Прочитайте онлайн Смертельная лазурь | Глава 1 8 Водокачка

Читать книгу Смертельная лазурь
4816+1824
  • Автор:
  • Перевёл: А. Уткин

Глава 1 8

Водокачка

Нет, сидя в карцере без окон, я отнюдь не мог сетовать на невнимание. Обычно тот, кого помещали сюда, видит только своего надзирателя, который приносит ему раз вдень жбан воды да краюху хлеба. А тут не успел уйти Константин де Гааль, как Арне Питерс привел ко мне начальника тюрьмы Распхёйс господина Бланкарта собственной персоной.

Гневно поджатые губы и нервно моргающие глаза Ромбертуса Бланкарта говорили о том, что начальник Распхёйса пребывал в крайней взволнованности. Хотя изо всех сил старался спрятать ее под маской самоуверенности, пыжась передо мной, даже поднимаясь на носки, желая казаться выше, что при его росте выглядело донельзя комично.

— Я не могу более допустить, чтобы вы здесь баклуши били, Зюйтхоф, — с напыщенной укоризной проговорил он.

— Что же мне остается в этом жалком и темном закутке? — откровенно удивился я.

— Вы должны признаться в содеянном. Так вы избавите нас от лишних неприятностей. Вы что же, хотите, чтобы позор лег на Распхёйс?

— Хотите — верьте мне, господин Бланкарт, хотите — нет, но в данный момент меня меньше всего занимает репутация вашей тюрьмы.

Во взгляде Бланкарта сквозило такое отчаяние, что это привело меня еще в большее замешательство, Спору нет, трагическая гибель семьи ван Рибек не могла пройти незамеченной, вызвав куда больший резонанс, чем преступление Осселя Юкена. И все же мне было непонятно, отчего факт моего пребывания в Распхёйсе так тревожит начальника тюрьмы, тем более что на момент прибытия сюда я уже не находился под его началом.

— Еще раз требую от вас признаться в содеянном, Зюйтхоф. Поверьте, так вы избавите себя от многих неприятностей.

— Как я могу признаться в том, чего не совершал?

В ответ Бланкарт лишь беспомощно развел руками. И вообще, у него был такой вид, будто не меня, а его заперли здесь по подозрению в убийстве.

— В таком случае мне ничего другого не остается, — произнес он со вздохом и повернулся к надзирателю: — Питерс, выведите арестованного из камеры!

Питерс подошел ко мне, на лице его было написано довольство, природу которого мне было столь же трудно объяснить, как и подавленность Бланкарта.

— Слышал, Зюйтхоф? Давай-ка, пошли со мной!

Если судить по тону фразы Бланкарта, сейчас мне предстояло нечто ужасное. И все же я последовал за Питерсом чуть ли не с радостью — хотя бы на таких условиях, но избавиться от невыносимого мрака.

Вскоре мы миновали тюремный цех, где заключенные были заняты распиловкой дерева. Они украдкой бросали на меня взгляды, на лицах некоторых было видно злорадство — мол, бывший надзиратель, да еще в карцере! Впрочем, не только заключенные, взоры надзирателей тоже говорили сами за себя.

К моему удивлению, мы не задержались в обширном внутреннем дворе, где заключенные совершали положенную им прогулку. Хотя небо над Амстердамом затянули тучи и накрапывал мелкий дождь, свет этого сумрачного дня показался мне невыносимо ярким, а свежий воздух опьянял. Мы направлялись в особняком стоявшее здание, насколько мне было известно, в последние годы не использовавшееся. Рядом протекал ручей: ответвление от канала. И тут меня внезапно осенило, я понял зловещий смысл фразы Бланкарта. Страх железными тисками сковал мне глотку.

Это здание называли «Водокачкой». Раньше сюда помещали тех, кто не желал работать. Здесь имелись две ручные помпы — одна снаружи для закачки воды из ручья в здание. Там и приковывали цепями нерадивых заключенных. И единственный способ не утонуть был непрерывно откачивать воду из помещения наружу в ручей. Метод отлично зарекомендовал себя — тут уж поневоле лентяйничать не будешь. Все шло хорошо до тех пор, пока один из заключенных не захлебнулся во время откачки воды. Дело было нашумевшим, и от водокачки втихомолку отказались. При мне, во всяком случае, ею не пользовались. И вот теперь нежданно-негаданно вновь решили обратиться к ее помощи.

У входа я невольно остановился, и Питер втолкнул меня внутрь. Холодный, застоявшийся воздух, мне он показался еще более отвратительным, чем в подвальном карцере. Мы прошли вниз мимо заросших плесенью, покрытых ржавчиной труб к емкости с водой и насосу. Здесь нас уже поджидал Герман Бринк, и оба проворно приковали меня цепью к станине насоса.

— Сообразили, куда попали, Зюйтхоф? — тепло, почти по-отечески осведомился для порядка Бланкарт.

С трудом проглотив засевший в горле комок, я кивнул.

— Тогда мне нет нужды объяснять вам, что и как. Качайте водичку, пусть она себе льется наружу, если вам жизнь дорога. Ну а если нет, тогда…

— Что тогда? — выдавил я.

— Тогда кричите нам, что желаете во всем признаться. И мы перестанем закачивать воду внутрь. — Он повернулся к Питерсу. — У вас хватает для этого людей?

— Питер Боорс как раз отбирает из заключенных кого посильнее. Сейчас подойдут.

— Как я уже говорил, Зюйтхоф, все теперь зависит от вас, — с нотками торжественности объявил начальник, прежде чем уйти.

Металлический лязг возвестил о том, что Бринк защелкнул замок цепи, и теперь я был прикован к заржавленному насосу, внушавшему ужас не одному десятку моих предшественников-горемык. Только здесь и только сейчас мне стало понятно, каким образом в Распхёйсе добивались повиновения или признания. Неужели подобные водокачке и темному карцеру методы способны исправить сбившихся с пути? Сомнительно.

Тем временем начальник тюрьмы и надзиратель вышли. Я собрал в кулак всю свою волю, чтобы не завопить им вслед с мольбой пощадить меня. Впрочем, это все равно не возымело бы действия, зато доставило бы им несказанное удовольствие воочию лицезреть унижение Корнелиса Зюйтхофа. Нет уж, пусть Арне Питерс пока что потерпит.

Миновало несколько минут, и шаги их смолкли. Все доходившие до меня звуки я воспринимал странно, как-то приглушенно — тяжеленная кованая дверь гасила шумы. Наступившая тишина давила, и я чуть ли не как избавление воспринял шум накачиваемой воды. И тут же через отверстие в стене ударила струя. Сначала вода показалась мне безобидной, слабенькой, она тихо подбиралась к моим сапогам. Но уровень ее поднимался довольно быстро, и вскоре вода доходила мне почти до середины голени.

Я принялся откачивать ее. Не торопиться, экономить силы, велел я себе, работать размеренно. И я откачивал грозившую убить меня воду, которую загоняли сюда снаружи из канала. Боковым зрением я заметил, что уровень ее повышается. Здесь, в этой емкости, было светло — потолка она не имела, и вверху я различал крышу самого здания водокачки. Когда я случайно глянул наверх, то увидел, как трое, перегнувшись через край емкости, следят за мной.

Ромбертус Бланкарт наблюдал за мной, явно пребывая в смешанных чувствах — ему было любопытно видеть, как я корячился и, невзирая на это, уровень воды все же неумолимо поднимался. Вода уже давно добралась мне до колен и подползала дальше, будто ненасытный зверь, жаждавший поглотить меня со всеми потрохами.

Стоявший рядом с начальником тюрьмы Арне Питерс лыбился во весь рот. Я всегда считал его человеком, в общем, безобидным, но теперь, когда он нацелился на место Осселя, да, собственно, занял его, не дожидаясь официального решения, мне открылась его истинная и подлая личина. Оставалось лишь уповать, что начальство все же отыщет на место воспитателя другого. Впрочем, меня не особенно занимало присутствие этих типов, мне было явно не до них — уж слишком проворно подступала вода. Руки болели, но, невзирая на это, я помимо воли действовал быстрее. Вскоре вода уже была мне по грудь.

Третьим зрителем был Константин де Гааль. Этот был захвачен зрелищем куда сильнее остальных, этот не снисходил до убогого злорадства Арне Питерса, на лице де Гааля было написано глубокое, искреннее удовлетворение. Теперь я сообразил, отчего Ромбертус Бланкарт решился отпереть проржавевшие за долгие годы бездействия двери водокачки. Нет, сам бы он до такого ни за что не додумался, тут чувствовалось влияние де Гааля. Не исключено, что он и позолотил ручку тюремному начальству. На то, в конце концов, и деньги, чтобы прикупать себе желаемое.

Я качал и качал, вода уже достигла плеч, я видел, как Бланкарт что-то возбужденно доказывает де Гаалю. Может, испугался, что я стану вторым в списке погибших в водокачке? Я отнюдь не исключал, что де Гааль именно к этому и стремился. Он жаждал не только моих страданий, нет, их ему было мало, он желал моей гибелью искупить гибель Луизы. В ответ на доводы Бланкарта купец лишь неумолимо качал головой, ни на мгновение не отрывая от меня переполненного злобой взгляда. Бланкарт смалодушничал, умолк и тоже безмолвно и брезгливо созерцал мои адовы муки.

Из последних сил я продолжал орудовать рукоятью помпы, пытаясь побороть грозившую изничтожить меня воду. Я уже был близок к тому, чтобы прокричать признание. В чем? И чем бы это для меня обернулось? Разумеется, участь моя вряд ли сильно отличалась бы от судьбы Осселя Юкена — эшафот на площади перед ратушей Амстердама, но я в этом случае смог хотя бы оттянуть час погибели. Как ни странно, но застывшая в темном взоре Константина де Гааля ненависть непонятным образом придавала мне сил. Я словно подпитывался ею. Нет, я не мог, не имел права укрепить его в слепой, безумной убежденности в моей причастности к гибели его невесты. В остервенении сжав зубы, я продолжал качать, вода тем временем добралась мне до шеи.

Продолжая спешно откачивать воду, я вдруг задался мыслью, шальной и неуместной: интересно, а потел ли я сейчас? По крайней мере почувствовать это я по вполне объяснимым причинам не мог. Мысль эта развеселила меня. А веселиться особых причин не было — еще чуть-чуть, и я захлебнусь. Нет, Бланкарт, не дождешься ты от меня призывов о пощаде, не дождешься, и все. Сжав губы, чтобы не захлебнуться, я качал, качал, качал…

Я уже не поглядывал вверх, взгляд мой застыл нас стене емкости. Станет ли она моей могилой? Передо мной с ужасающей отчетливостью встало лицо Корнелии. Девушка улыбалась мне, и эта милая улыбка придавала мне сил. Хоть на минуту, на секунду оттянуть ужасный, мучительный конец. До конца остаться мужчиной. По-видимому, фортуне было не угодно, чтобы мы с Корнелией были вместе. И все же я был ей благодарен за то, что хотя бы знал ее. Силы уходили, ослабевшие руки с трудом повиновались, но я с удивительным спокойствием воспринимал приближавшуюся гибель. Сколько еще я продержусь? Минуту? Две? Или отсчет шел уже на секунды?

И тут мне показалось, что вода начала спадать. Нет, уровень ее на самом деле понижался, причем именно в ту минуту, когда я готов был покориться ей, вода стала уходить, обнажая изъязвленную ржавчиной, покрытую слизью стенку емкости. Не веря себе, я отметил, что и сам постепенно оказываюсь на воздухе.

Я прекратил орудовать помпой. Продолжить и тем самым ускорить свое вызволение? Не этого ли дожидался мстительный де Гааль? Может, это очередная его уловка, объясняемая стремлением продлить мои муки?

Мне было наплевать. У меня не было сил противостоять пытке, замышленной теми, кто жаждал моей погибели. У меня не было сил даже поднять голову и взглянуть на них. Обессиленно рухнув на станину помпы, я дожидался, что будет дальше.

Вода уходила и с бульканьем исчезла в сливном отверстии в полу, неизвестно почему вдруг открывшемся.

Лязгнула железная дверь, впуская Питерса и Бринка. Надзиратели без единого слова стали снимать с меня цепь.

Питерс и Бринк потащили меня наверх. Именно потащили, поскольку я уже не мог даже пошевелиться, не то что передвигать ногами. Я чуть ли не с блаженством растянулся на каких-то деревянных полусгнивших нарах в каморке водокачки. Закрыв глаза, я старался дышать ровно, подавляя приступы кашля. Видимо, в последние мгновения я все же нахлебался воды, и она добралась до легких, а теперь искала выход наружу. На меня набросили теплое одеяло, но от него было мало толку — насквозь промокшая одежда прилипала к телу.

Стоило мне открыть глаза, как все вокруг завертелось, я едва различал лица собравшихся у моего ложа. Я снова закрыл глаза, дожидаясь, пока мне полегчает. Лишь спустя какое-то время я узнал всех: Бланкарта, Питерса, Константина де Гааля и, к великому моему удивлению, инспектора Катона.

— Вам, как я посмотрю, ничего не стоит нагнать на людей страху, — высказался последний. На лице представителя власти застыли озабоченность и ирония. — Стоит оставить вас без присмотра на пару часов, как вы уже готовы осушить все амстердамские каналы.

— Так это ж не по доброй воле. Да и вы к этому руку приложили, инспектор, если уж быть до конца откровенным.

Бланкарт кашлянул.

— Не вам упрекать инспектора, Зюйтхоф. Кто знает, может, именно ему вы и обязаны жизнью.

— Как так? — не понял я и выплюнул воду, едва не угодив в стоявших.

Начальник тюрьмы в ужасе отшатнулся.

— Уж не сподобились ли вы счесть меня невиновным? — осведомился я у Катона.

— Угадали. За минувшие часы кое-что существенно изменилось.

— И этим я обязан вам? Посвятите же меня во все, инспектор!

— Не только мне, но и госпоже Моленберг.

— Моленберг? — повторил я, отчаянно вспоминая, где мог слышать это имя.

— Беке Моленберг, — решил помочь мне инспектор Катон.

— Ах да, этой кухарке.

— Верно. Я решил еще раз допросить ее, и, надо сказать, допросить как полагается. В конце концов она разрыдалась и призналась, что в первый раз лгала. Не вы подожгли дом, а сам Мельхиор ван Рибек. Он поступил так в припадке безумия, как выразилась кухарка. И я тут же направился сюда — к счастью, успел вовремя.

Константин де Гааль, явно разочарованный таким оборотом, выслушал слова инспектора с каменным лицом.

— Что именно говорила вам госпожа Моленберг? — не отставал я. — Кто подбил ее на эту ложь?

— Какой-то незнакомец. Он предложил ей кругленькую сумму в сто гульденов.

— И в самом деле немало! Ей и за год столько не заработать. Вот так нас всех и покупают толстосумы.

— Одним подкупом он не ограничился. Незнакомец, по словам Беке Моленберг, еще и угрожал ей — мол, если откажется распространять слухи о вашем поджоге, с ней поступят так же, как и с вами. Нет сомнений, что кому-то очень и очень нужно устранить вас с пути.

— И прикрыть тех, у кого действительно руки в крови, — добавил я. — Я имею в виду тех, кто и довел до безумия Мельхиора ван Рибека. Кухарка представила описание этого человека?

— Самое приблизительное.

— Подождите, дайте я попытаюсь. Так вот: хорошо одетый мужчина средних лет с темной бородкой.

— Примерно так она его и описала. А как вы догадались?

— Да потому что у вас уже есть одно такое же описание. Речь идет о человеке, который приходил забрать картину из жилища Осселя. Ту самую картину, которая несет смерть.

Катон усмехнулся:

— Недурно, Зюйтхоф. Я тоже уловил эту связь.

— Только теперь незнакомец готов платить вдесятеро больше. Видимо, мне остается гордиться, что я переплюнул картину в цене.

Попытавшись вызвать в воображении приметы незнакомца, я спросил:

— А вы пытались разузнать у Беке Моленберг о Мерте-не ван дер Мейлене?

— Конечно. Она знает этого торговца антиквариатом, он не раз бывал в гостях у ван Рибеков. Но разумеется, не он предлагал ей эту сотню гульденов.

— Хотя, вероятно, именно ему в конечном счете и принадлежала указанная сумма.

— Не исключено, что это может соответствовать истине, — уклончиво ответил инспектор Катон, явно не желая бросать тень на столь почтенного гражданина Амстердама.

— Вы говорите о торговце картинами и книгами ван дер Мейлене? — вышел из оцепенения де Гааль. — Какое он имеет ко всему этому отношение?

Но Катон, к моему облегчению, не убоялся явно тенденциозного вопроса Константина де Гааля.

— Я пока что на середине расследования, господин де Гааль, посему прошу вас верно понять меня: я не вправе разглашать, что выяснилось, а что нет, и брать кого-либо под подозрение без достаточных на то оснований. Ибо это неизбежно усложняет ход разбирательства и вызывает массу опасных моментов, в чем я уже успел убедиться в стенах Распхёйса.

Де Гааль побледнел от гнева.

— Вы отдаете себе отчет, с кем вы говорите, уважаемый? Не забывайте, я пользуюсь влиянием в определенных кругах, в том числе и в магистрате.

— Допустим, я об этом не забываю. И что же дальше? Желаете доложить обо всем магистрату? Извольте. Только не забудьте упомянуть и о том, что по вашей милости невиновного человека едва не погубили.

Катон повернулся к начальнику тюрьмы:

— И с вас, господин Бланкарт, никто не снимает вины. Вы что же, решили вернуть к жизни вашу печально известную водокачку?

— Простите, дело в том, что… э-э-э… господин де Гааль счел возможным, что…

— Я еще раз спрашиваю вас: мне что, дать этому делу официальный ход? В таком случае у господина Зюйтхофа есть все основания для подачи соответствующего судебного иска против всех здесь присутствующих, не считая меня.

Хотя подобное мне, откровенно говоря, не пришло в голову, я энергично закивал. Идея инспектора Катона пришлась мне по душе.

Бланкарт невольно бросил на де Гааля полный скорбной мольбы взгляд. Купец пробормотал:

— Вероятно, вы правы, инспектор. Посему лучше уж не поднимать шум. Если вас это удовлетворит, господин Зюйтхоф, готов признать, что несправедливо обошелся с вами.

— Должно ли это означать, что вы готовы взять назад вашу клятву отомстить мне? — спросил я.

— Мне ничего иного не остается, коль вы не имеете отношения к гибели Луизы.

— Что ж, в таком случае и я готов забыть об этом досадном инциденте, — ответил я и вновь обессиленно опустился на лежанку. Мне было не до выяснения отношений.

Полчаса спустя я сидел рядом с Катоном в экипаже, который должен был доставить нас на Розенграхт. На мне были какие-то лохмотья, срочно раздобытые для меня в Распхёйсе, но это мало заботило меня. Самое главное, что хотя бы сухие. А я — на свободе!

Правда, я еще не успел привыкнуть к мысли, что свободен. Но недавняя пытка на водокачке уже казалась мне кошмарным сном. Ромбертус Бланкарт, изо всех сил пытаясь загладить вину, буквально расстилался передо мной. А всего час назад и в мыслях допустить такого не мог. Нет, больше я в Распхёйс ни ногой. Ни на какую должность. Ни за какие деньги.

Когда экипаж остановился у дома Рембрандта, у меня было такое ощущение, что я вернулся из долгой-долгой поездки. Все здесь казалось мне знакомым и в то же время изменившимся. А между тем всего лишь сутки с небольшим назад я в сопровождении инспектора Катона отправился отсюда в заведение на Антонисбреестраат.

— Отправляйтесь к своей Корнелии и хорошенько выспитесь, — велел мне инспектор, при этом многозначительно подмигнув. — Вы вполне заслужили отдых.

— Вы не зайдете?

Катон отрицательно покачал головой:

— Нет-нет. Не хочу вам мешать. Думаю, вы меня правильно поймете. К тому же мне предстоит еще одна беседа с Беке Моленберг, может, она припомнит еще что-нибудь.

После двух настойчивых звонков дверь открылась, и я увидел Корнелию. За время пребывания в Распхёйсе я успел расстаться с мыслью, что когда-нибудь вновь увижу ее… Сердце отчаянно колотилось, я и шагу ступить не мог. Я понимал, что у меня нет на это права.

По ее измученному лицу я понял, что утешительных вестей об отце по-прежнему не было. Но стоило Корнелии увидеть меня, как печаль на лице сменилась радостью.

— Корнелис! — воскликнула она и бросилась обнимать меня.

На миг мне показалось, что все сейчас будет так, как тогда, в ту нашу первую ночь.