Прочитайте онлайн Смертельная лазурь | Глава 1 1 Цвет дьявола

Читать книгу Смертельная лазурь
4816+1818
  • Автор:
  • Перевёл: А. Уткин

Глава 1 1

Цвет дьявола

22 сентября 1699 года

Рембрандт шел на поправку. Сразу же после завтрака он отправился к себе в мастерскую поработать над очередным автопортретом, в последнее время они стали чуть ли не одержимостью старика. До истории с репродукцией он зазывал в мастерскую и меня, и я узнавал от него массу нового и интересного для себя: как подобрать нужный оттенок, смешивая краски, о светотени, о том, как переносить образы на передний план, да и о многом другом. Но так как отныне я перестал для него существовать, деятельность моя в этом доме ограничивалась исполнением мелких поручений по хозяйству, главным образом походами с Корнелией на рынок. В такие дни мы, покончив с покупками, непременно урывали часок, дабы посидеть на солнышке на берегу канала Розенграхт и поглазеть на воду. Говорили мы мало, я был безумно счастлив просто держать ее за руку.

В тот день после обеда у меня не было тренировок у Роберта Корса, да и Мертен ван дер Мейлен, хоть и пообещал мне привести очередную натурщицу, что-то тянул. В душе я был даже доволен, ибо представления не имел, как поведу себя с ним при следующей встрече. И, решив воспользоваться свободным временем, я отправился на Дамрак. Там я еще издали заметил, как дочь Эммануэля Охтервельта подметает мостовую перед входом в лавку. Повинуясь сиюминутному порыву, я купил у уличной торговки букетик цветов и торжественно вручил его Йоле. Она с улыбкой поблагодарила меня, при этом смотрела так, что, не обладая даром провидца, можно было понять: надумай я набиться в зятья к владельцу лавки Охтервельту, мои шансы были бы чрезвычайно велики.

— Ваш отец в магазине? — осведомился я.

— Да, господин Зюйтхоф. Как всегда, весь в работе.

— А какое у него настроение?

— Лучше некуда. Дневники господина де Гааля идут буквально нарасхват. Как бы нам не пришлось еще один тираж заказывать, так говорит отец.

— Каким образом он вообще вышел на этого де Гааля? Не хочу на него наговаривать, но ведь в качестве книгоиздателя он до сих пор не проявлял себя.

— Сейчас все меняется, по выражению самого отца. А с господином Фредриком де Гаалем он познакомился через молодого господина де Гааля. Тот частый гость у нас.

— Ну, раз ваш отец, как вы говорите, в добром расположении духа, возьму-ка да загляну к нему, — сообщил я и переступил порог всегда полутемной лавки.

Охтервельт стоял у конторки, уткнув хрящеватый нос в бумаги, и, орудуя пером, вносил поправки в колонки цифр. Уйдя с головой в работу, он даже не заметил моего появления.

— Подбиваете итоги, господин Охтервельт? Небось подсчитываете прибыль последних дней? — дружелюбно осведомился я после приветствия. — Так углубились в арифметику, что и видеть никого не желаете. До меня дошли слухи, будто дневник де Гааля хорошо раскупают.

По растерянному взгляду купца я понял, что он не узнает меня. Но уже мгновение спустя рот его растянулся в улыбке.

— Ах, вот кто к нам пожаловал! Господин Зюйтхоф! Да, как сами видите, стопка книг куда ниже. Нынче в каждом приличном доме Амстердама принято иметь томик де Гааля, чтобы знать, каково приходилось в дальних странах почтенному гражданину города. Вы уже прочли его книгу?

— От корки до корки.

— Ну и как вам? Понравилось?

— У меня очень маленький опыт чтения путевых заметок, да и вас не хочется разочаровать, но мне сдается, господин де Гааль самое интересное упустил.

Лицо Охтервельта помрачнело.

— Что значит «упустил»? Что вы хотите этим сказать?

— Во всех трех представленных им подробных описаниях поездок нет ничего такого, чего не было бы в описаниях других авторов о рейсах в Ост-Индию: бури, строптивые матросы, столкновения с аборигенами…

— Но вам-то лично ничего подобного переживать не приходилось, насколько мне известно, — не дал мне договорить явно задетый за живое Охтервельт.

— Так вы снова намерены агитировать меня наняться в матросы? — не скрывая иронии, осведомился я. — Нет-нет, не сочтите меня за критикана, я готов воздать должное де Гаалю, он в самом деле потрудился немало, собирая свои путевые заметки. Но почему последняя его поездка удостоилась лишь краткого упоминания? Мне говорили, все из-за того, что домой вернулась лишь малая часть команды.

— Ну… я думаю, господин де Гааль лучше знает, о чем поведать читателям, а о чем умолчать. У вас, Зюйтхоф, как я посмотрю, на все свое мнение. Но советую на всякий случай приберечь эту книгу — вполне возможно, она станет раритетом.

Мне даже показалось, что Охтервельт от души каялся, что презентовал мне томик Охтервельта, а не с выгодой для себя продал его.

— Что поделываете, Зюйтхоф? Как ваша живопись?

— Могу только сказать, что дела мои пошли на поправку с тех пор, как я в последний раз был у вас. Кстати, пользуясь возможностью, хочу выразить вам признательность за то, что свели меня с вашим товарищем по цеху ван дер Мейленом. Я уже выполнил несколько его заказов.

— Что же он у вас заказывает?

Я пристально посмотрел на Охтервельта:

— Будто вы не знаете…

— А к чему бы мне тогда спрашивать? — вопросом на вопрос ответил он.

— Портреты. И натурщицами обеспечивает меня сам.

— Вот оно что, — только и сказал Охтервельт. Похоже, мои слова не произвели на него особого впечатления.

— Ван дер Мейлен не ваш компаньон? — напрямик спросил я.

— Да нет, такого я сказать не могу. Хотя отношения у нас самые добрые. Впрочем, как и с другими собратьями по цеховому сообществу. Иногда видимся, обсуждаем, что продать и почем.

— А чем торгует он?

— Примерно тем же, что и я. И покупатели у него в основном те же. Ну, может быть, среди них купцов на два-три человека больше. Атак — ремесленники, служащие, чиновники магистрата. В нынешние времена каждый норовит увешивать картинами стены. Одни могут себе позволить работы подешевле, другие — подороже.

— Верно, верно, — согласился я, невольно бросив взгляд в темный угол, где до сих пор пылились мои холсты, целых пять штук. — И все-таки должен признаться, художников в нашем Амстердаме явный переизбыток.

— Как бы то ни было, все они в конце концов могут рассчитывать на то, что их работы рано или поздно востребуют. — Криво улыбнувшись, Охтервельт добавил: — Естественно, если речь идет о действительно талантливых мастерах.

— И при условии верно выбранной темы, не так ли?

— Само собой.

Я оглядел стоявшие в лавке Охтервельта картины. Их было много: писанные маслом холсты, большие и поменьше, гравюры, офорты, натюрморты в рамах и без, портреты и огромное количество морских пейзажей.

— Может, было бы куда лучше, если бы все рисовали лишь то, что их по-настоящему волнует? — в грустной задумчивости произнес я. — Вот это была бы настоящая живопись.

Охтервельт, кисло улыбнувшись, покачал головой:

— Тогда в Амстердаме не осталось бы художников — померли бы с голоду.

— Вы так считаете? А может, как раз таких картин и жаждут люди.

— Чаще всего люди без чьей-либо помощи отлично понимают, что хотят, а что нет. А хотят они то, что висит у соседа на стене. Значит, и мне непременно надо повесить что-то, и это что-то должно быть ничуть не хуже, а чуточку лучше. И у морской баталии куда больше шансов оказаться на стене, чем у сцены отлова сельди. Впрочем, мы с вами уже говорили об этом.

— А может, вы просто склонны недооценивать вкусы публики, господин Охтервельт?

— Вот уж нет! Не забывайте, я не новичок в этом виде коммерции. Если вы создаете картину, исключительно следуя порыву вдохновения, картину, отражающую ваши собственные потаенные мысли, она скорее всего выйдет у вас особенной, и в силу как раз своей особенности останется недоступной людскому пониманию. И что из этого следует?

— Что люди должны приучать себя находить в картинах что-то для себя.

— Совершенно верно. Но для этого им необходимо сделать над собой усилие, вглядеться в картину, вникнуть в ее замысел. Вот только никто не хочет ни вглядываться, ни делать над собой усилий. Народ стремится в первую очередь прикрыть голые стены или же увековечить для потомков свои великие дела. Картины служат им для успокоения, для того, чтобы показать им тот Амстердам, который дарует им богатство и сладостный покой. Или убеждает их в том, что флот надежно защищает нас от поползновений врага. Чтобы можно было спокойно откинуться в удобном креслице напротив, раскурить трубочку и перевести дух после суетного дня. А картины, которые вносят сумятицу, — нет, такие им не нужны. Так что можете спокойно создавать их для себя, Зюйтхоф, но уж никак не для того, чтобы заработать на хлеб с маслом.

Мой взгляд снова упал на стопку книг у входа в лавку.

— Уж не потому ли Фредрик де Гааль так скуп на слова, описывая свою последнюю поездку? А не то она здорово разволновала бы его читателей?

Охтервельт, казалось, готов был рвать на себе волосы.

— Ну что вам далась эта последняя поездка Фредрика де Гааля? — возмутился он. — Если вам так уж захотелось узнать о ней побольше, расспросите его самого!

— Расспрошу при случае, — спокойно ответил я. — Но вернемся к ван дер Мейлену. Кроме торговли предметами искусства, он еще чем-нибудь занимается?

— Мы не обсуждаем способы, какими он зарабатывает на жизнь. Но когда вы заговорили, я кое-что припомнил. Примерно год тому назад я узнал, что он вроде бы вложил деньги в игорный дом и в одно увеселительное заведение. Но, может, это не более чем слухи. А чего это вам пришло в голову выведывать у меня про ван дер Мейлена?

— Да из чистого любопытства. В конце концов, я на него работаю.

— Чтобы оплатить ученичество у Рембрандта.

— Вам и об этом известно?

— Об этом известно каждому в Амстердаме, кто зарабатывает на жизнь рисованием. Но только никто не верил, что найдется чудак, который пойдет к старику в ученики. Поговаривают, он стал просто невыносим. С ним и раньше было непросто поладить, а теперь и подавно. Если быть честным, кое-кто даже заключал пари — сколько вы продержитесь в этом доме на Розенграхт.

— Пока что держусь, — уверил я Охтервельта, естественно, умолчав о том, что я уже не ученик Рембрандта. — Скажите, а вот среди этих работ, — я кивнул на картины, — нет ни одной Рембрандта?

— В данный момент нет. Время от времени приносят. Если чье-нибудь имущество идет с молотка. Но что касается меня, я не большой почитатель Рембрандта, если вы уж захотели предложить мне что-нибудь из его работ. Вряд ли на его картинах заработаешь.

— Нет-нет, речь не об этом. Продажей работ Рембрандта занимается его дочь.

Охтервельт удивленно вскинул брови:

— Вот оно что! И находятся желающие купить их?

— Конечно. Например, доктор ван Зельден. Вам не приходилось о нем слышать?

— Не только слышать, я довольно близко знаком с ним. Он часто бывает на приемах в доме де Гаалей.

— Как и вы?

— Да-да, конечно, — с напускным равнодушием подтвердил явно польщенный Охтервельт. И поспешил добавить: — С тех пор, как стал издателем книг Фредрика де Гааля. Вот уж не знал, что ван Зельден — такой почитатель Рембрандта. Наверняка у него деньги есть, хоть он и старается это скрыть. Может, и мне следовало бы забежать как-нибудь на Розенграхт да переговорить с дочерью старика насчет парочки его работ. Как выдумаете, Зюйтхоф? Замолвите за меня словечко, а?

— Непременно, — заверил его я, с трудом удержавшись от улыбки. Как, однако меняются предпочтения торгашей, стоит им заслышать звон монет! — Но раз уж мы заговорили о Рембрандте, скажите, приходилось ли вам когда-нибудь видеть его работы, где преобладал бы или просто наличествовал синий цвет?

Охтервельт с минуту раздумывал.

— Нет, не приходилось. А почему вас это вдруг заинтересовало?

— Да потому, что мне не так давно попалась одна картина, очень напоминающая кисть мастера Рембрандта. Может, это кто-нибудь из его бывших учеников?

— Возможно. Но, насколько мне помнится, я не знаю никого, кто использовал бы этот загадочный синий цвет.

— Загадочный, говорите? — насторожился я. — Поясните, прошу вас.

— Разве вам не известно, что синий цвет всегда считался божественным? В истории живописи Бог всегда изображался в золотых и синих тонах. Тому полно примеров среди произведений сакральной живописи.

— Что на сегодняшний день от нее осталось? — вздохнул я. — Картины на религиозные сюжеты строго-настрого запрещено держать в храмах.

— Да уж, одно из последствий нашего кальвинизма.

Охтервельт оглядел стоявшие длинными рядами полотна.

— Когда живописцам еще дозволялось творить на благо церкви, не было такого обилия натюрмортов, городских пейзажей и увековеченных на холсте рыбачьих лодчонок.

— Знаю, знаю вашу нелюбовь к ловцам сельди, — с легким раздражением произнес я. — Но мне так и не ясно, отчего синий цвет относят к числу загадочных.

— Потому что лазурь — не только цвет богов или, позднее, королей. Иногда синеве приписывались и демонические силы. Из многих полотен старых мастеров можно понять, что люди суеверные считали синий цвет предвестником бед. Вы не замечали, что нередко чуму изображали в виде голубоватой мглы? Что есть поверье: если пламя свечи вдруг становилось синим, это предвещало чью-либо смерть или гибель? Вот и не приходится удивляться, что синий цвет окрестили цветом дьявола, адским цветом.

— Все это, по-моему, бабушкины сказки.

— Вне сомнения. Однако не забывайте, во всем, в том числе и в бабушкиных сказках, как вы изволили выразиться, есть зернышко истины. И художнику не мешает побольше знать о красках, с которыми ему приходится работать. Так что задумайтесь над тем, что я вам сказал, Зюйтхоф!

Едва выйдя за порог лавки Охтервельта, я и в самом деле призадумался над услышанным от торговца антиквариатом. И крепко. Та самая, таинственным образом исчезнувшая картина никак не связывалась с венценосными особами, тем более — с божественным промыслом. Когда Охтервельт упомянул о том, что синий цвет испокон веку считался цветом дьявола, адским цветом, у меня мурашки по спине побежали. Вот вам и бабушкины сказки. Но торговцу вовсе не обязательно было знать об охватившем меня смятении. После всего, что произошло, я готов был поверить, что сам дьявол хвостом намалевал это полотно, а потом вновь уволок его с собой в преисподнюю.

Небо над Амстердамом затянули тучи, ветер с моря приносил с собой тончайшую водяную пыль, оседавшую на лице. Я шел опустив голову, стараясь уберечься от назойливой, всепроникающей влаги. И не сразу заметил, что прямиком направлялся туда, где несчастному Осселю было суждено расстаться с жизнью. Столб, к которому он был прикован, указующим перстом вознесся в хмурое небо.

С того дня многое изменилось, благодаря Корнелии я снова обрел веру в будущее. Моя тайная клятва сделать все, чтобы смыть пятно позора с памяти Осселя, была единственным, что связывало меня с прошлым. Я противостоял желанию разорвать это звено и оставить попытки разобраться в этом деле, хотя, решись на такое, я до конца жизни не смог бы спокойно смотреть на себя в зеркало.

Выпрямившись, с высоко поднятой головой, я прошагал от ратуши к церкви Ньювекерк, преисполненный уверенности, что не пойду наперекор совести. В тот сентябрьский день я еще не подвергал сомнению возможность сделать выбор. Оказалось же, что олицетворение моего будущего, моя Корнелия напрямую была связана с моим прошлым. И мне предстояло уже очень скоро убедиться в этом.

Я перешел через каналы Эренграхт и Кейзерграхт. Ветер крепчал, и налетевший его порыв едва не сбросил меня с моста в воды канала. Когда я, вцепившись в перила, пытался устоять, взор мой упал на Вестеркерк, где лежал похороненный сын Рембрандта Титус. Странно, но только сейчас до меня дошло, что мастер никогда не упоминал в наших беседах о сыне. Как однажды мне сказала мать: человек скорбящий одолевает свою печаль, называя тех, по ком скорбит; отчаявшийся же называть их не в силах.

Дождь и ветер усиливались, и я был вынужден ускорить шаг. Я уже собирался вернуться на Розенграхт, однако неведомая сила влекла меня в ближайшую харчевню. Ею оказался «Черный пес», перед которым мы так часто усаживались с Хенком Роверсом. Скамейки и столы на улице были пусты, а обычно распахнутая настежь дверь плотно затворена. Поборовшись с дверью — сильный ветер не давал распахнуть ее, — я ввалился в зал. Народу было довольно много — видимо, ненастье загнало сюда людей. В зале стоял неумолчный гомон, в воздухе плавали клубы табачного дыма.

— Эй, Корнелис Зюйтхоф, давайте, присаживайтесь к нам!

Я узнал голос Хенка Роверса. Он со своей коротышкой-трубкой во рту над полупустой пивной кружкой устроился за круглым столом, за которым сидели еще несколько человек. По пути к ним я велел подать мне пива и трубку — в этом задымленном логове уж лучше самому коптить, чем дышать чужим смрадом.

Роверс взглянул на окна, на нещадно хлеставший по стеклам дождь.

— Это еще что! Попомните слова старого моряка: и гроза будет нешуточная.

Старый моряк был не против разделить со мной пиво и табак, принесенные мне вместе с трубкой рыжеволосым мальчишкой.

— В честь самого щедрого из амстердамских художников! — Старик Роверс поднял в мою честь кружку со свежим пивом и тут же уткнулся носом в ароматную пену. — Ну, как ваши дела? Есть успехи с этой ван Рибек? — поинтересовался он после внушительного глотка.

— Разве могу я умыкнуть невесту у одного из самых богатых людей Амстердама? — со смехом задал я свой риторический вопрос. — К тому же, если на то пошло, мне вовсе нет нужды никого похищать, поскольку я в данный момент не горюю от одиночества.

Ровере подмигнул мне:

— Понятно, понятно — уж не о дочурке ли Рембрандта идет речь?

Тут уж настала моя очередь удивляться.

— Откуда вам это известно?

Роверс воодушевился.

— Я всего лишь предположил, и теперь вижу, что не ошибся. А что до Константина де Гааля, то вам печалиться нечего. Ведь он, поверьте, богатство не своими руками наживал. Если б не его отец, этот Константин так и оставался бы городским купчишкой, каких здесь сотни. И уж конечно, не заседал бы в совете правления Ост-Индской компании.

— Да-да, если бы не старик де Гааль, — пробормотал я. — Любопытную книгу написал этот де Гааль.

— О чем это вы? — недоуменно спросил Ровере, на мгновение оторвав нос от пивной кружки.

— Недавно книготорговец Эммануэль Охтервельт пожаловал мне книгу — путевые заметки старого де Гааля.

— Я мало смыслю в книжках. Кроме того, что они стоят кучу денег, проку с них ровным счетом никакого. В особенности если прочесть не можешь.

— Может, и мне не стоило ее читать, — признал я. — Умнее я от этого не стал. Де Гааль подробнейшим образом расписывает три своих первых путешествия, в которые отправился по делам Ост-Индской компании, а о четвертой от силы пара слов.

— А что вас удивляет? Я бы на его месте тоже предпочел не распинаться.

— Поясните. Вам что-нибудь известно об этом?

— Слышать об этом рейсе мне приходилось, только вот ничего хорошего не рассказывают. Был такой корабль, «Новый Амстердам» — горделиво задранный нос, сто восемьдесят человек команды, рейсы в Ост-Индию. Двадцать пять лет, почитай, минуло с тех пор, когда «Новый Амстердам» вышел из Текселя и направился в Бантам с грузом солонины, гороха и фасоли, собираясь забрать там драгоценный перец. Но возвращение домой затянулось на целых три месяца, и когда корабль снова достиг родных вод, то выглядел, будто после битвы. Досталось ему так крепко, что больше он ни в одно плавание не отправился. От ста восьмидесяти моряков, с которыми он покидал родной порт за два года до этого, на борту осталась всего лишь треть.

— А что же произошло?

— Я на его борту не был, и хвала Богу! Если вам так интересно, расспросите Яна Поола. Вон там он сидит, за тем столиком. — Роверс кивнул на один из столиков неподалеку. — Его брат участвовал в последнем плавании де Гааля.

Роверс указал на неуклюжего человека с почерневшей, будто по ней прошлись сапожной щеткой, правой половиной лица.

— Пусть вас не пугает его вид. Все оттого, что, когда они сражались с турками, рядом с ним взорвалась пороховая бочка. Беднягу Поола обожгло, с тех пор он у нас перекрашенный. Даже от злости побагроветь не может.

Хенк Роверс говорил во весь голос, его шутку встретили дружным смехом. Человек с закопченным порохом лицом поднялся и угрожающе сжал кулаки.

— Придержи свой поганый язык, Хенк Роверс! — проревел он. — А не то я тебя сейчас так перекрашу, что ты у меня будешь бледнее покойника!

Роверс без тени страха смотрел на него.

— Ладно, ладно, Ян, шуток не понимаешь, что ли? Это мой друг Корнелис Зюйтхоф. Он хочет с тобой поговорить и поставить тебе полкварты пивка.

Поол глянул на меня.

— Сухопутная крыса? — осведомился он.

— Ну, зачем же так, — ухмыльнулся в ответ Роверс. — Все-таки парочку корабликов сподобился намалевать.

— Ах, так твой приятель — художник! — протяжно произнес Поол и наградил меня сочувственным взглядом. — Этим беднягам временами приходится куда хуже, чем даже нам. Ты бы спросил у него, по карману ли ему полкварты?

Моя честь оказалась под угрозой — шутка ли сказать, сомневались в моей платежеспособности.

— По карману, по карману. И не только полкварты, но и целая кварта! — успокоил я Поола.

— Заметано! — уже куда добродушнее отозвался Поол, присаживаясь к нам с Роверсом и благодарно подмигивая последнему.

Ладно, раз эти два морских волка надумали меня дурачить, пусть дурачат, сказал я себе. Подали заказанное мною пиво, Поол оттаял, однако стоило мне заговорить о «Новом Амстердаме», и настроение опаленного порохом моряка разом переменилось.

— Богом проклятое корыто! — пробормотал он. — Лучше бы его спалили пираты, тогда он не возвратился бы из последнего плавания.

— Проклятое? — переспросил я.

— Этот корабль определенно был проклят. А чем еще, скажите на милость, объяснить, что большая часть команды пропала, в том числе и мой брат Яап?

— Разве в диковинку, если кто-нибудь из моряков перекочует на дно морское? И объяснений тому множество — болезни, штормы, пираты или стрела какого-нибудь дикаря из местных.

Поол досадливо отмахнулся:

— Вот-вот, так и объясняли задержку с возвращением «Нового Амстердама». Дескать, в шторм угодил, от своих отстал, потом его прибило бурей к какому-то острову, где команда и проторчала бог знает сколько дней, приводя корабль в порядок. А там и с пресной водой было плохо, и дикари чуть ли не половину команды перебили.

— Но вы в это не верите? — спросил я.

— И никогда не поверю! Я случайно оказался в городе, как раз когда «Новый Амстердам» возвращался. Я тут же вскочил на какую-то баржу, направлявшуюся в Тексель для погрузки. И там своими глазами увидел, во что превратился «Новый Амстердам».

— И во что же?

— Так корабль даже после страшного урагана не выглядит. У него был такой вид, будто он побывал в сражении. Поверь мне, художник, я знаю, что говорю.

Желая подкрепить сказанное, он ткнул пальцем в почерневшую от пороха щеку.

— Но никто и слыхом не слыхал ни о каком сражении, — продолжал Ян Поол. — И все же у многих, кто уцелел, были раны, как после боя. Когда я расспросил нескольких моряков, они мне рассказали, что, мол, на корабле произошел бунт, и бунтовщиков нужно было обезвредить. И, как мне думается, это больше всего похоже на правду.

Подлив пива в его почти пустую кружку, я осведомился, какова же в таком случае правда.

— Эх, если б я мог знать! Мне ведь так и не удалось выяснить, что стряслось с моим братишкой Яапом. Матросы, рассказавшие мне о мятеже, поступили отменно честно. А остальные вообще не желали распространяться о том, что же на самом деле случилось в плавании. Потому что боялись до чертиков, а чего боялись — непонятно.

Услышанное от бывшего моряка с обожженной порохом физиономией здорово смахивало на морские байки.

— И что же, никто не стал доискиваться? — скептически поинтересовался я.

— Ост-Индская компания выплатила крупные суммы родственникам погибших, причем на сей раз она оказалась куда щедрее обычного. И Каат тоже получила очень неплохие денежки.

— Кто?

— Жена моего братишки, вернее сказать, его вдова. У Яапа осталось двое детей, тогда они еще под стол пешком ходили. И Каат достались от компании не только приличные деньги, но и новый муж.

Я поинтересовался, сколько в этот день принял на грудь этот Ян Поол. Бывший матрос сразу углядел мое недоверие.

— Чего ты лыбишься? — взорвался он. — Думаешь, Ян Поол хочет надуть тебя?

— Разумеется, я так не считаю, но тут уж вы явно хватили через край, дружище, а? Что-то не припоминаю, чтобы компания еще и мужей вдовам погибших матросов подбирала.

Хенк Ровере, почесав за ухом, хихикнул:

— Это и впрямь ни в какие ворота не лезет. Если ты лишился глаза или левой руки, компания пожалует тебе четыре сотни гульденов, если потерял правую руку — получишь целых восемьсот, а если ослепнешь или потеряешь обе руки или ноги — тогда это будет стоить ей уже тысячу двести монет. А это совсем неплохие деньги. Но чтобы в случае гибели женам возмещали еще и мужей, ни о чем таком мне слышать не доводилось.

— Это было, было! — рявкнул Поол. — Конечно, ничего такого в бумагах не прописали. И все же один матросик с «Нового Амстердама», которого дьявол пощадил, стал новым мужем Каат. Некто Клас Стег, но он нынче уже не плавает по морям-океанам, а сидит в счетоводах компании. Странно все это очень. Все, кто выжил тогда, очень быстро пошли в гору. Нынче они или кораблями владеют, или получили должности. Кого в компанию пристроили, кто в торговой палате подвизается. Неслыханное дело. Одни, значит, на дне морском, а другим счастье подвалило. Хотите — верьте, хотите — нет, но я вам вот что скажу, уважаемый господин художник: тут дьявол приложил руку, это точно!

Что-то часто мне сегодня напоминали о нечистом! То Охтервельт пугает меня, убеждает в том, что синий — дьявольский цвет. А теперь этот моряк рассказывает байки!

— По вашим глазам вижу, что вы до сих пор мне верить не хотите, — с досадой бросил Поол. — Не верите, так спросите других, тех, кто тогда видел, как «Новый Амстердам» входил в родной порт. Вы в каждом портовом кабаке отыщете тех, кто своими глазами это видел. Вы их поспрошайте об этом дьявольском кораблике и его нечистом грузе!

— Как я могу вам верить, если вы мне то одно чудо преподносите, то другое? Болтаете о каком-то дьявольском корабле, о нечистом грузе! Ну что может быть нечистого в перце из Ост-Индии?

Поол с шумом выдохнул, словно собирая в кулак все свое терпение, чтобы убедить сидевшего перед ним Фому неверующего.

— «Новый Амстердам» должен был доставить перец домой. И на самом деле взял на борт перец, став на якорь у Бантана. Но я не верю, что перец оставался на борту, когда они прибыл в Тексель.

— Почему? Не напускайте туману, Ян Поол! Говорите напрямик!

Еще секунду назад мрачная физиономия Яна Поола озарилась иронической улыбкой.

— Как же так? Не верите мне, а сами расспрашиваете?

— Может, мне хочется, чтобы вы меня и вправду убедили, — с улыбкой ответил я.

— Тогда, может, вас убедит то, что разгружали «Новый Амстердам» под покровом ночи.

— А что в этом такого странного?

— Да все. Едва судно вошло в гавань Текселя, как по распоряжению компании всем зевакам велели разойтись. А перегрузку на баржи разрешили лишь с наступлением ночи. И для погрузки компания отрядила особую группу людей, которых потом рассовали по колониям. Так что никому до сих пор не известно, чем был гружен проклятый корабль.

— Но ведь это не исключает того, что на борту действительно находился перец из Ост-Индии, — резонно предположил я.

— Не исключает. — Поол, сдвинув брови, вперил в меня заговорщический взгляд. — Однако же к чему вся эта комедия с ночной перегрузкой?