Прочитайте онлайн Слушайте песню перьев | ВЕЛИКИЙ ВОЖДЬ ПОНТИАК

Читать книгу Слушайте песню перьев
486+4470
  • Автор:
  • Язык: ru

ВЕЛИКИЙ ВОЖДЬ ПОНТИАК

Станислав вытянулся на ветвях и закрыл глаза. Совсем недавно, три Больших Солнца назад, вместе с Танто он лежал на таком же охотничьем помосте на берегу озера Большого Медведя и ожидал солнечного восхода. Вода слабо светилась в утренних сумерках, над ней вытягивались дымные полосы тумана, издалека доносился голос Тоскующего. Танто, зябко поеживаясь, сжимал в руках лук и всматривался в водопойную тропу, по которой должны были пройти карибу. Станислав представил, как олень выйдет из чащи, вскинет голову, украшенную короной рогов, и жадно потянет ноздрями влажный озерный воздух. Танто шевельнется рядом и едва слышным шепотом скажет, натягивая тетиву:

— Прости нас, лесной брат, но мы не могли поступить иначе. Нам нужно твое мясо, и твоя шкура, и твои прекрасные рога.

Потом резко отпустит тетиву.

Шорохи листьев, касаясь слуха, убаюкивали Станислава, уносили сознание в Страну Снов. Некоторое время он блуждал по голубым долинам и холмам без цели и без мысли, а потом снова пришел к истоку тех дней, когда он и мать собирались в далекий путь через Большую Соленую Воду.

Вечером отец пришел в типи матери и долго сидел у огня, посасывая свою калюти, украшенную голубыми перьями сойки. Пляшущие язычки пламени освещали его лицо, выхватывая из полутьмы подбородок и резкую линию лба, и лишь глаза оставались в тени, и не было видно, спокойны они или тоскуют. Но голос, когда он заговорил, оставался таким же, как и всегда, — ровным, с едва заметной хрипотцой, голос человека, привыкшего думать и повелевать.

— Вы едете в страну белых, — сказал отец. — Так надо. Я понимаю твою тоску по своему племени, Белая Тучка. Ты должна побыть среди людей одной с тобой крови, чтобы погасить огонь тоски. Я не имею права удерживать тебя. Ведь даже маленький глупый серый кролик, вапос, возвращается к гнезду, в котором родился.

Он умолк, глядя на корчившуюся в костре веточку, которая постепенно превращалась в золотые продолговатые угольки. Молчала мать, стоявшая у задней стенки шатра. Молчал Станислав, сидя на шкуре карибу у ее ног. Когда веточка умерла в огне, отец заговорил снова:

— Я не знаю твоей родины, Белая Тучка. Но я слышал много рассказов охотников-трапперов о странах, в которых живут твои белые братья. Говорят, что белые никогда не едят свежего мяса, а детей кормят молоком рогатых животных, от которых скверно пахнет. От этого дети у них такие слабые, что десятилетний мальчик не может натянуть тетиву лука, из которого стреляют наши семилетние ути. Говорят, что белые прячут своих мертвых в земле, как шакал прячет падаль. И еще говорят, что в землях белых нельзя ни спать, ни есть, если у тебя нет раскрашенных бумажек, которые называются ден-ги.

Отец снова умолк, и снова в типи наступила тишина, в которой бормотал только огонь на непонятном никому языке. Мать продолжала стоять, неподвижная и прямая, сцепив пальцами руки на груди. Не отрываясь смотрела она на мужа, и в глазах ее вспыхивали голубые искры, а волосы были похожи на бледно-золотые струи. Такой бывает вода в Макензи в час восхода.

Станислав замер на своей шкуре. Впервые в жизни он слышал, что отец говорил так много и так долго. Нельзя было пропустить ни одного звука, ибо это слова вождя и самого близкого человека.

— Белая Тучка, ты знаешь, что никто из индейцев не верит белым. Слишком много страданий принесли они на землю нашу, и ничего из того, что обещали, не выполнили. Белые всегда очень красиво говорят, но назавтра забывают свои слова и делают по-другому. Сто тридцать Больших Солнц назад такими красивыми словами они обещали моему деду Текумсе оружие и поддержку, а потом предали и убили его!

Голос отца стал звонким, как сталь, когда она ударяет о камень. Отец порывисто встал, бросив к своим ногам погасшую калюти. Тень его, похожая на тень горного орла, легла на стену типи, и Станиславу показалось, что орел распахнул крылья и собирается взлететь. Отец поднял руки, в ярости сжав кулаки.

— Ты слышала это много раз, женщина, от меня и от воинов моего племени. Ты знаешь, как все произошло. Но он знает только то, что рассказывал ему старый Овасес в лагере Мугикоонс-Сит. А он должен узнать всю правду, прежде чем отправится с тобой в чужую землю. Должен, потому что он — кровь от моей крови!

Отец жестом приказал Сат-Оку встать. Станислав вскочил и поднял руку в знак того, что внимательно слушает. Отец шагнул вперед и положил свою ладонь ему на плечо. Это был жест такого величайшего доверия, что Станислав замер, почти не дыша. Никогда еще вождь шауни не обращался к своему сыну с такой теплотой. И в то же время лицо его было холодным, а в глазах тлела ярость.

— Сын мой, — произнес Высокий Орел, медленно выговаривая слова. — Настало время рассказать тебе о твоих великих предках. Я хочу, чтобы ты знал правду о моем деде и твоем прадеде Текумсе, которого все племена у Великих озер знали под именем Падающая Звезда. Я расскажу тебе о его брате Тенскватаве, одном из мудрейших воинов племени. О том, как они подняли на войну против белых шестнадцать народов, от сик-сиков на севере до виандотов, семинолов и потаватоми на юге. Это было время великих воинов и великих дел, о которых ты должен помнить всегда, куда бы ни забросил тебя случай.

— Слушаю тебя, отец мой, — прошептал Станислав. — Мои уши открыты для твоих слов.

— Моим дедом и твоим прадедом был Текумсе, не забывай этого никогда, мой сын. Текумсе водил воинов на победоносные битвы, охотников — на большие охоты, собирал стариков на мудрые советы. Его голоса слушались шестнадцать племен, и, пока он был жив, тень поражения не падала на тропы воинов, а счастье было гостем каждого рода.

Но сначала был Понтиак, великий вождь племени оттава. Он начал то великое дело, которое продолжил потом Текумсе.

В то время белые, которых называют франками и которые занимали земли Луизианы на юге и Канады на севере, потерпели поражение от англичан. Англичане хлынули, как горный поток, в плодородные долины реки Огайо. Их было много, так много, как бывает лосося в реках во время нереста. Они шли небольшими отрядами или ехали на фургонах, запряженных лошадьми, и земля после них становилась пустой, будто по ней пронеслось стадо бизонов. В лесах переставали петь птицы, уходили на север олени и лоси.

Франки были слабее англичан и приносили меньше вреда. Они не захватывали наши, охотничьи территории. Они покупали у нас пушнину, маис и мясо и старались расположить к себе наших воинов. И вот когда англичане вошли в наши леса и начали строить на землях наших предков свои форты, собрался Совет вождей многих племен. На этот совет пригласили франков. Два дня и две ночи заседали вожди. И все говорили одно: что настоящие враги индейцев — англичане, потому что они посягнули на священное право народа — право владеть землей отцов и дедов. Еще говорили, что англичане вообще не признают никаких прав свободных охотников и при встрече стараются первыми напасть на индейца. Да, сын мой, они убивали наших людей везде: на охотничьих тропах, у ручьев, у родных типи. Они охотились на красных, как волки-мугикоонс охотятся на карибу.

Мы не хотели большой войны. Но на этом совете вожди решили начать большую войну. Вождей поддержали франки. Они обещали дать нашим воинам оружие, которое стреляет огнем, обещали, что их воины поддержат нас в этой войне.

Здесь же, на Совете, старейшины выбрали Великим вождем Понтиака, вождя племени оттава. Выбрали потому, что все знали о его мужестве.

Сразу после Совета Понтиак разослал гонцов ко всем племенам, живущим вокруг Великих озер, племенам, которые кочевали по берегам Огайо и ее притокам, и племенам, живущим на берегах Миссисипи. В те годы мы, шауни, ставили свои типи тоже на берегах этой великой реки и ее сестры Миссури.

Гонцы Понтиака несли с собой вампумы и томагавки и призывали к восстанию против ненавистных белых, говорящих на английском языке.

— Если отдать белым земли вокруг Великих озер, — говорили гонцы, — они построят на них форты и пойдут дальше. Белому человеку всегда мало того, что у него есть. Ему хочется все больше и больше. Настанет день, когда их воины войдут в наши леса и начнут строить в них свои поселения. А если построено поселение, белый никогда из него не уйдет. Если вы начнете войну сейчас, вы поможете вашим братьям оттава, земли которых уже топчут ноги англичан, вы тем самым защитите земли ваших отцов, и ваши дети смогут долгие годы, спокойно играть у типи своих матерей.

Племя за племенем принимало вампум, посланный Понтиаком, и поднимало томагавк в знак согласия с его словами.

Поднялись онондаги, сенека, тускароры, виандоты и оджибва, меномики, онейды и крики. Приняли вампум мы, шауни, и даже несколько племен с низовьев Миссисипи согласились прийти на помощь восставшим, когда настанет весна.

Понтиак был опытным и мудрым воином. Он не собрал все племена вместе, чтобы не отрывать их от мест охоты и от полей. Он назначил определенный день, когда каждое племя должно было внезапно напасть на ближайший к нему английский форт, перебить гарнизон, а затем уже разгромить соседние поселения колонистов.

День начала войны был вторым днем Месяца Цветов. Так решил Великий Вождь. Сам он вместе с потаватоми, виандотами и оджибвеями должен был напасть на большой, хорошо укрепленный форт Детройт, незадолго до того отнятый англичанами у французов. Детройт был очень важным фортом, потому что он расположен на протоке между озерами Гурон и Эри. Тот, кто владел Детройтом, был хозяином Великих Озер.

И вот настал тот великий день, который назначил Понтиак. Я уже сказал, что это было в Месяц Цветущих Трав, в Месяц Поющей Воды и Первого Меда. Воины восемнадцати племен одновременно напали на двадцать фортов белых, томагавки и стрелы запели Песню Смерти. Девятнадцать фортов пали сразу. Англичане не выдержали натиска красных воинов, бросили свои укрепления и пытались бежать. Но мы знали свои леса лучше, чем они. Беглецы нашли свой конец в чаще. Форты были сожжены. И только один из них — Детройт — продолжал держаться. Понтиак осадил его, уничтожив все поселения вокруг. Но белые непрерывно получали пищу и подкрепления через озеро Эри. Осада затянулась. В Месяц Падающих Листьев гонец привез Понтиаку плохую весть — франки заключили с англичанами мир и советовали прекратить войну. Понтиак отказался. Он хотел довести дело до конца. Тогда франки перестали давать индейцам патроны. Это было хуже всего, потому что против белых можно воевать только оружием белых.

Так франки, которым индейцы верили, предали Понтиака. Их языки сначала говорили одно, а потом стали говорить другое. На первых порах мы не знали, что белые поступают так всегда. Только позднее мы поняли это. Но было уже слишком поздно…

Понтиак снял осаду Детройта. Воины не могли надолго отрываться от своих племен. Надо было заняться охотой, чтобы сделать запасы на зиму.

Англичане воспользовались этим и построили несколько фортов на землях оджибва, оттава и даже проникли в земли дакота.

На следующий год Понтиак снова послал вампум виннебагам, омаха, кри и потаватоми, но вожди этих племен не хотели слушать его гонцов. Они говорили, что лучше жить в мире с белыми, чем подвергать свои земли постоянной угрозе нападения.

— Вы думаете, что англичане навсегда останутся там, где они сейчас? — сказал тогда Понтиак. — Пройдет несколько Больших Солнц — и вы увидите их воинов на берегах ваших рек и в чащах ваших лесов. И ваши женщины будут петь не песни радости и богатого урожая, а песни смерти!

Но никто не прислушался к его словам. Вожди не хотели принимать вампум.

Понтиак попытался продолжать войну один, только с воинами своего племени. Но у него было мало сил. А белые с каждым днем становились все сильнее. Видя это, Понтиак приказал воинам сойти с военной тропы. Он поехал в Детройт и заключил мир с англичанами. На обратном пути его предательски убили выстрелом в спину. Так умер великий вождь Понтиак, начавший то, что продолжил твой прадед Текумсе. Когда весть о его смерти дошла до свободных племен, в каждом типи пели по нем траурные песни, а женщины, обрезали волосы в знак великой печали…

По мере того как отец рассказывал, его голос становился все тише и глуше, а под конец перешел в едва слышный шепот. В тип повеяло холодом, как будто налетел северо-западный ветер кей-векеен. Померк свет костра, молочная пелена тумана затянула фигур матери и отца, и сквозь эту пелену проглянули серые стволы деревьев, как призраки, пришедшие из Страны Умерших.

Станислав проснулся от какого-то внутреннего толчка. Привычка выработанная в лагере Молодых Волков, подсказала ему, что в окружающем мире что-то изменилось. Он приподнял голову. Рядом, свернувшись в клубок, дышал Ян. В густом тумане, в той стороне, откуда они пришли, лаяли собаки и глухо позвякивал металл. Станислав прислушался.

Звуки были очень знакомы. Где он уже слышал такое? Когда?

Лай иногда прерывался хрипом. Видимо, рвущихся вперед собак сдерживали поводками.

Руки Станислава сжались в кулаки. Тело напряглось. Он оглянулся, будто ища оружие.

Великий Дух! Такие же звуки он слышал пять Больших Солнц назад, там, на берегу Лиарда, когда за ним и за его братом Танто охотились всадники Королевской конной. Такое же дерево, такой же лес, такой же туман… И рука Танто на его плече. И прерывистый голос, как будто Танто била лихорадка:

— Вап-Нап-Ао! Они прочесывают лес…

Да, они прочесывали. Только тот лес был гуще этого и все тропы были знакомы, как линии на раскрытой ладони. Ручей, впадающий в Лиард, был их ручьем. Земля, по которой они ходили, была их землей. Запахи чащи знакомы с детства. И даже те, которые шли по их следам, были знакомы с тех пор, как Станислав и Танто начал помнить себя. Белой Змеей, Вап-Нап-Ао, матери пугали детей, когда они не слушались. Однако с теми можно было разговаривать, правда не подпуская их ближе чем на полет стрелы.

А с этими…

У этих был язык, похожий на ворчанье собак, когда они ссорятся из-за старой кости в закоулке между шатрами. С ними вообще нельзя говорить, они слушают только себя. И признают только одну силу — силу оружия.

Рядом зашевелился Ян. Зашуршал листьями, открыл глаза, приподнялся. Спросонья не мог сообразить, где находится. Но скоро взгляд его стал осмысленным.

— Холодно, черт возьми…

— Тихо! — сказал Станислав, сжимая его плечо. — Они прочесывают лес.

— Надо уходить! — воскликнул Ян.

— Нет! Надо сидеть тихо!

Лай и хрипенье собак теперь слышались очень ясно.

— Овчарки… — прошептал Ян. — Они все-таки взяли след…

— Нет,— сказал Станислав. — Собака никогда не лает, если идет по следу. Она нюхает.

— Они увидят нас снизу.

— Они ничего не увидят. Сиди тихо!

Через несколько секунд за кустами, шагах в тридцати от тополя, появились швабы.

Онлайн библиотека litra.info

Впереди шел толстый и низенький, в каске, надвинутой на самые глаза. На боку у него болталась квадратная фляжка, а в правой руке он держал поводок, с которого рвалась темно-серая, почти черная овчарка. За толстым, прижав к поясу рукоятку автомата, готовый в любую минуту стрелять, двигался шваб повыше. А за этими двумя проламывались через кусты еще человек десять. Один из них нес на плече ручной пулемет. Двое вели на поводках собак.

Станислав и Ян замерли, прижавшись друг к другу. Они лежали на переплетенных ветвях и сквозь просветы в листве смотрели на швабов.

Толстый уже миновал тополь, на котором скрывались беглецы. Овчарка, натягивая поводок и фыркая, тащила его вперед. Станислав был прав. Она шла не по следу.

Высокий остановился, перебросил на грудь автомат и начал рыться в карманах. К нему подошли еще двое и быстро заговорили. Все трое засмеялись. Высокий вынул из кармана сигареты, угостил подошедших, и один из них чиркнул зажигалкой. Прикурив, они снова заговорили. В быстрых рубленых фразах проскальзывали слова «бандитен» и «швайнхунд».

Так они стояли минуты две, и спрятавшийся на дереве красный воин мог бы уложить сразу двоих одной стрелой, потому что они совсем не знали осторожности.

Из чащи донесся крик и ругательства. Вероятно, кричал тот, толстый. Высокий ответил. Все трое затоптали окурки и пошли сквозь кусты.

И опять, в который раз, Станислав удивился глупости белых. Овасес учил, что воин никогда не должен шуметь на военной тропе. «Воин должен быть гибким, как змея, быстрым, как мысль, и бесшумным, как тень», — учил малышей-ути старый Овасес, у которого в шатре висело много черепов серых медведей. Но даже в мирное время охотники-шауни старались не оставлять за собой следов. Никогда не ломали ни одной ветки и не срывали ни одного листка.

Швабы ушли.

Станислав подождал, когда заглохнет в отдалении лай собак, сделал знак Яну спускаться вниз.

— Они ищут не нас, — сказал Ян. — Ради двух человек не послали бы такой отряд.

— Да, — сказал Станислав.

Он послюнил палец и поднял его над головой. Несколько раз повернув руку, показал на северо-восток.

— Надо идти туда.

— Почему?

— Туда дует ветер.

— При чем здесь ветер?

— Он дует со стороны швабов. Собаки не почуют наш запах.

Они шли наугад.

Ни Ян, ни Станислав не знали здешних лесов. Но они были довольны уже тем, что двигаются и что удалось уйти далеко от железной дороги. Жизнь, даже самая невыносимая, всегда лучше смерти, ибо в жизни есть надежда. Нормальный человек всегда надеется. На стечение обстоятельств, на неожиданный случай, на товарища. На самого себя.

Ян надеялся встретить партизан. На худой конец — выйти к какой-нибудь деревне, не занятой швабами, и оттуда связаться с отрядами Сопротивления. Что здесь, в Борковицких лесах, есть такие отряды, он узнал еще в Келецкой тюрьме.

Станислав не слышал ни о каком Сопротивлении. Он просто шел, вдыхал сырые запахи чащи, раздвигал руками ветки кустов, прислушивался к шорохам листвы. Полтора года назад он покинул страну, в которой родился. С тех пор ему не приходилось бывать в лесу, кроме коротких выездов за город. Но эти случайные поездки оставляли тяжелый осадок. То, что европейцы называли лесом, было так же похоже на лес, как живой олень похож на свой скелет. Это были мертвые леса. Деревья в них жили, как во сне, а немногочисленные животные прятались, учуяв человека за сотню шагов. За все время жизни в Кельце он не видел в окрестных лесах ни одного зайца и только один раз обнаружил старые волчьи следы. Только птицы немного оживляли лесную пустыню своими криками.

Этот Борковицкий лес немного напоминал ту чащу, к которой он привык в стране Толанди. Но и здесь его поражала мертвенность, будто природа переживала обморочное состояние.

Он шел, время от времени ощупывая свой тотемный знак, хранившийся как талисман у него на груди. На знаке, вырезанном из твердого корневища можжевельника, была изображена Сова, покровительница его рода. Чувствуя под рукой прямоугольный кусочек дерева, он успокаивался. В такие моменты казалось, что рядом с ним идут по лесу друзья — Неистовая Рысь и дорогой брат Танто.

Перед отъездом в Европу Станислав положил в мешочек из оленьей кожи уголек из потухшего костра, плоский пестрый камешек с отмели Макензи, несколько крупинок золота, найденных в ручье Золотого Бобра и подаренную сестрой Тинагет палочку искристого горного хрусталя. На память о земле отцов и о детстве. Никто не знал, что хранится в оленьем мешочке у него на груди. Даже мать.

Мешочек пропал во время ареста. Гестаповцы сорвали его с шеи, когда он лежал без сознания. Чудом уцелел тотемный знак, завалившись между поясом и рубашкой. Теперь только этот кусочек дерева связывал его с прошлым. Маленький темный кусочек можжевельника на тонком ремешке.

… Часа через два Станислав заметил, что Ян стал уставать. Он то наклонялся и начинал искать что-то на земле, то присаживался, снимая ботинок и начинал вытряхивать из него хвою. Иногда просто отставал, и тогда Станислав сдерживал шаг, чтобы он мог его нагнать. Наконец Ян сел на поваленный ветром ствол сосны и умоляюще посмотрел на Станислава..

— Не могу больше… Передохнем.

Станислав присел рядом, посмотрел на его ноги.

— Ты неправильно ходишь, Ян. Ты ходишь, как все белые. Твой шаг — это шаг близкой дороги.

— Разве есть еще какой-нибудь шаг?

— Есть шаг дальней дороги. Таким шагом можно идти не уставая от вечерней до утренней зари. Смотри.

Станислав встал и вделал несколько шагов.

— Вот так.

— Честное слово, ничего не понимаю.

— Смотри еще. Обычно люди ходят вот так, слегка расставляя ступни в стороны. Когда так идешь, тяжесть тела приходится на большой палец — и он быстро устает. А за ним устает вся нога, потому что большой палец — ее хозяин. Надо, чтобы большой палец не уставал. Для этого немного поворачиваешь ступню не наружу, а внутрь, чтобы во время шага упор был на все пальцы. Идти надо короткими шагами. Нога должна как бы скользить над землей, не напрягаясь. Ступня должна опускаться на землю мягко и всей поверхностью. Попробуй.

Ян попробовал.

— Не расставляй широко ноги. Надо, чтобы следы оставались одной цепочкой, а не двумя.

Ян сделал несколько шагов, пошатнулся и чуть не упал.

— Привыкнешь, — сказал Станислав. — Сначала все время думай, как ставить ноги. Потом будет получаться само собой.

Он пропустил вперед Яна, и они пошли, подгоняемые северо-восточным ветром.

Но через десять минут поляк снова остановился и провел ладонью по лбу. Лицо его побледнело.

— Что? — спросил Станислав.

— Голова… Это, наверное, от голода. Я не ел уже два дня.

Станислав тоже не ел два дня, но голод не мучал его. Он чувствовал нарастающую слабость и вялость, но желание уйти подальше от железной дороги пересиливало все. Он давно привык подавлять в себе чувства холода, голода и усталости. Так воспитывал его Дикий Зверь. В лагере Молодых Волков считалось позорным показать» что ты голоден, замерз или устал. Еще когда им, ути, малышам без всяких имен, было по шесть лет, Овасес дал каждому по три боевых стрелы и отправил на охоту. Он начертил на песке излучину реки Лиард, Скалу Скачущего Оленя, лагерь Мугикоонс-Сит и сказал:

— Вы переправитесь через реку у Больших Камней и пойдете на восход. Через два полета стрелы повернете на север и углубитесь в чащу. И пусть поможет вам Нана-Бошо на вашей тропе! Вы придете сюда, когда солнце погаснет на рогах Скачущего Оленя. Я все сказал!

Это была первая в жизни охота, и четыре шестилетних мальчика отнеслись к походу со всей серьезностью, на какую были способны.

Они переплыли Лиард, привязав одежду и луки к головам, как это делают воины. Они почти не разговаривали между собой, стараясь как можно больше увидеть по сторонам. Они старались читать следы так, как учил Овасес. Несколько раз на глаза им попадались тропинки кроликов, и однажды они увидели помет лося. Они молились Духу Животных, чтобы он послал им из своего царства хотя бы маленькую серую белку, но Нана-Бошо остался глух к их просьбам. Чаща молчала. Весь длинный день они проходили по левому берегу Лиарда, настораживаясь при каждом треске сучка, при каждом шорохе, но стрелы ни разу не покинули их колчанов. И когда рога Скачущего Оленя стали сначала золотыми, а потом серыми, как погасшие уголья, они, не глядя друг на друга, возвратились в лагерь и робко остановились у шатра Овасеса.

Старик не выходил долго, хотя они знали, что он их давно увидел. А когда вышел, лицо его было неподвижным и глаза смотрели мимо них, на другой берег реки.

Он стоял и молчал так несколько долгих-долгих минут. И они стояли и виновато молчали.

Потом они услышали его голос:

— Вы ничего не добыли, значит вы не будете есть. Завтра утром вы снова пойдете той тропой, и если ничего не добудете, то не будете есть. И если послезавтра тоже ничего не добудете, тоже не будете есть. Я сказал.

И ушел в типи.

На третий день они подстрелили козленка и, по обычаю, преподнесли Овасесу жареное сердце.

Старик был серьезен и равнодушен. Он вынул из ножен свой охотничий нож, разделил сердце на четыре части и жестом предложил мальчикам взять по куску.

— Ешьте. Я доволен.

Они могли мигом съесть всего козленка, но взяли по кусочку мяса не торопясь. Нельзя было показать, как они голодны. Нужно было делать вид, что главное для охотников не еда, а удача.

Так воспитывал их Овасес, старый добрый Овасес, прихрамывающий на левую ногу. О Великий Дух, как недавно и как давно это было!

А здесь пустые леса. Только мелкие птицы в них и нет даже змей. И желуди здесь горькие, как кора ивы. Бедные леса непонятной земли…

Если бы у него был лук, можно было бы настрелять маленьких птиц, похожих на соек. Но лука нет. И ножа нет. Нет ничего, кроме рук, ног и глаз.

Он еще раз оглядел лес. Задержал взгляд на кустах с листьями, похожими на ухо медведя. Сверху листья матово зеленели, снизу покрыты светлым пушком. Он видел такие кусты в лесах Макензи. Осенью они рождали орехи, у которых сладкая мякоть. Иногда женщины собирали эти орехи и давали их детям как лакомство, когда не находилось ничего лучшего.

Станислав подошел к кусту и нагнул ветку. Он сразу нашел несколько орехов, но таких маленьких, что они не утолили бы голода даже четырехлетнего ути. Обшарив несколько кустов, он собрал пригоршню орехов и протянул Яну.

— Ешь.

О, если бы лук, хотя бы самый маленький, такой, из которого учат стрелять детей!

Поляк с жадностью принялся за орехи.

Они обобрали несколько кустов. Приглушив голод, легли на землю.

— Как ты попал к нам, в Польшу? — спросил Ян. — Чего тебе надо было в Европе?

Станислав ответил не сразу. Он долго думал, как лучше объяснить поляку, что произошло с ним за последние два года.

— Надо большое время и много слов, чтобы ты понял. Я не умею говорить долго.

— Давай в нескольких словах, — сказал Ян. — Ты же неплохо знаешь польский.

Станислав снова задумался. Он словно выбирал из памяти главное, самое существенное.

— Моя мать была из вашей страны. Ян приподнялся на локте.

— Что? Ты хочешь сказать, что твоя мать — полька?

— Да. Моя мать — белая женщина. Она одной с тобой крови.

— Так значит ты — не чистый индеец? Метис?

— Нет. Я — шауни. У меня кровь отца.