мужчине:

— Но зато какая выгода. Не только мне, но и Конфлюэнту. Я говорил с куриалами Аквилона. Они думают, что я смогу продать большую часть товаров, которые привезу домой, а, может, и все. К нам потянутся чужестранцы, и мы построим большой рынок.

— Да ты… патриот — есть такое латинское слово? — Нимета поспешно налила в мед в две чашки. — А теперь расскажи мне о своих последних приключениях.

Не успел он начать, как послышались шаги и в проеме двери показалась фигура. Они вскочили.

— Это ты? — воскликнула Нимета и скорчила гримасу.

В дом вошел Кэдок Химилко. Одет он был на галльский манер — рубашка, куртка, бриджи из плотного материала, выкрашенного в зеленый цвет, короткие сапоги, на плечах — поклажа. Имелось и оружие — копье, короткий меч и лук. Одним словом, рейнджер, разведчик, каким хотел его сделать Грациллоний.

— Привет, — сказал он. Увидев Эвириона, он застыл. — Чего тебе здесь надо?

Моряк выказал не меньшую неприязнь. Его атлетическая фигура выглядела еще внушительнее рядом с худеньким Кэдоком.

— А тебе что надо? — требовательно спросил он. — Помочь отыскать собственную задницу?

— Замолчите! — воскликнула Нимета. — Вы оба мои гости и навещаете меня не в первый раз. Сядьте и давайте выпьем все вместе.

Мужчины не обратили на нее никакого внимания.

— Я ее друг, — прорычал Эвирион. — Почти брат, понимаешь? А ты кто такой? Или надеешься, что твоя жена не узнает?

Тонко очерченное лицо вспыхнуло, что было заметно, несмотря на загар и веснушки.

— Придержи язык, — задохнулся Кэдок. — Юлия з-знает. Она же, в конце концов, сестра этой бедной заблудшей душе. И пришла бы сюда сама, если бы смогла.

— Кэдок хочет, чтобы я забросила язычество, — объяснила Нимета. — За последние месяцы он уже трижды приходил ко мне с проповедями о Христе.

— Я и чаще бы приходил, если бы не был так занят, — заявил Кэдок.

Нимета тряхнула головой:

— Ну и тем лучше! Я терпела по старой дружбе, но, честно говоря, ты мне уже надоел. Садись, лучше поговорим на более интересные темы.

— Эта тема самая интересная. — Кэдок опять повернулся к Эвириону. — Я тебя спрашиваю еще раз, ч-что тебе здесь нужно?

— А я приказываю тебе не совать нос в чужие дела, — ответил Эвирион. Кулаки его сжались. — Может, желаешь, чтобы я замочил тебя в сортире?

Кэдок выпрямился. Волосы его, выгоревшие на солнце, сияли в полумраке, словно лампа.

— Да, с-сила у тебя есть, избить меня тебе ничего не стоит. Зато у тебя нет силы духа. Ты, Эвирион Балтизи, слишком слаб для веры. Иначе, зачем бы тебе обращаться за помощью к д-демонам?

— Я не… — моряк остановился на полуслове. Нимета и в самом деле готовила для него амулеты перед походами. Вот и в этот раз он надеялся получить у нее такой амулет. Не то чтобы он в них очень верил, но все же они его как-то успокаивали. К тому же это был ее подарок.

— Я ее друг, — повторил он. — Она рада меня видеть. А тебе она не рада. Так что убирайся.

— Н-нет. Это ты должен уйти.

— Что?!

Нимета взяла Эвириона за руку. Он трясся от злости.

Кэдок заговорил, и в голосе его звучало негодование. Он даже заикаться перестал:

— Мы знаем, что сюда ходят невежественные крестьяне. Нам жаль их, мы хотим их вывести к Свету. А что за пример подаешь им ты, крещеный, образованный, состоятельный человек, если ты сам ходишь к колдунье, язычнице? Ты уклоняешься от исполнения своего долга. Если бы только одна твоя душа была в опасности, я бы смирился, прости меня Христос. Но ты и других ведешь к сатане. Этому необходимо положить конец. Немедленно.

— А если нет? — прорычал Эвирион.

— Тогда мне не останется ничего иного, как доложить обо всем епископу. Тебя отлучат от церкви. Ни один христианин не будет иметь с тобой дела. Подумай хотя бы об этом, если тебе наплевать на собственное спасение.

— Эвирион, не надо! — крикнула Нимета.

Кэдок посмотрел на них обоих.

— Мне д-действительно жаль, — сказал он, и видно было по его лицу и глазам, что он говорит искренне. — Поверьте мне, я вовсе не хочу кляузничать и не желаю вам зла. Нимета, почему ты не выслушаешь меня? Пойми же, мы все так ждем твоего возвращения! И ты, Эвирион, мы с тобой часто ссорились, но ты ведь неплохой человек. Я буду молиться, чтобы Господь спас тебя от дурных поступков.

— Уйди, — заревел моряк, — пока я тебя не прикончил!

— Очень хорошо. Н-не потому, что я боюсь, просто я не хочу скандала. Обещаю молчать. Никто не узнает от меня, куда ты ходил. Если только ты не будешь здесь появляться. Не надо! — умоляющим голосом сказал Кэдок и, споткнувшись, вышел.

Когда звук его шагов замер, Эвирион осушил чашку, которую он сжимал как оружие.

— Ух! — воскликнул он. — Дай мне еще, девочка, или я что-нибудь разнесу вдребезги.

Нимета поспешно наполнила чашку. Он залпом выпил и постарался взять себя в руки.

Сердито глядя в угол комнаты, сказал голосом, лишенным всякого выражения:

— Главный вопрос: где и как убить это насекомое.

— Да ты говоришь, как помешанный, — возмутилась она.

— А ты что, хочешь, чтобы я ему подчинился?

— Этого я тоже не хочу. Друг мой, дорогой друг, мой… мой брат… — она схватила его руку. — Прошу тебя, будь осторожен. Не надо гневаться. Ради тебя самого и ради Юлии, ради моего отца. И даже ради меня.

Он поставил чашку на стол и взялся за нож.

— Ух, придется мне теперь ходить к тебе пешком, так, чтобы никто не знал. Сейчас, правда, мне уже скоро уезжать. Но до чего меня все это раздражает!

Она кивнула:

— Я тоже злюсь. И все же ради родных и для самосохранения давай не будем делать никакого вреда, ладно? Ты поклянешься?

Он покачал головой:

— Даю тебе слово на это время, до отъезда. А когда вернусь, будет видно. Пусть только этот сопляк встанет на моем пути, я его в порошок сотру.

— Или я сама его уничтожу, если он меня к этому вынудит, — сказала она.