Прочитайте онлайн Смерть на фуршете | Громогласное признание Арины

Читать книгу Смерть на фуршете
3816+2567
  • Автор:

Громогласное признание Арины

И Ксения осталась, хотя пока что ничего привлекающего взгляд не было. Разве что, как и на «Норрке», среди пришедших неприкаянно слонялись официанты с подносами, собирая опустошенные бокалы.

Настроение было испорчено. Да и Трешнев выглядел не особенно радостным, хотя вскоре выяснилось, что его переживания связаны только с неутихающей яростью по поводу инцидента, происшедшего с охранником.

Он живописно пересказал событие появившемуся вскоре Караванову, а затем спросил того о впечатлениях по поводу нынешней церемонии.

— Фуршет накрыт в залах эллинизма и цезаризма, — четко сообщил Воля. — Вин на столах очень много. Говорят, Платон Адамович разрешил распечатать свои склады и поставить напитки сюда.

— Я слышал, у него огромные запасы грузинских и молдавских вин. — Трешнев мгновенно погрузился в обсуждение хозяйственно-государственных сплетен. — И запрет на их продажу в России во многом был связан с тем, чтобы и здесь вставить ему в задницу перо.

— Этих вин точно не будет. Он же понимает, как власти наблюдают за его премией и фуршетами при ней. Представляешь скандальчик: Берестовский напоил лит-арт-кинотусовку контрабандными винами!

— Ну, это как раз в его стиле марвихера, хотя было бы все равно пожиже, чем убийства на «Норрке».

— Но ведь недаром такие предосторожности при входе… Опасаются, наверное, повторения.

— Ага! Фуршет захватывают террористы, а наша Ксюха обращается к товарищу правительству с ультиматумом…

— У меня есть более привычное для меня имя, — самолюбиво вспыхнула Ксения.

— Извини, — как ни в чем не бывало бросил Трешнев. — Вообще, у них это скотство с сегрегацией нечистых всегда процветало.

«Нечистая» — это она, что ли? А они здесь, значит, все чистые? Да, третий только день со Трешневым, а уже в «нечистых» оказалась.

— Ну, отчасти их можно понять. Слить в одно помещение несколько столичных тусовок: литературную, театральную, научную, музыкальную… — проговорил Караванов.

— Если бы тот метеорит, что не так давно утоп в челябинском озере, влетел сюда, с прогрессивной российской культурой было бы покончено, — трагически прогудел своим баритоном Трешнев.

— И с литературой тоже! — подхватил Караванов.

— Точно! — согласился Трешнев. — Остались бы только писатели-аскеты и писатели-патриоты.

— Да, Комсомольский проспект, упади метеорит в этот зал, наверное, уцелел бы, — предположил Караванов.

— Но главное, остался бы в живых наш президент, встречающий сейчас жену в Домодедове! — с пафосом воскликнул Трешнев. — И он бы восстановил нашу Академию фуршетов… — Мигом перешел на гражданско-панихидный тон: —…в память о всех нас, беззаветно здесь павших, даже не дойдя до рубежа последнего нашего фуршета…

— Ведь и халявщики тоже погибнут!

— Еще бы! У каждой тусовки свои халявщики, и сегодня все они устремились сюда! Кстати, ты из наших оглоедов кого-то видел? Я, куда бы ни пришел, первым встречаю Позвонка и успокоенно улыбаюсь: все будет в порядке!

— Не всегда это сбывается! На «Норрке» и Позвонок был, и все последующее было…

— Сегодня я его не видел.

— И я не видел. Значит, повезет не только нашему президенту, но и Позвонку тоже. Совместными усилиями они восстановят структуры и честных фуршетчиков, и хитроумных халявщиков!..

— Но Амазасп Гивиевич с нами…

— Да, все мы в одной лодке, на одной мишени безжалостного метеорита. Хотя, когда Амазасп сейчас мелькнул, я даже порадовался: как ни ставь преграды, они все равно просачиваются.

— Правда, если не появится метеорит, здесь особенно праздновать будет нечего — ни ему, ни нам. Берестовский перестал финансировать «Фурор», и эта церемония, как все говорят, будет последней. На нее давал не он… Или не только он…

— Чем ответить на это? Только известной истиной: можно грабить нескольких людей долгое время, можно грабить многих некоторое время, но нельзя постоянно грабить всех. Когда в середине девяностых стали взбивать пену вокруг «Фурора» как самой-самой премии для самых-самых в нашей культуре, я, разумеется, разглядел, что из-за премиальных статуэток выглядывает свинячье рыльце с рожками, принадлежащее Платону Адамовичу Берестовскому. И химическим элементом под названием «сера» тоже заметно попахивает. Но, думал я, хрен с ними, с моими ваучерами, которые я отдал Платону Адамычу под его обещания вознаградить меня двумя «жигулями» на ваучер. Шесть «жигулей» на семью — неплохо, да? Все-таки он не совсем жулик, если решил поддержать отечественную культуру, хотя бы в лице ее отдельных, достойнейших представителей… Может, грезил я, когда-то и нашим «жигулям» придет очередь ко мне приехать, а я ими распоряжусь разумно и, может, сделаю даже добровольное пожертвование школе, где учился… Например, в пользу старшей пионервожатой или как она теперь у этих посткоммунистов-скаутов называется… Пущай раскатывает по своим служебно-личным делам… Или автокружку ДОСААФ, который вместе с аттестатом выдал мне права водителя третьего класса… Эх! — лицо Трешнева отуманилось личными воспоминаниями. — Но представь себе, Воля, с тех пор я сменил три автомобиля, однако же среди них «жигулей» ни разу не было, и Адамыч на мое автоперевооружение не прислал мне даже рубля… Вместо этого уехал… Отправился с семейством по примеру Карла Маркса и Владимира Ильича Ульянова вкушать черствый хлеб политической эмиграции в Лондон… Ты не задумывался, Воля, почему их всех так тянет в Лондон? Начитались Конан Дойла и хотят посетить музей Шерлока Холмса на Бейкер-стрит?.. Вижу по отсутствию реакции — ты не задумывался. И я пока не задумывался…

— Притом что, по общему мнению, английская кухня — худшая в мире, — заметил Воля. — Самая невкусная.

— Верно! Представляю, что там за фуршеты. И тем не менее покинул нас. Надолго, навсегда…

Вдруг в мягко льющуюся культурологическую болтовню-сплетню академиков среди шелестящих шумов, создаваемых прогуливающимся бомондом, ворвался грубый женский хохот:

— Я после «норрковского» фуршета шампанское боюсь пить. Продристалась капитально!

Ксения в состоянии возвращающегося ужаса обернулась на это резюме, произнесенное знакомым резким голосом.

Арина Старцева!

Финалистка «Норрки», автор романа «Вечер без тусовки», сегодня была в том же темно-фиолетовом берете, но в сочетании с золотистым комбинезоном и прозрачными босоножками на плексигласовой платформе. Даже внешним видом Арине удалось создать контраст со старинной живописью и скульптурами, наполнявшими музей. Что ж сказать о ее громогласной реплике — сопровождающем аккорде экстравагантного одеяния!

Увидев Ксению, Арина вдруг опешила и пробасила:

— Ой, я ведь вас, кажется, знаю!

Вероятно, за этой репликой стояло признание, что всех других в этом зале Арина не знает и потому позволила себе вспомнить в столь экспрессивной форме недавнее происшествие с собственной перистальтикой и громогласно сообщить о нем своим спутницам. Это были также Ксении знакомая Тамара, внучка писателя-ветерана Реброва, и какая-то невзрачная женщина, смущенно улыбавшаяся.

Продолжения разговора не получилось, ибо Трешнев, в локоть которого вцепилась Ксения, очевидно, никого не слыша, кроме себя, тащил ее дальше.

Огромный зал с картинами по стенам был заставлен мягкими стульями и превращен в место торжественного заседания. Впереди просматривалось капище действа — голый авангардный стол президиума с черными трубками-ножками, нелепо выглядевший в этом средоточии сокровищ веков, давно канувших в вечность.

— Где стол был яств… — вздохнул Воля. — Нет, не увидать нам за ним достославного Платона Адамыча! Только и остается, что утешиться прощальной трапезой…

— Как бы не подавиться! Видел, какое лицо у Александра Абрамовича?

— Трагическое. У А.А. всегда трагическое лицо.

— А я тебе скажу: нет! Обычно у него лицо диалектично трагическое, а сегодня в лице у него трагизм, я бы даже сказал, трагично инфернальный. Наверное, его уже предупредили… В том смысле, что этот стол, блистательно отполированный, — генеральная репетиция подхода к такому же столу фуршетному.

Они прошли совсем близко мимо маленького роста человека, впрочем, вполне атлетического сложения. Это, шепнул Воля, и есть знаменитый Герман Гурьевич Полоскухин. Тот самый, который, как на «Норрке» рассказали Ксении, помог православным фуршетчикам преодолеть противоречие между постами и застольями во время оных.

Теперь Полоскухин, при видимом отсутствии жены, вел разговор с маститым критиком Бенционом Матвеевичем Трудновым, автором телевизионных передач о литературе, которые не раз видела Ксения. Точнее, говорил Полоскухин, и Ксения остановилась, удерживая за локоть Трешнева и делая вид, что разглядывает картину «Сатурн, останавливающий свой бег в объятиях Венеры» неизвестного художника восемнадцатого века.

— …она меня спрашивает: «Как же ты идешь на фуршет, когда на таком же только что убили двух человек?!» А я ей отвечаю: «Во-первых, я иду не на фуршет, а на “Фурор”, куда не проникнут отморозки с улицы, как на “Норрку”…» Если бы вы видели, Бен, сколько там было всяческого сброда — от явных бомжей до клофелинщиц! «А во-вторых, — спрашиваю я ее, — что ты предлагаешь? Остаться дома?! Я помолился об убиенных, но это жизнь. Она не останавливается…»

Ксения, так и не разглядевшая картину как следует, потащила Трешнева с Каравановым дальше.

— Я стоял поблизости от Полоскухина в очереди на проход сюда, — сказал Воля, — там он рассказывал кому-то с душераздирающими подробностями об убийстве Горчаковского и Элеоноры… Но откуда он знает? Его же позавчера, ты говорил, упившегося увела домой жена…

— Ну, правильно. Убил. Напился. Увели… — Трешнев улыбнулся. — Считай, это моя неудачная шутка. Но, так или иначе, у Гурьевича особая слава. В литературных кругах всегда знали: если надо быстро распространить какую-то новость или слух, расскажи Герману. Через день это вернется к тебе уже из уст довольно условно знакомых людей…

— Правда, сильно преображенным… — вставил Воля.

— Увы! Что есть, то есть. Таковы издержки при курьерской скорости распространения информации. Вообще, он рассказчик блистательный. Много лет проработал в центральной прессе и набит всяческими историями из жизни газетчиков и литераторов.

— Только что имела радость услышать одну из них, — вставила Ксения.

— Что ты! Начнет вспоминать — поэма экстаза.

— Чего, правда, не скажешь о книжке его мемуаров… — заметил Воля.

— Да, здесь он, увы, поблек — и очень сильно. Все-таки полусплетни не выдерживают испытания бумагой.

Кроме Полоскухина, здесь было полно деятелей российской литературы и искусства, прекрасно знакомых Ксении по телеэкрану.

Евгений Попов, жестикулируя, рассказывает что-то Сергею Юрскому, слушающему его с еще более энергичной жестикуляцией. Вон Виктор Васильевич Ахломов с расчехленной фотокамерой, оснащенной устрашающих размеров объективом, ходит и запечатлевает историю фуршетов, так сказать, к суду истории. А это… ну конечно же Михал Михалыч и Владимир Владимирович горячо что-то обсуждают. может быть, «Добрый ли впереди вечер, страна!»?

— Кто это? — спросила Ксения, показывая на человека средних лет, с лицом и взглядом советского киноподростка, принимаемого в пионеры. — Мне кажется, одно время я часто видела его по каналу «Культура»…

— И еще увидишь! Это же Константин Александрович Кедров! Поэт и философ. Его дважды или даже больше раз номинировали на Нобелевскую премию…

— По философии?

— Темнота! Философам Нобелевку не дают. А вот поэтам дают. У нас на нее из года в год три главных претендента: Евтушенко, Егор Исаев и Константин Александрович Кедров.

— И Алина Витухновская, — добавил Караванов.

— Пожалуй, Татьяна Данильянц, — после раздумий то ли уточнил, то ли возразил Трешнев.

— У тебя получается как в анекдоте: «…а вторых много», — возразил Воля.

— А это Смелянский? — спросила Ксения.

— Это Смелянский. А вон — видишь? — обводит пространство зоркими очами гроза халявщиков Гриша Бурцевич.

— Которого они обозвали Эспумизаном? — вспомнила Ксения.

— Точно. Подойдем.

Подошли к широкоплечему брюнету в тенниске, поздоровались. На этот раз Ксения была представлена как социолог, изучающая проблемы трудовой миграции.

— Это меня не интересует. Я отслеживаю нетрудовую миграцию на фуршетах, — сурово заявил Бурцевич, внимательно всмотревшись в Ксению: не халявщица ли она. Но, очевидно, авторитет Трешнева распространялся в этих горящих глазах и на его спутников, так что далее разговор пошел в мягких тонах.

— Но, как видно, сегодня у тебя, как и у халявщиков, маловато работы, — с уже замеченной Ксенией вкрадчивостью профессионального репортера заговорил Трешнев.

— Вовсе нет! — возразил Бурцевич. — Именно здесь можно наблюдать изощренность мысли халявщиков. Она у них всегда работает на стратегию выноса. А поскольку сегодня, кроме вина, выносить нечего, сейчас они обсуждают, как сподручнее это сделать, притом что все бутылки уже откупорены и находятся под относительным присмотром официантов…

Вдруг взгляд этого бескомпромиссного санитара фуршетов устремился куда-то в глубь роящейся толпы.

— Извините, господа! Надо кое-что заметить!

Бурцевич исчез как не бывало.

— А он тоже… литератор? — спросила Ксения.

— Журналист, наверное. Из газеты «Пищевая промышленность». Уточнишь у президента.

— Добрый вечер, господа! — услышала Ксения певучий тенор.

Перед их компанией стоял Андрей Вершунов с источающей патоку улыбкой.

— Здорово, Андрюха! — вдруг с кучерской разухабистостью пророкотал Трешнев. — Держи фанерку! — и сунул Вершунову свою немаленькую ладонь.

— Как вижу, Академия фуршетов в полном составе, и Ксения Витальевна с вами…

«Надо же, и отчество мое запомнил!»

— Ну, во-первых, Андрюша, с нами нет президента, так что кворум… увы! — одернул приторноголосого Трешнев. — А во-вторых, странновато что-то здесь видеть вас. Вы вроде не фуршетчик.

На Трешнева выплеснулось не ведро — бочка патоки.

— Ну, какой здесь фуршет… Просто я, если помните, Андрей Филиппович, лауреат молодежного «Фурора», и нам приличествует присутствовать на церемониях… Так сказать, отдаем дань уважения…

— Ах да… — Трешнев почесал в затылке. — Ритуалы, ритуалы… Чайно-кофейные церемонии. А мы прибыли сюда с рутинными обязанностями — проинспектировать фуршет в рамках постваучерных компенсаций. Но, как видно, инспекцию можно завершать. Сейчас обсуждаем, в каком кафе поблизости пообедать.

Он развернулся корпусом к Воле и Ксении, показывая Вершунову, что общение закончено.

Тот, в отличие от прошлой встречи, сигнал воспринял сразу — отошел.

— Надо подумать, — сказал Трешнев, — почему этот мальчик появляется в обстоятельствах, обычно ему неинтересных.

— Он же сказал, что лауреат, — напомнила Ксения.

— Да чхал он на это свое прошлое лауреатство, с которого сразу содрал все, что можно. Он всегда на перспективу работает.

— Пора сесть! — воскликнул Воля. — Народу много, и три места подряд уже надо поискать.

Но чтобы с этими академиками да не найти!

Уселись, хотя и далековато от линии президиума с авангардным столом. Но таково было пожелание Трешнева, против которого Воля не возражал. Пожалуй, со своей стратегической точки зрения они были правы: ведь с задних рядов было ближе и удобнее идти к пространству фуршетов. Возглавить, так сказать, шествие.

Но пока что надо было пересидеть церемонию, взирать на которую, после уже пережитого, у Ксении не было особого желания. Тем более что, в отличие от «норрковской» церемонии, продуманно срежиссированной, где даже накладки оказались к месту (убийства-то произошли уже во время фуршета!), здесь все было довольно монотонно, почти скучно.

Объявляли новых «фурористов» и «фурористок», полузнакомых и почти незнакомых Ксении. «А еще считаешь себя интеллектуалкой!» — пристыженно подумала она.

Они выходили на сцену, по очереди произносили задушевные или пафосные речи, принимали то ли демократично, то ли равнодушно одинаковые премиальные букеты, смеялись и плакали, плакали и смеялись, а потом спускались в зал и становились похожими на обычных людей.

— Смотри, Воля, — вдруг заметил Трешнев, — всегда им — демонстративно и громогласно — давали и конверт с чеком! Неужели Адамыч так обнищал, что ограничился лишь сердечной благодарностью за вклад в его былое благосостояние?

Но Ксению его замечание не тронуло. «Может, — подумала она, — дело не только в моем кислом настроении, но и в том, что все мы тут знаем, что произошло позавчера, и, хотя никто не произнес ни слова, особой радости ни у кого нет и быть не может?»