Прочитайте онлайн Смертельная лазурь | Глава 17 В карцере без окон. Эпизод второй

Читать книгу Смертельная лазурь
4816+1817
  • Автор:
  • Перевёл: А. Уткин

Глава 17

В карцере без окон. Эпизод второй

Я был в таком состоянии, что не нашел даже сил возмутиться диким ходом мыслей Катона и Деккерта и их действиями. И когда представители городских властей препровождали меня через вечерний Амстердам к месту содержания под стражей, голова моя была готова лопнуть от бессвязных мыслей. Никакого внятного объяснения я не находил. Неужели Каат Лауренс и Мертен ван дер Мейлен — сообщники? Или же эта сводня и слыхом не слыхала ни о чем, а лишь пешка в его руках, готовая выполнить все, что угодно, лишь бы платили? Или, может, мне вообще не следовало полагаться на то, что я видел, поскольку я безумец! Погруженный в эти мысли, я не сразу сообразил, куда меня вели эти двое. Во всяком случае, не в ратушу, как я рассчитывал, нет. Мы приближались к родному Распхёйсу. Когда из сумерек выступили мощные стены исправительного учреждения, я невольно остановился.

— Чего вы остановились? — невежливо рявкнул Деккерт. — Мы и так с вами целый день провозились.

— Зачем вы привели меня в Распхёйс?

Деккерт вымученно улыбнулся.

— Дело в том, — ответил он, не скрывая издевки, — что это место предназначено для содержания под стражей лиц мужского пола, совершивших противозаконные акты. Кому-кому, а вам это уж следовало бы знать, Корнелис Зюйтхоф.

— А вы чего ожидали? — внес свою лепту и Катон.

— Я думал, вы поведете меня на допрос в ратушу.

— Сегодня уже поздновато для допросов в ратуше, — отрезал участковый инспектор. — Вот с утра я к вам зайду, и поговорим. Может, за ночь что-нибудь существенное и припомните.

— Что именно, хотелось бы знать? — озадаченно спросил я.

— То, что вначале показалось вам несущественным, но может послужить оправданием. Или же, напротив, за ночь в Распхёйсе вы одумаетесь и во всем признаетесь. И тем самым здорово облегчите работу всем нам.

— Значит, по-вашему, чтобы облегчить вам работу, я должен признаться в том, чего не совершал?

— Нет, вы должны признаться только в том, что совершали. Нам нужна правда.

— Так ведь я вам уже рассказал всю правду.

— Это вам так кажется. Ну ладно, нам, пожалуй, самое время продолжить путь.

— Господин инспектор Катон! Можете пообещать мне одну вещь?

— Слушаю.

— Я хочу попросить вас оповестить Корнелию ван Рейн. И выяснить, что стряслось с Рембрандтом и где он. Будучи за крепкими стенами Распхёйса, знаете ли, трудновато будет продолжать его розыски.

— Я предприму все, что в моей власти. Но на многое рассчитывать не советую. Не вижу ничего странного в том, что пожилой, сильно пьющий человек со странностями вдруг сбегает из дому неизвестно куда. Может, валяется без чувств в каком-нибудь портовом кабаке. А может, и преставился.

— Да, славный из вас утешитель, — вздохнул я. — И все же спасибо вам за участие в этом деле.

У ворот Распхёйса нас встретил Арне Питерс, который провел нас в служебные апартаменты начальства. Ромбертус Бланкарт недовольно взирал на участкового инспектора.

— Никак нельзя было без этого обойтись, господин Катон? Непременно надо было приводить вашего Зюйтхофа сюда? И держать его тут, где он только что сам надзирал за другими? Это явно не пойдет на пользу Раепхёйсу. Еще Осселя Юкена не успели забыть, столько это вызвало кривотолков. А если и Зюйтхоф здесь окажется, тогда уж, поверьте, я ничего не могу обещать.

— В каком смысле — ничего не сможете обещать? — переспросил Катон.

— Порядка не могу обещать, вот чего. Что подумают наши заключенные, если вот уже второго человека из их надзирателей сажают сюда по обвинению в убийстве и иных тяжких преступлениях?

— Вас так сильно беспокоит мнение ваших заключенных, господин Бланкарт? Или же все-таки престиж Распхёйса, а с ним и ваш авторитет? Боюсь, именно он и есть ваша головная боль.

Узкое лицо начальника тюрьмы исказила гримаса недовольства. Я понял, что Катон наступил ему на любимую мозоль.

— При чем здесь престиж и авторитет?! — рявкнул Бланкарт. — Что я могу со своим авторитетом, если даже такие люди, как Юкен и Зюйтхоф, и те падшие типы? Моя задача — обеспечение порядка на благо самих же заключенных. Вот поэтому я настаиваю, чтобы вы поместили Зюйтхофа куда-нибудь еще.

— Знаете, это не я решаю, — холодно отпарировал Катон.

— А кто же в таком случае?

— Окружной судья. Но сегодня вы его уже нигде не застанете, поскольку он, как мне сдается, приглашен на прием в Ост-Индскую компанию. Так что уж потерпите до утра. Ну а сейчас я был бы вам весьма обязан, если бы вы обеспечили надлежащий присмотр за господином Зюйтхофом в стенах вверенного вам Распхёйса.

— Иного выхода, как я вижу, у меня нет, — пробурчал Бланкарт. Вид у него был, как у побитой собаки.

Надлежащий присмотр, как выразился Катон, заключался в том, что меня собирались сунуть в наихудшее из мест Распхёйса — в подвальный карцер без окон. Тот самый, где пребывал в свое время и Оссель. Арне Питерс и надзиратель Герман Бринк препроводили меня вниз. В нос ударил знакомый неистребимый запах сырости и красного дерева. Я в первую минуту едва не задохнулся. Однако не запахи меня волновали, куда сильнее меня тревожило положение, в которое я угодил. Оно и на самом деле было отчаянным. Еще не дойдя до карцера, я ощутил слабость в коленях и головокружение и привалился к стене.

Бринк схватил меня за локоть, удержав от падения на осклизлый пол. На лице надзирателя я заметил выражение озабоченности. Что же до Арне Питерса, тот, похоже, злорадствовал по поводу моего прибытия в Распхёйс в статусе заключенного. Во всяком случае, в глазах его не было и следа жалости.

— Ну-ну, Зюйтхоф, не раскисай! — пролаял он. — Небось когда таскал сюда арестованных, голова не кружилась, а?

— Одно дело, когда ведешь арестованного, другое — когда ты сам арестованный, — негромко отозвался я и сделал пару глубоких вдохов, чтобы побороть приступ дурноты.

— Вот теперь и поймешь, каково им тут, — ухмыльнулся он. — Так что не раскисай. Именно поэтому ты и не должен раскисать! Знаешь, мне проблемы ни к чему, тем более если речь идет о моем бывшем товарище.

— Ты так говоришь, будто уже в большие начальники угодил!

— Место Осселя Юкена до сих пор вакантно. И наш нынешний начальник подумывает, уж не меня ли назначить на него. Пойми меня правильно, мне сейчас совершенно ни к чему всякие хлопоты. Так что имей это в виду, Зюйтхоф, и не накликай на свою голову больше бед, чем есть!

Это прозвучало как угроза, но я был гак измотан, что не хватило сил даже ответить. И, словно агнец на заклание, покорно шел в карцер, а оказавшись там, тут же безвольно плюхнулся на каменный пол. Здесь, в этих самых стенах, провел свои последние часы и мой друг Оссель Юкен, дожидаясь казни на площади перед городской ратушей. Подобные мысли мало способствуют успокоению, равно как и лязг закрывшейся двери и наступившая вслед за этим темнота. Часы, проведенные в темном карцере, мне не забыть до гробовой доски. Что я там пережил, описывать не берусь просто из нежелания утомлять читателя. Приступы жалости к себе сменялись тревогой за участь старика Рембрандта. Но если вдуматься, в первую очередь меня беспокоила, конечно же, Корнелия.

Отец ее был для меня образцом живописца, творца, человека искусства, она же значила для меня куда больше в аспекте человеческих чувств. Я втуне надеялся, что Корнелия все же отыскала отца. И упрекал себя, что мой арест лишь приумножил ее заботы и тревоги. С другой стороны, я надеялся на то, что она не оставит меня в беде, что по-прежнему любит меня. И все же раскаяние и нечистая совесть перевешивали все остальное. Не пойди я на роковую встречу с Луизой ван Рибек у Башни Чаек, я не сидел бы в темном, вонючем карцере, а был бы с Корнелией. А теперь приходится торчать здесь, теряя драгоценное время. Со мной обошлись будто с ненужной вещью, которую запихивают на дно сундука, а вскоре благополучно о ней забывают. В Распхёйсе с теми, кто был помещен сюда, в темный карцер, особо не церемонились, но все же я не мог не обратить внимания на то, что мне в тот вечер даже не дали ни кружки воды, ни краюхи черствого хлеба. Это все Арне Питерс постарался, со злостью заключил я, он, больше некому. Видимо, желал показать мне, что я теперь завишу исключительно от его благосклонности. И хотя особого аппетита у меня не было, пересохшую глотку я смочил бы с удовольствием.

Спал я отвратительно, урывками, всю ночь преследуемый кошмарами, из-за окружавшего меня полнейшего мрака я даже не мог определить, наступило ли утро. И вот наконец до меня донесся звук шагов, и дверь карцера отворилась. Это был Арне Питерс, он принес мне воды и хлеба. Только благодаря этому я определил, что уже начался новый день. Однако когда спросил его, есть ли подвижки в моем деле, когда я смогу увидеть инспектора Катона и нашелся ли Рембрандт, Питерс будто воды в рот набрал.

— Тебе хорошо известно, что с теми, кто находится в карцере, разговаривать запрещено. Разве что о самом необходимом, — ядовито напомнил мне Арне Питерс. И хотя на его физиономии это никак не отразилось, по тону нетрудно было понять: он рад, что я пребываю в неведении. Впрочем, может, он и на самом деле ничего не знал.

И снова тьма, потом лязг закрываемой двери и скрежет поворачиваемого в замке ключа. Скрип железной задвижки, и в проеме двери возникла чья-то фигура. Зажмурившись от хлынувшего в темную камеру света, я с трудом узнал худощавую стать участкового инспектора Катона.

— Добрый день, господин Зюйтхоф! Как вы себя чувствуете?

И улыбнулся. Но не злорадно, как Арне Питерс, стоявший у него за спиной, а скорее сочувственно.

— Издеваетесь, господин Катон? — с легким раздражением произнес я в ответ. — Но вполне вероятно, что мне станет куда легче на душе, если вы пришли с добрыми новостями.

— К сожалению, вынужден буду разочаровать вас, — без промедления отозвался инспектор. — Я был в доме торговца антиквариатом Мертена ван дер Мейлена, однако все без толку.

— Что значит — без толку? То есть он напрочь отрицает свою причастность к моему похищению и удержанию в подвале «Веселого Ганса», это вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что мне даже не удалось с ним встретиться. Иными словами, вчера утром он отбыл на неопределенное время.

— Ага… А куда, простите?

— Этого никто не знает. В том числе и я.

— Потому что не желаете знать?

Инспектор пожал плечами и испустил тяжкий вздох. Пожалуй, даже слишком тяжкий для инспектора участкового суда.

— Откуда мне это знать?

— Да он просто желает скрыться с глаз! — взорвался я. — Ван дер Мейлен сбежал, чтобы вы его не сцапали, инспектор, неужели вам не ясно?! Отсиживается где-нибудь, дожидается, пока меня вздернут или башку мне снесут за преступление, которого я не совершал. Тогда можно будет вновь вернуться в Амстердам. Ибо единственного свидетеля по имени Корнелис Зюйтхоф уже не будет в живых, так что он сможет спать спокойно.

— Вполне возможно, вы верно рассуждаете. Но для внезапного отъезда может быть и тысяча других объяснений.

— А вас не наводит на размышления, что ван дер Мейлен надумал именно сейчас убраться из города?

— Это вполне может быть и случайностью.

— Вы что же, всерьез полагаете, что столь солидный торговец может второпях сорваться неизвестно куда, даже не предупредив подчиненных, не поставив их в известность о том, куда и на сколько уезжает?

— Верно, столь спешный отъезд выглядит необычно и действительно наводит меня на кое-какие размышления. С другой стороны, ничего противозаконного тут нет, и только на этом основании я не вправе что-либо поставить в вину ван дер Мейлену.

Минуту или две я лихорадочно раздумывал, после чего спросил:

— А что по этому поводу думает доктор ван Зельден? Может, он сможет вам помочь. Естественно, если вы его расспросите о ван дер Мейлене.

— Мне не составит труда его расспросить. Кстати, мы уже с ним беседовали. Он признает, что время от времени захаживал в «Веселого Ганса» и встречал там ван дер Мейлена. Но ему ничего не известно ни об отъезде последнего, ни о каких-либо общих делах торговца и владелицы заведения Каат Лауренс. К сожалению, у доктора ван Зельдена было мало времени, поскольку его срочно вызвали в дом де Гааля. У Константина де Гааля случился нервный припадок по поводу внезапной гибели невесты — Луизы ван Рибек. Судя по всему, он питал к этой женщине самые искренние и глубокие чувства. Впрочем, как вы можете убедиться, все, что мне удалось выяснить, ни в коей мере не снимает с вас подозрений, — подытожил инспектор Катон. — Посему вплоть до выяснения обстоятельств вам придется оставаться в Распхёйсе, господин Зюйтхоф. Я очень сожалею и, поверьте, искренне вам сочувствую.

Я даже готов был ему верить.

— Инспектор, скажите, а что все-таки с Рембрандтом ван Рейном? — поинтересовался я на прощание. — Он, случаем, не нашелся?

— До сей поры нет, — ответил Катон, как мне показалось, виновато. — Откровенно говоря, у меня до сих пор не было времени вплотную заняться этим. Когда я вчера вечером побывал у него дома — необходимо было сообщить его дочери о том, что произошло с вами, — она пребывала в весьма подавленном состоянии, как мне показалось. И умоляла меня позволить ей увидеться здесь с вами.

— И что же вы?

— Думаю, мне нет необходимости объяснять вам, каковы правила Распхёйса. А вы что же — в самом деле жаждете, чтобы она увидела вас здесь?

— Разумеется, я этого не жажду, — не стал я кривить душой. — И все же от души благодарен вам, господин Катон.

— За что? Пока что вам меня благодарить особенно не за что.

— По крайней мере вы хотя бы попытались что-то сделать для меня. В вашем положении трудно рассчитывать на большее.

— Ладно, ладно. Давайте лучше обсудим ваше положение. Так как — надумали чего-нибудь?

— Что вы имеете в виду?

— Ваше признание.

— Я невиновен, инспектор Катон, неужели вы мне не верите?

— Верю я или нет, не суть важно. В счет идет лишь то, что можно доказать. Так что если вам придет что-нибудь в голову, доложите надсмотрщикам.

Инспектор Катон кивнул мне на прощание, а Арне Питерс захлопнул дверь карцера. И снова я погрузился в темноту. Последнее, что я видел, — это выражение довольства на птичьем личике Арне Питерса.

Опять я был наедине со своими нелегкими мыслями. Вынужденное безделье просто сводило меня с ума. Иногда оно казалось мне даже страшнее и мучительнее предстоящей участи — если моя «вина» в поджоге и убийстве членов семьи ван Рибек будет «доказана».

Из темноты возникло лицо Корнелии. Я видел ее отчетливо, будто в белый день. Морщинки озабоченности на милом личике, стоящие в ее пронзительно-синих глазах слезы. Может быть, как раз заточение в этой лишенной света камере и помогло мне осознать, что нет для меня на целом свете другой женщины, кроме Корнелии. Запоздалое, надо сказать, осознание.

Сколько же часов или дней миновало, пока вновь я расслышал шаги? Два часа? Два дня? Два года? Этого я сказать не мог. Ужасающее однообразие нарушило восприятие времени. На сей раз я различил, когда глаза мои успели привыкнуть к свету, фигуру Арне Питерса.

— Снова к тебе гости, Зюйтхоф. Ты у нас самый популярный из всех, кого приходилось запирать здесь, в карцере.

Питерс посторонился, пропуская вошедшего человека, прямо скажем, не из бедных, если судить по платью. Темно-синий бархатный сюртук, голубая сорочка, расшитая золотом, белый воротник из тончайших кружев. Мужчина лет сорока, не высокий и не коротышка, ни малейших признаков полноты, несмотря на принадлежность к явно зажиточным, — редчайшее явление в кругах богатеев Амстердама. Хотя в волосах и бороде была заметна седина, острые черты лица без единой морщины и орлиный нос придавали ему моложавый вид. Человек вперил в меня пристальный взгляд темных, почти черных глаз. Приглядевшись к неожиданному визитеру, я уловил в его взгляде едва сдерживаемую ненависть, от которой я, не будь заточен в этом окаянном карцере, содрогнулся бы. А здесь ты просто превращаешься в равнодушную, тупую скотину.

— Вот вы какой! Поглядишь и невольно подумаешь — такой и мухи не обидит, — с плохо скрываемым пренебрежением проговорил он.

— Ну, так уж и мухи! Не забывайте, мне ведь приписывают убийство, — ответил я. — Странно получается — вы меня, похоже, знаете, а я вас — нет.

— Слышать обо мне вам, несомненно, приходилось. Я Константин де Гааль.

Теперь я понял причину его неприязни. Он видел во мне убийцу его невесты. Разве мог я быть в претензии? Как бы повел себя я, окажись на его месте?

— Все не так, как вас пытаются убедить, — повысив голос, ответил я. — Я не поджигал дома купца Мельхиора ван Рибека. Я примчался туда, чтобы спасти Луизу. Она очень много значила для меня.

— Что касается последнего, охотно вам верю. Тем не менее это не остановило вас, и вы убили ее. Не мне, стало быть, никому — вот ваша логика! Согласны?

— Категорически не согласен. Вы заблуждаетесь. Я…

— Замолчите! — не дал мне договорить Константин де Гааль. — Наберитесь мужества и признайтесь в содеянном! Подумать только — здоровый взрослый мужчина, а извивается, будто жалкий червь!

Сжав кулаки, Константин де Гааль шагнул ко мне с явным намерением ударить меня, но тут вовремя подоспевший Арне Питерс встал между нами:

— Прошу простить, господин де Гааль, но у нас не позволено избивать заключенного. Поверьте, я очень хорошо понимаю вас, очень хорошо, в вас кипит желание удушить этого Зюйтхофа, но… Никакого рукоприкладства в стенах Распхёйса, прошу вас!

Меня не удивило бы, если бы Питерс сказал «к сожалению».

Я выдержал полный ненависти и горести взгляд де Гааля. Этот человек искренне любил Луизу.

— Чего же вы пришли сюда, если не желаете выслушать меня? — после паузы спросил я.

— У меня нет желания выслушивать ваши жалкие отговорки. Я пришел сюда сказать вам следующее: своим поступком вы обрели в моем лице непримиримого врага на всю жизнь. Я буду молить Бога о скором и справедливом возмездии, о том, чтобы вы кончили жизнь на эшафоте, чего и заслуживаете. Потому что даже если произойдет немыслимое и вы все же покинете стены Распхёйса свободным человеком, не ждите пощады от меня. Я вам торжественно обещаю это!

Сказав это, Константин де Гааль повернулся и вышел из камеры. И я даже в этом промозглом каменном мешке ощутил, как меня обдало ледяным холодом. Заиметь врага в лице одного из самых могущественных людей Амстердама означало не подлежащий обжалованию смертный приговор.