Прочитайте онлайн Смысл ночи | Post scriptum[318]

Читать книгу Смысл ночи
2916+1065
  • Автор:
  • Перевёл: Мария В. Куренная

Post scriptum

Марден-хаус

Вестгейт, Кентербери, Кент

10 декабря 1854 г.

Дорогой Эдвард! Пишу несколько строк, дабы поблагодарить Вас за Ваше письмо от 9-го числа. Мой брат сегодня утром едет в город и взялся передать Вам это с Биртлсом.

Поскольку Вы, похоже, не хотите (несомненно, по веским причинам) приезжать сюда, я не стану настаивать.

Должен сообщить Вам, однако, что мистер Дональд Орр написал мне, в довольно раздраженном тоне, о Вашем «длительном пренебрежении своими обязанностями», как он выразился. Он известил меня о своем намерении немедленно уволить Вас из фирмы. В ответном послании я попросил разрешить Вам жить в нынешних Ваших комнатах на Темпл-стрит, покуда у Вас остается необходимость в них.

Если же Вы не имеете такого желания, здесь неподалеку от моего нового дома сдается коттедж, который, мне думается, прекрасно Вас устроит и где Вы сможете поселиться на любое угодное Вам время. Прошу Вас уведомить меня, как Вы предпочитаете поступить.

Вы не откликнулись на мое предложение обсудить с сэром Эфраимом, строго конфиденциально и сугубо теоретически, возможность предъявления лорду Тансору доказательств, оставшихся у Вас на руках. Я повторяю данное предложение. Коли Вы пожелаете им воспользоваться, участие в Вашем деле сэра Эфраима, несомненно, произведет самое благоприятное впечатление на лорда Тансора.

Итак, в ожидании более обстоятельного письма от Вас, мой дорогой мальчик, я желаю Вам удачи в преддверии Рождества Христова и надеюсь, что Ваши дела идут, как Вам хотелось бы. Заверяю Вас в своей готовности в любое время дать Вам консультацию и оказать любую посильную помощь юридического характера. Я молюсь, чтобы Ваше предприятие поскорее увенчалось успехом, независимо от возможных последствий для меня, которые прошу Вас не принимать во внимание. Делайте что должно и исправьте совершенную в отношении Вас несправедливость, ради упокоения души Вашей любезной матушки. Да вознаградит Бог Ваши труды! Напишите при случае.

С любовью

Ваш К. Тредголд.

ЭВЕНВУДСКИЙ ПАСТОРАТ

ЭВЕНВУД, НОРТГЕМПТОНШИР

22 декабря 1854 г.

Глубокоуважаемый мистер Тредголд! Благодарю Вас за Ваше письмо с выражением соболезнования нам с супругой. Конечно же, я прекрасно помню, как встречался с Вами и с мистером Полом Картеретом в связи с упомянутым Вами событием.

Смерть сына стала страшным ударом для нас — тем более страшным, что она носила насильственный характер. Сначала нам сообщили, что в убийстве подозревается нанятый на вечер лакей по имени Геддингтон, хотя мотив нападения оставался непонятным; но потом пришло поразительное известие, что на самом деле преступником является мистер Глэпторн, коего теперь мне надлежит называть мистером Глайвером. Безусловно, Вы будете не меньше нас с женой потрясены, когда узнаете, что столь одаренный и незаурядный человек, как мистер Глайвер, оказался способен на такое деяние. Его мотивы остаются полной загадкой, хотя теперь я вспомнил, что он учился в колледже с моим сыном (каковой факт напрочь вылетел у меня из головы и всплыл в памяти только сейчас). Дает ли это давнее знакомство ключ к разгадке преступления, я не знаю. Полицейские усматривают связь между убийством моего сына и недавним убийством мистера Лукаса Трендла, служащего Банка Англии, в них много общего. Предполагается, что мистер Глайвер страдает неким душевным расстройством — что он попросту безумен. О его нынешнем местонахождении, как Вы наверняка знаете, ничего не известно; по всей вероятности, он покинул страну.

Эвенвуд погрузился в смятение. Моя жена безутешна — она души не чаяла в Фебе, хотя и приходилась ему всего лишь мачехой. Лорд Тансор тоже сокрушен горем. Мы потеряли сына, он потерял наследника. И еще бедная мисс Картерет. Страдания, выпавшие на долю сей молодой женщины, не поддаются разумению. Сначала ее отец, подвергшийся жестокому нападению и убитый, а теперь и жених. На нее больно смотреть. При последней нашей встрече я едва узнал несчастную.

Что касается до меня, я нахожу утешение в своей вере и в уверенности, что Бог Авраамов и Исааков принял Феба в свои объятия. Поскольку мой сын пользовался глубоким уважением всех своих друзей и знакомых, а равно многочисленных своих читателей, мы получили великое множество соболезнований — они тоже премного утешили нас в нашем горе.

В годину испытаний я всегда обращаюсь к сэру Томасу Брауну. Раскрыв «Religio Medici» вскоре после известия о смерти нашего сына, я наткнулся взглядом на нижеследующие слова:

«Того, что сотворено бессмертным, не уничтожит ни природа, ни глас Божий».

В это я верую. На это уповаю.

За сим остаюсь, глубокоуважаемый сэр, Ваш покорный слуга

А. Б. Даунт.

Марден-хаус

Вестгейт, Кентербери, Кент

9 января 1855 г.

Глубокоуважаемый капитан Легрис! Я получил Ваше письмо с вопросом насчет Эдварда Глайвера.

Из Вашего письма явствует, что Вы осведомлены об обстоятельствах истории Эдварда. Признаться, это меня удивило: я думал, я единственный человек, пользовавшийся его доверием. Но похоже, ни один из нас не может утверждать, что знает Эдварда Глайвера, — к примеру, в настоящее время я переписываюсь с некой мисс Изабеллой Галлини, с которой Эдвард, насколько я понимаю, состоял в близких отношениях, но о которой никогда ни словом не обмолвился.

И вот чем все закончилось. Не могу сказать, что я не опасался такого исхода или другого, о каком мы с Вами сожалели бы еще горше. Мы никогда больше не увидим нашего друга, вне всяких сомнений. Вы говорите, что уговаривали его уехать за границу и оставить дело, известное нам обоим. Если бы только он внял Вашему совету! Но тогда уже было ничего не поправить — Вы наверняка, как и я, не раз замечали у него странное застылое выражение глаз.

Мисс Картерет глубоко страдает, но эта история, по крайней мере, излечила лорда Тансора от беспричинной неприязни к представителям побочной ветви семейства, а потому поименованная особа в должный срок унаследует и титул Тансоров, и все имущество, с ним связанное. Даже не представляю, что почувствует Эдвард, коли узнает об этом.

Что же касается до покойного, то чем меньше о нем говорить, тем лучше.

Как легко догадаться, я не разделял общего высокого мнения о нем, хотя и не считаю, что он заслуживал смерти. Безусловно, Феб Даунт причинил великое зло Эдварду, но за ним числятся и другие поступки, которые не стоит предавать огласке — по крайней мере, пока не пройдет изрядное время, а с ним и вероятность причинить кому-то боль или вред. Да уж, столько смерти, столько лжи и обмана — и все ради чего?

Я надеюсь, что мое письмо застанет Вас в добром здравии, и молюсь, чтобы Бог хранил Вас и всех наших доблестных солдат. Репортажи мистера Рассела привели всех нас в ужас.

Искренне Ваш

К. Тредголд.

Блайт-Лодж

Сент-Джонс-Вуд, Лондон

18 января 1855 г.

Глубокоуважаемый мистер Тредголд! Получила Ваше письмо только сегодня утром, но спешу ответить.

Я не видела Эдварда с той снежной ночи в минувшем декабре. Боюсь, между нами вышла размолвка, о чем я премного сожалею. Он отказался заходить в дом и сказал только, что уезжает из Англии на время и пришел попросить прощения за то, что неспособен полюбить меня, как я того заслуживаю. Потом он назвал свое настоящее имя и поведал правду о своем рождении — взамен полуправды (не стану говорить «лжи»), которую я слышала от него раньше. Насколько я поняла, Вы давно знали, кто он такой на самом деле, — Эдвард отзывался о Вас с большим теплом, и он глубоко благодарен Вам за старания помочь ему. Это в высшей степени удивительная история, и признаюсь, поначалу я склонялась к мысли, что все это выдумка, если не хуже, но потом по глазам Эдварда поняла, что он говорит правду. Я знаю и про мисс Картерет тоже: как она пошла на обман, чтобы украсть у него доказательства, с помощью которых он мог бы получить все, о чем мечтал. Он сказал, что любил ее и до сих пор любит. Вот почему он никогда не сможет полюбить меня.

Мы попрощались. Я спросила, наведается ли он ко мне — как друг — по своем возвращении, но Эдвард лишь покачал головой.

«У тебя теперь свое царство, — только и сказал он. — А у меня — мое». Потом он повернулся и пошел прочь. Я смотрела, как он шагает по дорожке и исчезает в ночи. Он не оглянулся.

Когда моя работодательница миссис Дейли показала мне заметку в «Таймс», где Эдварда называют подозреваемым в убийстве мистера Даунта, я думала, у меня разорвется сердце. Сколь тяжкий груз он взял на душу! Чтобы сотворить такое страшное, поистине ужасное дело, пусть даже в отмщение за несправедливость, совершенную в отношении него! Тогда я поняла, что очень плохо знала Эдварда и совсем не понимала. Наверное, с моей стороны нехорошо говорить такое, но я всегда буду вспоминать о нем с теплотой, даром что теперь, разумеется, я не могу относиться к нему как прежде. Я по-настоящему любила его — раньше, но он поступил со мной жестоко, хотя и без умысла, полагаю. Он предал меня, и это я могу простить. Но он не любил меня, как я того заслуживала, а этого я простить не могу.

Искренне Ваша

Изабелла Галлини. Онлайн библиотека litra.info

25 ноября 1855 г.

Дорогой мистер Тредголд! Легко воображаю, какие чувства Вы испытаете, раскрыв это письмо. Главным образом удивление и испуг, я уверен; но также, надеюсь, и своего рода виноватую радость — хочется верить, Вам будет приятно получить весточку (хотя и последнюю) от человека, который уважает Вас больше всех на свете и для которого Вы были отцом во всех отношениях, кроме как по имени.

Я приехал сюда, где меня никто не найдет, под никому не известным именем, чтобы прожить остаток жизни в добровольном одиночестве — в краю, разительно непохожем на все знакомые нам, среди черных полуразрушенных скал, вырезанных неким яростным богом и овеваемых знойными африканскими ветрами. Я не заслуживаю сочувствия, но Вы, дорогой сэр, заслуживаете того, чтобы узнать, как я оказался здесь и почему.

Покинув Англию ночью 11 декабря прошлого года, я отправился сначала в Копенгаген, а потом в Фаборг на острове Фюн, где прожил почти месяц. Оттуда я поехал в Германию, чтобы посетить знакомые места в Гейдельберге и окрестностях, а затем совершил путешествие сначала в Сен-Бертран-де-Коммиж в Пиренеях — я давно мечтал увидеть тамошний собор, — и, наконец, на остров Майорка, откуда и приплыл сюда.

Я не стану говорить о причине своей добровольной ссылки, чтобы не причинять Вам больше боли, чем уже причинил. Я не избежал наказания, как могут думать иные; я каждый час каждого дня терплю наказание за свой чудовищный поступок и за побуждения, заставившие меня совершить его. Мой враг и я были сделаны из одного вещества, закалены в одной печи творения; наши образы, вычеканенные на двух сторонах одной монеты, существовали обособленно, но не отдельно друг от друга, связанные алхимией судьбы. Я убил его, но тем самым убил и большую часть себя.

Я часто думаю о ней — я говорю о своей родной матери. О том, как мы с ней похожи и как обоих нас погубила уверенность, что мы вольны наказывать тех, кто сделал нам зло. Что касается до меня, мною двигало неумолимое и ложно истолкованное чувство фатальности, в котором я видел оправдание любым своим поступкам. В изгнании я стал умнее. Моя прежняя вера в Рок, постоянно толкавшая меня все дальше и дальше, стала причиной моей погибели; но сейчас я нашел облегчение и утешение в более суровой вере: что все мы грешники и все предстанем перед судом Божиим. И что мы не должны бороться с тем, что мы не в силах исправить.

Конечно, я много думаю и о своей милой девочке, которую буду любить до конца жизни, как Вы любите мою мать. Жестокая, о жестокая! Как могла она предать меня столь вероломно, когда знала, что я люблю ее больше всех на свете, люблю такой, какая она есть. Но хотя она причинила мне муку почти нестерпимую, я не в силах отказать ей в прощении. Я слышал, она унаследует то, что должно было бы принадлежать мне. Но она потеряла больше, чем сможет приобрести когда-либо; и, как мне, ей придется ответить за свои поступки.

Я живу здесь в весьма скромных условиях, но у меня и потребности скромные. Единственным моим товарищем является одноглазый кот безобразнейшей наружности — он появился здесь в первое же утро по моем прибытии и так и остался со мной. У меня хватило чувства юмора, чтобы назвать его Джуксом.

Итак, мой дорогой старший компаньон, я наконец подошел к главному вопросу, занимающему меня, и хочу попросить Вас о последнем одолжении — если еще могу рассчитывать на Вашу доброту. На протяжении полугода, с самого своего приезда сюда, я излагал на бумаге все события своей жизни и в результате исписал изрядную стопку почтовой бумаги, купленной нарочно для данной цели перед отъездом с Майорки. Вчера поздно вечером я наконец отложил перо и убрал рукопись в деревянную шкатулку с замком. Сейчас я пойду на встречу с одним англичанином по имени мистер Джон Лазарь, судовым агентом с Бимитер-стрит, Сити, — он любезно согласился доставить шкатулку Вам в Кентербери. Он знает меня под другим именем, и я уверен, Вы не станете выводить его из заблуждения. Ключ от шкатулки я пошлю Вам отдельно.

Если Вы не возражаете (на что я очень надеюсь), я попросил бы Вас отдать рукопись в переплет (могу порекомендовать мастерскую мистера Ривьера на Грейт-Куин-стрит), а потом, коли получится, тайно поместить том в Эвенвудскую библиотеку, где его могут найти, а могут и не найти в будущем. Просьба обременительная, я знаю, но мне больше не к кому обратиться с ней.

Мне хотелось бы узнать о многом — о своих знакомых, о делах в мире, оставленном мной, а в первую очередь о Вас: как Вы поживаете, пополняется ли Ваша библиотека и вполне ли Вы оправились от недуга. Я теперь одиночка и никогда уже не смогу жить прежней жизнью. Но я молюсь — правда, молюсь, — чтобы Вы жили долго, счастливо и в добром здравии; и я прошу у Вас прощения за содеянное.

Вот что я понял, пока писал свою исповедь на этом последнем берегу:

«Не возвышай злобы врага своего настолько, чтобы говорить: от него происходят несчастья мои. Не принижай времена и нравы настолько, чтобы говорить: от них происходят несчастья мои. Не почитай богиню судьбы настолько, чтобы говорить: от нее происходят несчастья мои. Угождай Господу, и тогда ты загарпунишь любого Левиафана».

Я мечтаю о крепком сне и теплом английском дожде. Но они не приходят.

Э. Г.