Прочитайте онлайн Смерть на фуршете | Последний ужин Позвонка

Читать книгу Смерть на фуршете
3816+2546
  • Автор:

Последний ужин Позвонка

Трешнев нажал кнопку, и, после того как он представился, встав под малоприметный глазок камеры на уровне второго этажа, им открыли.

Внутри попытки евроремонта сочетались с вполне советским сиротским дизайном. Поднялись на второй этаж и здесь, в комнате, предназначенной, очевидно, для гардероба, стали свидетелями явно скандальной ситуации, причем одной из его сторон был не кто иной, как деликатнейший Владимир Караванов. Сейчас он был от возбуждения красен, щетина на его щеках топорщилась, и он наступал на человека предстарческого возраста, но сложения могучего, с мясистым лицом и тяжелыми губами. Последний пребывал в единоборстве с собственной летней курткой — пытался ее то ли надеть, то ли снять.

— Я бы на вашем месте, Донат Авессаломович, не расхаживал по литературным сообществам в рассуждении, чего бы у них безвозвратно слопать, — наступал Караванов, — а почаще, вместо утренней молитвы, смотрел, например, на ведомость ваших задолженностей. До какой низости надо дойти, чтобы зажулить зарплату матерям с малолетними детьми…

«Камельковский!» — догадалась Ксения.

— Не я их делал матерями, не я их делал одиночками! — шамкал верблюжьими губами владелец издательства «Парнас», ловя рукав куртки.

— Зато вы их дурили, изначально недоплачивали за сдельную работу, а потом и вовсе перестали платить. И еще имеете бесстыдство судиться с ними! Но я вам обещал и подтверждаю: вы и ваш чудесный юрисконсульт из судов не вылезете! Ждите новых исков — теперь от тех, кого вы обдурили с гонорарами…

— Гонорары! — воскликнул Трешнев. — Я слышу слово, которое как на товарища Камельковского, так и на меня производит завораживающее действие. Неужели вы, дорогой Донат Авессаломович, пришли сюда, в эти славные стены, с тем чтобы наконец не стяжать, а платить?! И конечно, помните, что должны мне даже в чистом выражении, без процентов за просрочку, тысячу евро, это если в пересчете на европейскую валюту. Хотя я, разумеется, согласно принятым в России финансовым правилам, готов получить российскими рублями по курсу на день обещанной выплаты. Правда, это было два года назад, и курс евро тогда…

Последние слова Трешнев произносил уже в спину Камельковскому, который, кое-как облачив себя в собственную куртку, убегал по лестнице со впечатляющей прытью.

Трешнев пожал Караванову руку:

— Молодец! Действительно, надо и мне подать на него в суд. А то, как вижу, этот жулик-альтруист продолжает искать новые объекты для секвестирования.

— Представляешь! — Лицо Караванова принимало нормальный цвет. — Приперся сюда с предложением сделать «Парнас» базовым издательством Евро-Азиатского клуба. При этом стал врать, что такие же договоренности на этот счет у него есть и с российским ПЕН-центром… Но Бог шельму метит! Я как раз пришел на вечер к Гиляне и услышал, как он парит мозги Омару и главбуху. Вот и ввязался… Не думаю, конечно, что Омар на его брехню повелся бы, но все-таки избавил его от ритуальных формул сожаления и намеков на будущие туманные перспективы…

— Молодец! — повторил Трешнев. — Пока что забудем это и пройдем к месту праздника.

В небольшом зале с ковролином на полу было уютно, причем примерно четверть площади занимал огромный овальный стол, сплошь заставленный яствами и бутылками. Но столь страстно воспевавшегося Трешневым плова с осетриной не наблюдалось.

Народу было человек двадцать, ну, двадцать пять. Начались взаимные приветствия.

Гиляна Шавдал оказалась такой же яркой, как и ее книга «Амулет Лагани», разложенная повсюду. Ксения, взяв экземпляр, села на один из диванов. Инесса не чинилась — опустилась рядом.

— Пожалуй, разуюсь, — сказала она вдруг. — Весь день на ногах, да еще в туфлях!

Увидев вопросительный взгляд Ксении, пожаловалась:

— Директору нашему не в школе работать, а в старшины роты определиться! Ханжа! Заставляет даже в такую жару ходить в блайзерах, блузках с шейными платками и в колготках! Не в чулках, только в колготках!

— Он что, проверяет?!

— Глаз наметанный! Я же говорю: настоящий старшина! Мне папа рассказывал, у него в дивизии был такой… Курощук…

— У тебя отец военный?

— Был… Увы… Генерал-майор… Умер.

Отец у Ксении был полковником в отставке, правда, дай бог ему здоровья, жив — сидел сейчас с матерью и с ее Стефанией в Реутове.

Трешнев, как и говорил, посмотрел на часы и начал презентацию.

Явно в этом человеке, несмотря на его громогласные заявления о приверженности пещерному, а может, и зоологическому антикоммунизму, погибал большевистский демагог-агитатор.

Вперив взгляд в изобильный стол, располагавшийся у противоположной стены зальчика, Трешнев предсказуемо начал с цитирования пушкинского стихотворения, но тут же заявил, что, в отличие от «солнца нашей поэзии», он не говорит: «Прощай, любезная калмычка!» — а, напротив, приветствует Гиляну Шавдал, которая некогда была его лучшей студенткой в Литинституте, а теперь, спустя годы, вновь появилась в пространстве столичной литературы, с тем чтобы порадовать всех присутствующих и вообще всех читателей своей новой книги результатами неудержимого творческого роста!

Каким-то образом, даже не заглядывая при этом в «Амулет Лагани», Трешнев вдруг провел сравнительный анализ двух редакций какого-то рассказа виновницы торжества и доказал, что главная творческая проблема автора — только в выборе из нескольких прекрасных вариантов ею написанного одного, наипрекраснейшего…

Ксения, может быть, и послушала бы эти трели и даже кое-какие головокружительные фразы записала бы, но рядом сидела Инесса, блаженно пошевеливающая босыми пальцами с воронеными ногтями, и присутствие этой уверенной в себе амазонки аппетита не прибавляло.

«Интересно, что она думает обо мне?» Ксения искоса посмотрела на лицо Инессы, но та, казалось, была полностью загипнотизирована трешневской речью.

Вообще, как видно, вся презентация имела предварительно-заздравный характер, и выступающие, без какого-либо исключения, не сводившие глаз с накрытого стола, состязались только в метафорической вычурности похвал, возносимых книге и ее создательнице.

За время выступлений Ксения несколько раз открывала «Амулет Лагани» на разных страницах и получала подтверждение слов Трешнева: писать девушка действительно умеет, и никто бы не доказал, что русский язык был для нее неродным. Да, наверное, он был родным. Тем более оказалось трудно понять, почему эту точную прозу, иногда жестковатую по стилю, но с особой, степной живописностью нужно заваливать коврами и расшитым войлоком орнаментальных похвал, столь же завораживающих, сколь и безличных…

Наконец дали слово самой Гиляне. Она с некоторым надрывом поблагодарила выступавших и стала читать отрывок из своего рассказа.

В этот момент в дверях появился президент Академии фуршетов. То, что он сюда очень торопился, было понятно по его лицу, покрытому мелкими капельками похожего на щучью икру пота. Но в лице этом было еще что-то неизбывно тревожное, не исчезнувшее даже после того, как Ласов бросил взгляд на нетронутый пока что стол и понял, что главное не началось.

Трешнев, вероятно, ничего этого не заметил. Он с радостью указал президенту на стул рядом с собою. Тот, разумеется, сел, и вновь Ксения разглядела в его взгляде пробивающую даже толстые стекла очков не только стойкую тревогу, но и черные тени мистического ужаса.

Не затягивая дело, Гиляна закончила свое чтение, встреченное предвкушающими аплодисментами.

Но Трешнев вдруг продемонстрировал склонность к садизму, впрочем, возможно, извинительную и даже приятную для Гиляны.

— Дорогие друзья! — с воодушевлением воскликнул он. — Я очень рад, что наш дружный хор поклонников Гиляны обрел мощное пополнение. Как видите, пришел всеми нами уважаемый филолог-культуролог Алексей Максимилианович Ласов. Прибыл он с жаркого ристалища в Доме литераторов. Мы знаем, что лишь благодаря умиротворяющим словам Алексея Максимилиановича, сказанным там в завершение дискуссии, она не перешла в рукопашную. Здесь у нас атмосфера всеобщего взаимопонимания, но и эта атмосфера требует озонирующего ласовского слова, с тем чтобы достичь кристальной чистоты кастальских вод…

Поняв, что немного запутался, Трешнев взял продолжавшего сидеть Ласова за плечи и немного приподнял его.

Но президент все не мог выйти из ступора.

К счастью, вновь распахнулась дверь и в зал вошел высокий красавец восточного обличья с огромным блюдом весь вечер прогнозировавшегося плова с осетриной.

Мистический ужас во взоре Ласова достиг черноты ночи и вдруг упокоился в рисовых недрах экзотического кушанья.

— Друзья мои, — сказал он придушенным голосом, — рад, что я здесь, среди вас! Как исследователь локальных текстов, теперь твердо знаю: «каспийский текст» с появлением прозы Гиляны Шавдал обретает классические черты. — Жалобно посмотрел на несколько ошеломленного Трешнева, затем шагнул к столу, плову и к создательнице этого фуршета:

— Гиляна! Можно, я тебя расцелую?

Поцелуи эти были похожи на удушение нового классика в объятиях вознесшего ее ученого. Но Ксения видела: Ласов по-прежнему не может окончательно прийти в себя.

Так и есть! Все в зале, не исключая босую Инессу, наконец двинули к столу, и только Ласов, Трешнев и подошедшая к ним Ксения оказались отдельно.

— Что там произошло? — Трешнев наконец сообразил, что президент пребывает в полуобморочном состоянии. — Неужели ты напился у них молока и теперь опасаешься есть рыбу и овощи?

Ласов помотал головой.

— Оксана Охотнорядская вцепилась в волосы Анжелетте Кимовне?

Отрицательное качание головой.

— Марианна Бессарабова вцепилась?!

Полное молчание.

— Ты выступил?! На фуршете перехватил?

Ласов выдохнул, обнял их обоих за плечи и тихо произнес:

— Позвонок умер.

— Как?! Его же не было! Пришел на фуршет и умер?!

— Нет, — твердо сказал президент. Как видно, поделившись принесенной им вестью, он обрел некоторое спокойствие в данных ему ощущениях. — Умер ночью, после фуршета, на котором погибли Горчаковский и Элеонора.

— Так… — Трешнев тоже взял себя в руки, тем более что к ним приближалась Инесса с тарелкой плова и рюмкой водки в руках. За ней следовал, также не с пустыми руками, академик-учреводитель Владимир Караванов. — Давай выпьем… То есть ты с ребятами выпьешь — и расскажешь все, что узнал на этом душераздирающем празднике современной детской литературы.

И Ласов, осушив стопку водки вместо обычного для него вина, рассказал.

После завершения большой баталии в Малом зале начался этот детский фуршет с молоком и чаем.

Президент перед уходом решил подойти к Амазаспу Гивиевичу и немножко покуражиться. Высказаться в том смысле, что стареем, брат, стареем, интуиция, мол, уже не та, и вместо того, чтобы идти, как прежде, на тучные фуршеты, довольствуетесь лишь ничепуренковскими коржиками. Вот Позвонок-то небось давным-давно пребывает на фуршете правильном.

Как самокритично признался Ласов, он с февраля не мог забыть Амазаспу Гивиевичу рейдерского захвата капустного кочана, сплошь утыканного шпажками с королевскими креветками, — фирменного блюда ресторана «Александр Грин», где проходил фуршет молодежной премии «Бригантина».

Но вдруг Амазасп Гивиевич жалобно посмотрел на президента и сообщил, что Позвонок смертельно отравился рыбой в ту же роковую ночь «норрковского» фуршета.

Несмотря на изначальное противостояние Академии фуршетов и халявщиков, — впрочем, президент время от времени называл недружественное соединение Высшей школой халявы, а Позвонка ее научным руководителем, — на этот раз Амазасп Гивиевич, неожиданно, может быть, впервые в жизни осознавший бренность всего сущего, и президент, также понявший, что не всегда спасет даже гастроэнтеролог, обменялись информацией и мнениями.

По информации Гивиевича, Позвонок в тот вечер торопился куда-то по срочным побочным делам (но явно не на другой фуршет), а потому не мог дождаться того, зачем пришел. Но каким-то образом проник за кулисы зала, где шла церемония «Норрки», и, помимо прочего, спер оттуда стерлядь с сервировочного столика. Вернувшись домой ночью, он этой стерлядью начал ужинать и тут же рухнул замертво.

Его обнаружила только через сутки дочь, жившая с семьей отдельно и встревоженная тем, что отец второй вечер ничего не несет им с фуршетов.

История попала даже в массмедиа: о ней рассказали «Московский комсомолец» и телепрограмма «ЧП», но никто не связал ее с происшедшим на «Новом русском романе».

— Туман сгущается! — воскликнул Трешнев. — Если Позвонок умер мгновенно, значит, это было не простое отравление рыбой в жару или, например, по причине ботулизма. Блюдо было с ядом?

— Теперь понятна эта заминка с вывозом стерляди на сцену… На место украденной принесли новую… — вспомнила Ксения.

— Позвони поскорее Борису! — резонно напомнил Караванов. — Пусть разбирается и с этим… Ведь получается, что Горчаковский должен был умереть прямо на сцене!

— А вдруг он бы стал угощать стерлядью и Купряшина, и Галину Сошникову, и финалистов?! Что бы получилось!

— Вряд ли! — возразил Трешнев. — Скорее всего, яд был мгновенного действия… Леша! Гивиевич не говорил: Позвонка уже похоронили?

— Кажется, нет. Все-таки в подобных случаях проводят какое-то расследование… Это все к Борису. Весь аппетит у меня отбила эта история!

— Ну, не превращайся в пуганую ворону! — Трешнев схватил с тарелки Инессы кусок рыбы и отправил в рот. — Ты что, здешней осетрины боишься?! — И распорядился: — Ксения, закусишь и ступай в коридор — там потише, позвони Борису. Расскажи эту историю с Позвонком. И про записи Клары Коралловой не забудь…

Ксения разрезала его, трущегося о плечо Инессы, лазерным взглядом:

— Так и сказать: Позвонок отравился стерлядью?

— Конечно, у Позвонка есть имя, — оживился президент. — Я по пути сюда посмотрел по айфону ссылки. Его зовут Владимир Феофилов, а подробности твой Борис найдет на сайте «МК»…

Пока Ксения дозванивалась Борису и говорила с ним, фуршет разгорелся вовсю.

Чествования Гиляны продолжились в формате бесконечных тостов. Инесса, вероятно уже утолившая голод, дремала в кресле, а ее роскошные сандалии разбросанно валялись в разных углах зала.

Трешнев, поневоле оказавшийся трезвенником, вел беседу с дамой, очень похожей на Гиляну, очевидно ее матерью.

Увидев Ксению, подозвал ее:

— Вот, Валентина…

— Можно просто Валя, — вставила дама.

— Валентина Бююрчиновна рассказывает, что Антон Абарбаров одно время ухаживал за Гиляной… Они у нас в Литинституте на разных курсах учились…

— Да, — подтвердила «Валя». — Так и было. Он однажды меня встретил и жаловался, что Гиляна его всерьез не воспринимает, потому что он наполовину еврей. Дурачок такой! Я над ним посмеялась тогда. Да, говорю, плохо, что наполовину! Был бы чистый еврей, обязательно воспринимала бы… Мы — интернационалисты! Гилянка Антона уважала, по телефону с ним часами болтала, но тогда в своего туркмена влюбилась… Видели его, он плов внес… Много ей крови попортил, бабник проклятый… Жаловался, что Курбанбаши их туркменский его преследует, а сам!.. Теперь узнал, что она со своим вторым мужем развелась… этот у нее португальцем оказался… и вот приперся… Плов стал готовить…

Было видно, что Трешнева мало интересует матримониальная история Гиляны, он думает о другом.

— Скажите, Валя, — Трешнев улучил момент, когда словоохотливая мать отхлебнула вина и стала закусывать, — может, Гиляна знает, как у Антона потом на личном фронте сложилось? О каких-то подругах его…

— Конечно, знает! — обрадовалась Валя. — И сейчас расскажет! Да это и я знаю. Кое-что по секрету от Гилянки. Сейчас поймете почему. Когда она за этого туркмена вышла, вскоре с Антоном где-то пересеклась. И он ей сказал, что наконец встретил настоящую женщину — Гилянка даже обижалась на него, не виновата же она, что этот туркмен меж них всунулся… В общем, эта женщина — врач из госпиталя, где он лежал после ранения в Чечне. Тогда был просто пациент, а когда в Москве ее встретил, случилась любовь…

— А как этого… эту… врача найти?

— Это Гилянка может знать…

Под конец фуршета удалось поговорить и с Гиляной. Она вспомнила только, что медицинская возлюбленная Антона работает в одной из подмосковных больниц, но пообещала прозвонить литинститутские цепочки и выяснить, где теперь Антон может находиться.

Наконец они втроем выползли из пространства Евро-Азиатского литературного клуба в предполуночное пространство Москвы.

Сейчас Трешнев увезет захмелевшую Инессу на ее же машине в отвратительную неизвестность, а она вновь останется наедине со своим для нее самой малообъяснимым чувством.

— Тебя подвезти? — спросил Трешнев. — Мы едем через Ордынку и Люсиновскую, потом на Варшавку, так что давай…

«Он вообще знает, где я живу?! Нет! Довольно мазохизма! Надо побыть одной! Посидеть хотя бы сутки в домашней тишине…»

— Спасибо! Мне надо ехать к дочке в Реутово…

— Ты живешь в Реутове? — удивилась Инесса.

— Дочка с моими родителями живет. Там школа хорошая… — Вдруг Ксения оживилась. — Кстати, Инесса! Не хочешь ли применить свои профессиональные знания? Ты ведь писала диплом по текстологии? — «И как она это помнит с тех давних пор?» — Может, прочтешь профессиональным оком роман-лауреат?

Ксения вытащила из сумки кирпич «Радужной стерляди» и протянула Инессе.

Та, словно ожидая в предложении подвох, осторожно взяла книгу.

— Не знаю, будет ли время в выходные… — протянула она. — Но постараюсь…

Бери, бери, молча и в упор смотрела Ксения на Инессу. Тут же спрашивала себя: и не стыдно?! Сама ведь не прочитала… Но ничего, успокаивала она свою совесть, Инесса на машине, груз сумку, как ей, не оттянет. Потом Трешнев донесет до квартиры.

Ксению передернуло от этой мысли.

А она в выходные послушает, как читает роман народный артист Пелепенченко.