Прочитайте онлайн Смертельная лазурь | Глава 10 История Луизы

Читать книгу Смертельная лазурь
4816+1826
  • Автор:
  • Перевёл: А. Уткин

Глава 10

История Луизы

21 сентября 1669 года

— Отец хочет говорить с тобой, Корнелис.

Когда на следующее утро Корнелия произнесла эти слова, они вмиг ввергли меня в тревогу.

Я тогда как раз завтракал, сидя за столом на кухне.

— Ему что, лучше? — спросил я.

— Во всяком случае, он зол на тебя и не скрывает этого. Так что давай лучше сами к нему поднимемся, а то, не дай Бог, еще встанет да сам отправится тебя разыскивать. Доктор ван Зельден прописал ему на сегодня полный покой и постель.

Отложив нож и отодвинув от себя тарелку с окороком, от которого только что собрался отхватить кусочек посочнее, я поднялся из-за стола и проследовал за Корнелией. Едва мы вышли в коридор, как я сжал девушку в объятиях и поцеловал в лоб.

Улыбнувшись, она шутливо предостерегла меня:

— Поостерегся бы! Вдруг отец увидит. Он ведь ничего не знает.

— И хорошо, что не знает. Ни к чему его расстраивать, особенно сейчас.

Рембрандт устремил на нас полный беспокойного ожидания и раздражения взгляд. Я уже был готов к тому, что разразится буря.

— Ты, Корнелия, можешь идти, — велел он.

Но его дочь, похоже, и не собиралась никуда уходить.

— Я останусь. Ваш разговор и меня касается.

— Нисколько! Зюйтхоф — мой ученик!

— Да, но дела в доме веду я.

— Ладно, будь по-твоему, — пробурчал старик и уселся в постели поудобнее. — Корнелис Зюйтхоф, вы сегодня же покинете стены этого дома! Почему — вы и сами прекрасно понимаете, так что не будем зря чесать языки, тем более при Корнелии.

— Нет уж! — возмущенно отозвалась девушка. — Именно при мне вы все и обсудите. Все дело в той самой картине в синих тонах, папа? Я права? Так кто же ее все-таки нарисовал?

Рембрандт, как мне показалось, был ошарашен и даже испуган тем, что его дочь в курсе событий. Почесывая бороду, он соображал, что ответить.

— Картину нарисовал Зюйтхоф, и тебе это отлично известно. Она стояла у него на мольберте.

— Я не глупый ребенок, отец! Зюйтхоф работал над репродукцией, по памяти восстанавливал подлинник. И я хочу знать, кто был автором этого подлинника. Кто-нибудь из твоих бывших учеников? Корнелис утверждает, что там хоть и сплошная синева, которую ты терпеть не можешь, но манера писать целиком твоя.

— Понятия не имею, о какой картине ты говоришь.

Подойдя поближе к постели, я спросил:

— Если вы понятия не имеете о подлиннике, отчего тогда разволновались при виде жалкой репродукции? Разорвали ее на клочки!

— Да потому, что это не картина, а дерьмо, вот почему! Позор для любого художника! И к тому же сплошная синька, от которой в глазах рябит. Мерзость! И если вы, Зюйтхоф, намалевали подобное, в таком случае вашему таланту медный грош цена в базарный день! Жаль, конечно, но никакого смысла не вижу держать вас у себя в учениках.

— Стало быть, я бесталанный. И вы это только сейчас заметили, после того, как я месяц проторчал у вас в доме!

— Да я и раньше не был чересчур высокого мнения о вас, Зюйтхоф, но мне сперва казалось, что есть в вас искра Божья. Но… уж не обессудьте, — вздохнул он. — Все оказалось впустую. И вчера, поглядев на эту вашу синеву, я окончательно разуверился в вас.

Слова Рембрандта задели и возмутили меня.

— Торговец антиквариатом Мертен ван дер Мейлен пока что не разуверился во мне, раз готов платить мне восемь гульденов за картину.

— Восемь? — презрительно фыркнул Рембрандт. — Приличный художник получает за приличную работу по две тысячи гульденов, а то и больше.

— Ну, знаете, разные есть художники. В том числе и банкроты. — Теперь подошла моя очередь подковырнуть его.

Корнелия при этих словах вздрогнула, словно от удара. Я тотчас же раскаялся. Незачем было говорить то, что задевало не только отца, но и ее.

— Я не намерен пускаться в обсуждение вашей живописи, Зюйтхоф, — заявил в ответ Рембрандт. — Если надеетесь зарабатывать деньги, малюя голых баб, извольте! Мне вы не нужны.

— Тогда объясните мне вот что, — сказал я, с великим трудом сдерживая раздражение, вызванное его снисходительным тоном. — С чего это я удостоился прозвища «шпик»?

— Я называл вас шпиком? — Рембрандт решительно тряхнул седыми, неопрятными лохмами. — Не могу припомнить ничего подобного.

— Давайте оставим это, — вмешалась Корнелия. — Тебе необходимо отдохнуть, отец. Доктор ван Зельден придет в полдень. Ладно, решим так — не хочешь, чтобы Корнелис оставался твоим учеником, так пусть тогда по крайней мере прислуживает нам по дому.

— В чем он должен нам прислуживать?

— У нас достаточно дел — поднести картину, оправить ее в раму, за покупками сходить, да и мало ли что. Раньше всем этим занимался Титус.

— Да-да, конечно, Титус… — Закрыв глаза, Рембрандт откинулся на подушки. — Что-то я устал, в сон меня клонит.

Мы вышли из спальни мастера. Я извинился перед Корнелией за свою несдержанность.

— И все-таки, наговорить такого по поводу моих способностей — тут уж поневоле не выдержишь. К тому же у меня нет ни малейших сомнений в том, что ему известно о злополучной картине.

— Мне тоже так кажется, но у меня не хватает духу заявить родному отцу напрямик, что он лжец.

— Никто ничего подобного от тебя не требует. Но ты уж держи меня в курсе, если что-нибудь тебе покажется странным. И пожалуйста, не думай, что этим ты предашь отца. Напротив, я опасаюсь, что ему грозит серьезная опасность. Эта лазурь приносит беды. Может, он просто рад, что картины и след простыл, и не желает ворошить прошлое.

— Нет-нет, тебе нужно продолжать поиски, — горячо возразила Корнелия. — Если ты прервешь их, как же тогда твой долг перед покойным Осселем? И еще одно: мы не сможем платить тебе за работу по дому. Нет у нас денег на это. Так что решай сам.

— А я и так ни за что бы не взял от тебя ни гроша, Корнелия.

— Думаю, мне излишне напоминать, что еда и проживание ничего не будут тебе стоить.

— Нет-нет, я заплачу.

— А если я не захочу брать от тебя денег? — не без кокетства спросила Корнелия.

— Стоит подумать, чем с тобой расплатиться, — в тон ей ответил я и поцеловал ее.

Разумеется, я был не настолько глуп, дабы не понять, что Корнелия вполне обошлась бы и без меня. Как обходилась до сих пор. Просто за ее отцом нужен присмотр, а я ради этой девушки был готов на все. Стоило мне вспомнить о ней, как пульс учащался. Мне уже не хотелось покидать ни Амстердам, ни вообще Голландию. Неужели новую жизнь непременно нужно начинать за тридевять земель от родного дома? Неужели та, которую ты всем сердцем любишь, не есть врата в тот самый желанный новый мир?

Об этом я размышлял, прибирая хаос, в который поверг Рембрандт весь верхний этаж. Собрав и выбросив черепки, я заварил клей, чтобы привести в порядок выдравшуюся во время падения щетину моего цербера — медведя. Кроме того, надо было подумать и о картине. Как только я принялся складывать словно из кусочков мозаики лазурное полотно, до меня снизу донеслись голоса. Среди них выделялся хрипловатый мужской голос, показавшийся мне знакомым.

Подойдя к лестнице, я не стал спускаться, украдкой я наблюдал, как Корнелия провожает сухощавого пожилого господина — обладателя специфического голоса. Но не его голос поразил меня, а странная сутуловатость, бледность и впалые щеки. Мне уже приходилось видеть этого человека, причем совсем недавно.

— Кто это был? — спросил я, едва Корнелия распрощалась с визитером.

— Антон ван Зельден, лекарь, врачующий отца. Я уже говорила тебе о нем.

Корнелия была явно в хорошем настроении.

— Знаешь, ван Зельден сказал, что отец скоро поправится. Следует только поберечь себя. Он принес ему еще снадобий и снова не взял с нас ни гроша.

— Какое великодушие со стороны вашего ван Зельдена, — не скрывая иронии, произнес я.

Корнелия недоуменно наморщила лоб:

— Не понимаю, отчего ты так настроен против него?

— Знаешь, мне трудно почувствовать симпатию к тому, кто выглядит так, будто его похоронить запамятовали. В этом я еще прошлым вечером убедился, когда увидел его в первый раз.

— Прошлым вечером? Что это значит?

— Ван Зельден — тот самый человек, которого я видел в увеселительном заведении вместе с ван дер Мейленом.

Может, это все же случайность? Может, оба просто ненароком встретились в заведении? В случайные стечения обстоятельств я не верил. И вообще, в последнее время я с большой опаской относился ко всякого рода «случайностям». Все события прошлой недели были связаны между собой. Совсем как моя изодранная в клочья Рембрандтом картина, которую мне еще предстояло складывать. Пока что события напоминали ворох оставшихся от нее лоскутков, хаос. Одним из этих лоскутков был эскулап по имени ван Зельден. Его интерес к Рембрандту явно не ограничивался сферой медицины.

— Корнелис, вы витаете в облаках. Что-то не дает вам покоя. Если вы и дальше будете невнимательны, толку от моих объяснений будет мало!

Я удостоился внушения из уст Роберта Корса во второй половине того же дня. Несмотря на все разжевывания, я и с десятой попытки не смог вовремя избавиться от его захвата.

— Простите великодушно, мастер Корс, но сегодня, боюсь, вы правы, у меня голова занята совершенно другим.

— Уж не Осселем ли Юкеном?

— В том числе им. Вообще-то всем сразу. В последнее время произошло множество непонятных вещей. И мне еще во многом предстоит разобраться.

Корс направился в угол зала для тренировок, налил себе кружку воды из стоявшего там бочонка и жадными глотками стал пить.

— Так вот, Корнелис, как только что-нибудь стоящее надумаете, непременно посвятите меня. Мое обещание по мере возможности помочь вам остается в силе.

Поблагодарив его, я тоже решил отведать свежей водички, после чего оделся и вышел на улицу. Светило не яркое, но ласковое сентябрьское солнце. Сидевший за столиком у харчевни старик приветливо махнул мне. Я узнал своего недавнего знакомого Хенка Роверса. Мы с ним пару раз встречались в последние дни. Похоже, он питал ко мне расположение и всегда был рад поболтать о том о сем. Присев к нему, я заказал нам по кружке весперского пива.

— Суженый только что препроводил свою рыжеволосую избранницу домой, — объявил старый моряк после первого глотка.

— Кого вы имеете в виду? — прикинулся непонимающим я.

— Вы разве не помните о нашем с вами разговоре про красавицу дочку купца ван Рибека?

— Помню, помню.

— Только что проехал роскошный экипаж с фамильным гербом де Гаалей. В нем сидели молодой де Гааль вместе с Луизой ван Рибек. Довезя невесту до дому, он высадил ее и, попрощавшись, тут же укатил. В субботу в доме де Гааль большое торжество — старик де Гааль официально объявит о помолвке своего сына с дочерью ван Рибека.

Я поднял кружку за здоровье моего собеседника.

— Как я вижу, вы неплохо осведомлены о жизни высшего света, — не удержался я от комплимента.

— Тоже мне высший свет! Чванятся от того, что деньги некуда девать, только и всего. А если уж говорить о том, как детей на свет производить, то, уверяю вас, молодой человек, эта Луиза точно так же будет елозить под ним, как те портовые шлюхи, да и Константин де Гааль тоже перед этим должен штанишки снять, как все остальные смертные.

— Вряд ли могу с этим поспорить, Хенк, но штанишки-то его не на одну сотню гульденов потянут, небось самые модные, не иначе как французские!

Роверс залился своим блеющим смехом, я же тем временем уставился на вход в дом ван Рибека. Я не забыл, как Луиза отчитала меня, не соизволив даже впустить в дом. В конце концов, а чем я ей был обязан? Лишь тем, что пообещал ван дер Мейлену не любопытствовать особо по поводу натурщиц? Но сейчас мне оставалось уповать исключительно на любопытство, ибо без него мне ни за что не разузнать того, что хотел.

Достав из кармана куртки записную книжечку и карандаш, я вырвал листок и написал на нем следующее:

Мои искренние поздравления по случаю предстоящей помолвки!

Вероятно, некий господин, до недавних пор не знавший Вашего имени, все же вправе рассчитывать на то, что Вы просветите его по части некоторых событий. Если Ваш ответ положительный, прошу о встрече у Башни Чаек.

К.З.

Башней Чаек называли старую сторожевую башню на Принсенграхт, расположенную в пределах видимости из окон особняка ван Рибека. Эта городская достопримечательность лежала на полпути от дома купца до церкви Ноордеркерк. Над башней постоянно кружили чайки, именно им она и была обязана названием.

Еще раз пробежав глазами текст послания, я спросил себя: а не переборщил ли я, взяв подобный тон? Ведь упоминание о помолвке вполне могло быть расценено как скрытая угроза. С другой стороны, как еще я мог склонить строптивую особу встретиться со мной? Решив ничего не менять в тексте, я вырвал листок из записной книжки, сложил его вчетверо и подал своему собеседнику.

— Старина Хенк, сделайте одолжение, передайте это Луизе ван Рибек. Причем вы непременно должны передать ей записку лично в руки. И ни в коем случае не говорить, от кого она. Просто скажите, что вас послал человек, вам неизвестный.

Физиономия моего знакомца удлинилась почти до неузнаваемости.

— Ай да Корнелис! Неужели всерьез надумали волочиться за этой красоткой! Или насмехаетесь над старичком Хенком Роверсом?

— Клянусь всеми кораблями под голландским флагом в нашем порту и на всех морях и океанах, что все это серьезнее некуда!

Выражение искреннего изумления на обветренном лице вмиг сменилась понимающей ухмылкой, а еще мгновение спустя Хенк Роверс улыбался во все свои тридцать два прокуренных зуба.

— До сих пор я считал вас канцелярской крысой, Зюйтхоф, человеком, который только и знает, что в кабак забежать, а оттуда непременно со всех ног домой. Но вижу, что ошибся. Задуманное вами, откровенно говоря, убило меня наповал. Эк куда хватили — увести из-под носа красавицу невесту, и у кого? У богатейшего из женихов Амстердама! Это вам не фунт изюму, клянусь Нептуном! Только все одно — не совладать вам с ним!

Ничего, пусть разоряется на здоровье, подумал я. В конце концов, пусть уж лучше верует в то, что я вознамерился крутить шуры-муры с этой рыжеволосой Луизой ван Рибек. И с наигранной наивностью спросил:

— А что в этом такого?

— И он еще спрашивает? Да вы в сравнении с этим Константином де Гаалем сущий вертопрах без гроша в кармане! Голь перекатная!

В ответ на это я загадочно улыбнулся:

— А может, я могу ей дать нечто такое, чего даже этот денежный мешок дать не в состоянии.

— Ого-го! Нет уж, от скромности вы точно не умрете, дорогой мой Зюйтхоф. Ну, Корнелис, в конце концов, вы парень что надо. А для канцелярской крысы, за которую я вас поначалу принял, вы очень даже здоровенный. Лицо гладкое, молодое, без оспин, без морщин этих проклятых, волосы густые, и ни одного седого в них не обнаружишь, сколько ни ерошь. Словом, загляденье, а не жених. Если уж на такую разруху, как я, и то бабы кидаются, то вам уж сам Бог велел попытать счастья у нее. Но этот Константин де Гааль, хоть и годков ему поболе, да и не такой он видный, все ж побогаче вас будет. Поэтому Луиза подумает, подумает, да спросит себя: а какой прок менять первого в городе богача, хоть имя ему — урод, на молодого парнягу, хоть и видного, но у которого в кармане пусто?

— Ну, знаете, палки в колеса я им ставить не намерен — пусть себе женятся! Я и потерпеть могу.

— Ах вон вы, значит, о чем, — протянул Хенк Ровере. — Думаете, молодая женушка ради вас муженьку рога наставит? Кто его знает, может, вы и правы. Во всяком случае, попытка не пытка. Три кувшина пива ставлю, если у вас все выгорит! А если нет, то уж милости прошу — три кувшина вы поставите мне!

— По рукам!

Час спустя я уже стоял в тени Башни Чаек, подумывая о том, как буду ставить старику Хенку Роверсу три обещанных кувшина пива. Вдоль берега канала тянулись упряжки волов и лошадей, тащившие за собой по водам канала грузовые баржи; дети пугали чаек, и те, с шумом хлопая крыльями, стаями взмывали вверх. Башня Чаек испокон веку служила местом тайных встреч влюбленных. Но та, с кем у меня было назначено свидание, все не появлялась. Я мерил шагами берег канала, то и дело бросая нетерпеливые взгляды на юг, в сторону дома купца ван Рибека.

Я прождал уже довольно долго, когда передо мной вдруг возникла служанка в надвинутом на лицо капюшоне и с необъятной корзиной в руках.

— Это я, господин Зюйтхоф, — услышал я. — Объясните, почему вы преследуете меня?

Под белым капюшоном я разглядел Луизу ван Рибек. Те же рыжеватые локоны, то же милое лицо, но с выражением озабоченности.

— Должен признаться, в вас гибнет актриса, — признался я. — Не заговори вы со мной, никогда в жизни не подумал бы, что это вы.

— Понятно — вы ведь не служанку дожидались. А я вот решила для надежности принять облик служанки, и моя кухарка Беке страшно удивилась, когда я вдруг решила позаимствовать у нее на время платье.

— А она вас не выдаст?

— Не думаю. В конце концов, я ее задобрила, дав ей целый гульден. Не такие уж малые деньги для нее.

Я не стал спорить.

— Пройдемтесь немного, на ходу, знаете, как-то лучше вести разговор, — предложил я. — И дайте мне вашу корзину.

— Незачем.

— Давайте, давайте, — настаивал я. Но, взяв в руки эту с виду тяжеленную корзину, я с изумлением убедился, что она легка как перышко. Приподняв холщовую ткань, я увидел, что она пуста.

— Говорила же, незачем вам таскать ее. — Луиза, вздохнув, взяла у меня свою ношу.

— Нет, вы на самом деле талантливая актриса.

— Жизнь и не тому научит. — В голосе ее слышалась неподдельная горечь.

Прикрываясь деревьями, мы пошли вдоль канала, моя собеседница, невзирая на маскарад, не поднимала головы из боязни быть узнанной.

— Простите меня, что я вам доставляю столько хлопот, Луиза, — перешел я к делу. — Но без вашего содействия мне никак не разобраться в этой путанице. Надеюсь, вы не оставите без ответа мои вопросы.

— Задавайте ваши вопросы. А там посмотрим, отвечать мне или нет.

— Вот и прекрасно. И пусть они не покажутся вам, как бы это деликатнее выразиться, слишком уж бестактными, что ли. Есть нечто такое, что мне просто необходимо знать. Начнем лучше с того, почему вы вчера вечером в компании ван дер Мейлена отправились на Антонисбреестраат.

Луиза остановилась как вкопанная. Подняв голову, она гневно посмотрела на меня:

— Так, выходит, вы за мной шпионите!

— Не стану этого отрицать. Вы не из тех женщин, о которых вмиг забываешь, стоит только распрощаться.

Впервые за время нашего разговора на ее губах мелькнуло что-то вроде улыбки.

— Неплохой ответ. Тем более если предположить, что сочинено с ходу. У вас недурно подвешен язык, господин Зюйтхоф. И в голове явно не мякина. Что ж, перечисляйте, какие еще тайные грешки за мной водятся?

— То, что вы помолвлены с Константином де Гаалем — не грешок, тем более не тайный.

Улыбка исчезла с лица Луизы.

— Ах вот, оказывается, в чем дело! Я должна купить ваше молчание, не так ли?

— Отнюдь. Я упомянул о помолвке лишь для того, чтобы уговорить вас встретиться со мной. Дело в том, что я не был уверен, что вы согласитесь.

— Должна сказать, ваша неуверенность была вполне оправданной. Что касается моего жениха, тут уж я вынуждена просить вас о полной секретности. Если семейству де Гааль станет известно то, что известно вам, то ни о какой свадьбе речи быть не может, как вы сами понимаете. А это мне совершенно ни к чему.

— Вы так любите того, за кого собрались замуж?

— А кто здесь говорит о любви? Нет, речь не о ней. Дело в моей семье. Без денег семейства де Гааль ван Рибекам не протянуть и года — разорятся.

— Да-да, я наслышан о неприятностях, выпавших на долю вашего отца. Но говорили и о том, что некто выручил его, предоставив ему кредит.

— Кредиты полагается возвращать. С процентами.

— Вот оно что! Значит, именно для этого вашему отцу нужны деньги семейства де Гааль. А вы что же? Готовы запродать себя?

— Ну, знаете, я не одна такая, — тихо произнесла в ответ Луиза, старательно избегая моего взгляда.

Теперь все складывалось в довольно стройную картину. Помедлив, я спросил:

— Ради вашего отца вы и оказались в этом заведении, верно? Чтобы он смог получить желанные денежки?

Все еще уставившись в землю, Луиза произнесла:

— Да, и это лишь часть процентов. Мой отец смог получить кредит исключительно на таких условиях. И не только он один. Есть много дочерей, жен, сестер, чьи отцы…

— …вынуждают их отдаваться за деньги в номерах увеселительных заведений богатеньким господам, готовым заплатить за удовольствие, — докончил я за нее.

— К чему уточнения? Все, по-моему, и без этого ясно. Если бы наше знакомство с Константином произошло чуть раньше, моему отцу не пришлось бы соглашаться на подобные условия. Но что поделаешь? Мы запоздали.

— А кто же ссудил вашему отцу деньги? Какой-нибудь банк?

Луиза покачала головой:

— Нет, что вы. Банки давно избегают иметь дела с моим отцом. Вот когда все наладится — милости просим. Имена мне неизвестны. Знаю только, что речь идет о группе коммерсантов, купцов, зарабатывающих неплохие деньги на такого рода кредитах. В которых вместо процентов расплачиваются женщинами. Такими, как я.

Последние слова Луиза произнесла с отвращением. Отвращением к себе самой.

— Как вы решились на это?

— А что мне оставалось? Смотреть, как семья окажется без средств к существованию? Моя мать серьезно больна, а лечение стоит денег. Где она его получит? В приюте для неимущих? И потом, как я могла отказаться, если отец сам попросил меня?

Что на это ответить, я не знал, и мне не хотелось давать услышанному оценку. Снова вернувшись к теме увеселительных заведений, я поинтересовался, действительно ли выгодны кредиты на подобных условиях для самих заимодавцев.

— А с какой стати им заниматься этим, не будь в этом выгоды? — резонно спросила Луиза ван Рибек. — Эти заведения посещают богатейшие люди Амстердама. Купцы, крупные чиновники из магистрата. И, поверьте, затащить к себе в постель дочь или жену кого-нибудь из представителей собственного круга — несказанное удовольствие. Сидят себе где-нибудь, потягивая вино и покуривая трубку, и думают: вот бы переспать с той, муж или отец которой когда-то портил им кровь, будучи их хозяином…

Она не договорила. Рыдания сотрясали ее хрупкое тело.

Я привлек Луизу к себе и погладил. Мне хотелось утешить девушку, как старший брат утешает плачущую сестренку. И каждый, кто нас видел, наверняка подумал бы: вот, вырвавшаяся служанка из богатого дома тайком встретилась со своим возлюбленным. Так мы простояли довольно долго. Суматошная чайка описывала круги в какой-нибудь паре футов над нашими головами.

Луиза плакала, и мне показалось, что эти слезы накапливались давно. Разве мог я в чем-нибудь упрекнуть ее? Напротив, я считал, что она поступила совершенно правильно, высказав то, что накипело на душе.

Успокоившись, девушка медленно высвободилась из моих объятий.

— Вовсе не хочу доставлять вам боль, Луиза, но могу я еще кое о чем спросить вас? — обратился к ней я. — А все эти титулованные господа не боятся посещать заведение? Кто знает, а может, кому-нибудь из женщин вздумается назвать их имена, рассказать всему свету, чем эти люди занимаются? Согласитесь, ведь это немалый риск — путем шантажа склонять к сожительству женщин своего же круга, разве не так?

— Вот тут уж можете быть спокойны. К тому же в заведении наши глаза скрывают повязки из черного бархата.

— Какова во всем этом роль Мертена ван дер Мейлена? Как нам с вами известно, он занимается изготовлением картин, изображающих обнаженные натуры, разжигающих аппетиты гостей заведения. Но наверняка он ведь не только этим занимается.

— Насколько мне известно, он тоже имеет кое-что от заведения. Однако я не знаю, принадлежит ли оно ему целиком, или же он участвует на долевой основе.

— И еще одно. Вам что-нибудь говорит такое имя — Антон ван Зельден?

— Разумеется. Это известный в городе врач, он пользует самых богатых наших горожан. Однажды Константин говорил мне, что ван Зельден — их семейный доктор. Он специалист в области консервации человеческих органов и имеет богатую коллекцию препаратов — заспиртованных органов человека и животных. А почему вы о нем спросили?

— Потому что вчера вечером видел его в заведении вместе с ван дер Мейленом.

— Мне об этом ничего не известно. Вероятно, и ван Зельден захаживает туда.

Колокол церкви Ноордекерк пробил пять часов. Луиза вздрогнула.

— Уже пять часов? Я должна идти. Как бы дома меня не хватились. Надеюсь, что и дальше смогу помогать вам. Хотя толком и не понимаю, для чего вам все это понадобилось.

— Мне и самому пока не все ясно. Но со временем обещаю вам во всем разобраться.

— Смотрите, не впадайте в гордыню, господин Зюйтхоф.

— То есть?

— Вы задеваете интересы весьма влиятельных особ. Это небезопасно.

— Весьма благодарен за предупреждение, Луиза. Думаю, вы абсолютно правы. Готов биться об заклад, что эти люди не остановятся ни перед чем. В том числе и перед убийством.

— Жаль, мы с вами раньше не познакомились, Корнелис Зюйтхоф. И при других обстоятельствах.

Слабо улыбнувшись, женщина повернулась и заковыляла в направлении своего дома, согбенная служанка с тяжеленной корзиной в руке. Я невольно спросил себя, неужели и эта согбенность — часть актерской игры. Во всяком случае, талант актрисы, заложенный в этой женщине, сомнений не внушал. Да, нелегко, наверное, приходится, когда папенька самолично толкает тебя на панель. И то, как стоически Луиза восприняла это, внушало мне искреннее уважение. Должен признаться, к этой женщине я испытывал не только уважение, но и более глубокое, сильное чувство. Но… Разве имел я право на подобные мысли? При живой-то Корнелии!

Пропустив Луизу на порядочное расстояние, я направился к харчевне, где меня дожидался Хенк Роверс. Старик восседал за столом, попыхивая неизменной коротенькой трубкой.

— Ну, как дела, Зюйтхоф? Давайте-ка, вытрясайте карманы. Время распить первый кувшинчик!

— С какой это стати?

— Так я же выполнил ваше поручение и передал послание лично в руки дочке купца. И клянусь морской пучиной, поглотившей моего братца Флориса неподалеку от Нового Амстердама, что малышка из дома ни ногой. Так что, Зюйтхоф, проиграли вы. Продули наш спор, и нет вам оправданий!

— Ваш брат наверняка перевернется в своей океанской могиле из-за того, что вы столь легкомысленно поклялись его именем, — с торжествующей улыбкой ответствовал я. — Так вы говорите, ни на минуту не спускали глаз с дома ван Рибека?

Хенк Роверс с готовностью закивал:

— Провалиться мне на месте, если не так!

— И ни одна живая душа из дома не выходила?

— Что значит — ни одна живая душа? Ведь речь идет не о ком-то там, а о самой дочке ван Рибека!

— Вы лучше ответьте на мой вопрос.

— Служанка выходила с корзиной в руке. Тяжелая, видать, корзина, потому что она еле тащила ее.

— И возвратилась эта служанка тоже с корзиной в руке?

— Верно. Но откуда вам…

— А вас не удивило, что она вышла из дома с тяжелой корзиной и с ней же возвратилась? По идее, корзина на обратном пути должна была быть пустой? Так ведь?

Роверс озадаченно почесал затылок.

— Ну, корзина и корзина. Чему тут удивляться? Может, вы хотите увильнуть, Зюйтхоф. Не выйдет! Старика Хенка Роверса вам не надуть!

— Я не об этом! Подумайте — если с корзинкой что-то не так, может, и сама служанка не служанка вовсе?

— Как хотите, — вяло согласился Хенк Роверс. Старик явно не усматривал в моих словах логики.

Я помолчал, дав ему время обдумать. И был прав.

— Ба! — хлопнул он себя по подбородку. — Теперь я понимаю, к чему вы клоните! Но тогда ведь… значит, вы с ней… И выходит, что я… Ах ты, Господи!

— Выходит, вы проспорили пиво. Если бы присмотрелись как следует к этой служанке, разглядели бы рыжие кудри.

Недоверчиво взглянув на меня, Хенк хлопнул ладонью по столешнице.

— Разрази меня гром! Вот бы уж никогда не подумал, что она, да еще накануне помолвки, побежит с каким-то там… Ай да Зюйтхоф!

— С каким-то там приблудой без роду без племени, это вы хотите сказать, Ровере?

— Ничего такого я не думал говорить, — буркнул явно смущенный старик. И тут же с хитроватой улыбкой наклонился ко мне. — Ну, выкладывайте, как там у вас все было? Давайте, рассказывайте!

— Плутарх когда-то сказал: иногда помолчать куда мудрее, чем говорить без умолку.

— Не знаю, я с ним не знаком. Но, как я понимаю, вам не хочется об этом рассказывать.

— Да бросьте вы кипятиться, Хенк! Ничего вы мне не должны! Более того, я сейчас закажу для нас еще пива. За мой счет, разумеется. Что скажете?

— Скажу, что в глотке пересохло, вот что скажу, — ответил довольный Роверс.

Пока мы воздавали должное пиву, я стал выпытывать у Хенка, не было ли переполоха в доме после возвращения Луизы.

— Нет-нет, ничего такого не было. И отец ее не дожидался у входа, нет. Не верите, так спросите его самого — вон он как раз выходит.

Впервые моим глазам предстал собственной персоной Мельхиор ван Рибек. Седая остренькая бородка, седые, почти белые волосы, выбивающиеся из-под широкополой шляпы. Мне этот человек показался постаревшим раньше времени. Может, оттого, что шел ссутулившись, как старик. Словно его пригнетало к земле неведомое горе. И тут мне невольно вспомнился доктор ван Зельден.

Когда я слушал рассказ его дочери, Мельхиор ван Рибек казался мне отпетым негодяем, чудищем в людском обличье, которого я, будь на то моя воля, взял бы за шиворот и, хорошенько встряхнув, бросил в ближайший канал. Но сейчас, видя ван Рибека воочию, я не испытывал к нему ничего, кроме сострадания и жалости. Я чувствовал, что он ненавидит себя за содеянное в отношении собственной дочери. Может, у него и впрямь не оставалось иного выбора? Впрочем, Бог ему судья.

Истинными виновниками были другие: люди, подобные ван дер Мейлену, готовые извлечь выгоду из людского горя. Вот их следовало судить и наказать. Но как?