Прочитайте онлайн Сказки дальнего космоса

Читать книгу Сказки дальнего космоса
446+203
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться
ОБЪЯСНЕНИЯ

Сказки про трех котят, живших в подвале, рассказывал мне в детстве старший брат. Так уж получалось, что у нас все друг другу что-нибудь да рассказывали. С тех пор прошло много-много лет, сменилась эпоха, и я соскучился по тем временам, не потому, что времена эти были очень уж счастливые, а потому, что это было наше детство. И я решил записать истории про котят. Брат сказал мне: давай, действуй. Я стал действовать.

ПРОЛОГ

Эта история произошла давно-давно, когда мир был наивнее и проще. Когда люди смотрели на небо с особым чувством, а первые катастрофы в космосе казались страшнее самых ужасных событий на Земле.

ГЛАВА 1 ГРУЗОВИК

Сейчас, сидя на диване у Александра Андреевича, Удильщик вспоминал события того далекого майского утра с необычайной отчетливостью. Всё представлялось ему настолько ярко, как будто было вышито гладью на белых чехлах диванных подушек. Удильщика даже немного удивляло, что из трех братьев только он один помнил, что тогда произошло. Они все были еще очень маленькими, но Удильщик почему-то запомнил всё, в подробностях и цвете, а братья знали про этот грузовик только с его слов.

Они возились и тузили друг друга на бетонном полу. Мантейфель выгибал спину, распушая хвост морковкой, наступал боком, а Пашка, перевернувшись на спину, пытался ухватить его зубами под брюхо. Удильщик бросался на них двоих с разбегу, растопырив в прыжке все четыре лапы, как белка-летяга. Пыль, поднятая их потасовкой, сияла в солнечном луче подвального окна. Ему и Пашке хотелось подольше погреться на теплом светлом пятачке, но Мантейфель наступал рыжим кособоким дикобразом с неутомимым однообразием самозабвенного драчуна. А потом, среди звонкого чириканья воробьев, доносившегося со двора вместе с криками «палочки-выручалочки Катя!», среди этих мирных и привычных звуков раздался скрип и скрежет открываемой вдалеке подвальной двери, послышались шаги, и кто-то сказал с пугающей интонацией сломанного репродуктора: «Поймаем сейчас всех!»

Их мама — серая пятнистая кошка, стала хватать котят по одному за шиворот и вытаскивать через окошко на улицу. Она бросала их в траву палисадника и прыгала назад за следующим котенком. Последним она схватила Удильщика, потому что он спрятался от мамы между трубой и дырявым корытом. Уже прыгая с сыном в зубах на улицу, кошка была замечена людьми. Люди подбежали к подвальному окну, пытаясь оттуда достать котят, но было слишком далеко. Чья-то рука тянулась и тянулась из подвала, пока мама-кошка не саданула по этой руке когтями. Рука с криками убралась.

«Идем в обход, — забубнили в подвале, — наверх бежим, там их поймаем!»

Далее в памяти Удильщика хранился грузовой пятитонный автомобиль, казавшийся ему таким большим, что вызывал недоумение способностью поместиться в голове маленького котенка. Так вот, около подъезда стоял зеленый грузовик с зелеными бортами и брезентовым верхом. Весь кузов его был заполнен разнообразными вещами. Там были шкаф книжный и шкаф платяной, чемоданы, перевязанные веревками, и просто чемоданы, мешки, коробки, ящики, сумки, два велосипеда, узлы. И ведра с ботинками внутри. А с краю стояла незакрытая картонная коробка, наполненная всяким хламом и игрушками.

Сейчас Удильщик догадался бы, что на этой машине переезжают на дачу, но когда мама схватила его за шкирку, залезла с ним в кузов и оставила в коробке с игрушками, он об этом и не думал. Если бы он понял это тогда, может быть, их жизнь сложилась бы по-другому.

Кошка-мама аккуратно, одного за другим, положила всех трех братьев в коробку, спрыгнула на асфальт, взяла в зубы оброненный при погрузке носовой платок и стала ждать. Удильщик смотрел на нее, замаскированный колесами и гусеницами заводного игрушечного трактора. Из подъезда выбежала тетка с разодранной рукой, ее противный мышиного цвета халат был заляпан кровью.

— Вон она! — закричала тетка, как бывает вскрикивает оглушительно и вдруг телевизор, с поломанным регулятором громкости.

— Вон она! — вопила тетка, — гаденыша своего уносит!

Кошка-мама с платочком в зубах бросилась бежать, догнать ее, разумеется, было невозможно, но ободранная тетка и еще какой-то человек в сапогах и почему-то в галстуке, погнались за ней, удаляясь от грузовика, где в коробке были спрятаны котята.

Удильщик хорошо помнил, как пятнистая мамина спина мелькнула последний раз в кустах за качелями и исчезла. Позже, когда они жили на другом конце города, Удильщик, увидев серую кошку с белыми пятнами, не раз замирал душой, и сердце в нем на миг останавливалось. Но пятнистая кошка оборачивала к нему спокойные чужие глаза, он понимал что ошибся, сердце его срывалось с места, его бросало в жар, и он мучительно стыдился того проблеска мимолетной надежды, той секунды счастья, за которую почти успевал поверить, что снова видит ее.

Сразу же вслед за страшными живодерами из подъезда вышли двое детей, их папа и бабушка. Но они не видели этой погони и не знали, что здесь творится. Дети несли с собой последние оставшиеся вещи, вероятно, самые ценные. Это были две стеклянные трехлитровые банки, завязанные сверху марлей. В каждой банке сидело по зверю. Если бы Удильщик в то время разбирался бы в зоологии, он, наверное, решил бы, что это крупные морские свинки, а может быть, очень маленькие австралийские вомбаты. Бабушку усадили на мягкие узлы под самым носом у котят. Ей же поручили беречь банки со странными зверями. Шофер, вылезший из кабины, захлопнул задний борт, закрыл брезентовый полог. Папа, дети и шофер уселись в кабину грузовика.

— На Водный стадион за кроватью еще заедем, и всё! — крикнула им бабушка напоследок, мотор заревел, машина дернулась, стала раскачиваться и скрипеть, ветки деревьев зашуршали по брезенту, пятна света поползли как-то боком, и Удильщик понял, что они поехали.

Путешествие было ужасным. Это главное, что помнил Удильщик об их поездке. Путешествие было ужасным. Еще он помнил, что во время пути, странные звери в банках подавали ему непонятные знаки. Они показывали лапами все время одну и ту же комбинацию: два пальца правой лапы, два раза две растопыренные пятерни и три пальца правой. Удильщику наконец надоело смотреть на жестикуляцию баночников, он показал им кулак, они обиделись и отвернулись.

А грузовик все ехал и ехал. Бессчетное количество раз он поворачивал, накреняясь набок так, что казалось, шкафы в кузове обязательно упадут, и, кажется, только звери в банках радовались этим крутым виражам. Когда машина останавливалась на светофоре, Удильщик думал, что это конец пути, но они снова трогались, и в треугольную дырочку разорванного навеса можно было увидеть оранжевый капот с хромированным оленем, квасную бочку на углу и афишу кинотеатра: Сегодня: «Фантомас». Скоро: «Верная Рука — друг индейцев». И снова: светофор, круглая дощатая будка газетного киоска, тоннель под железнодорожной насыпью, человек на костылях в картузе льняного цвета, грохочущий трамвай и собака, желающая прокусить им заднее колесо.

— Аникеевка, Аникеевка. Понятное дело. Аникеевку-то как не знать! — говорил шофер, открывая задний борт. Удильщик не заметил, как заснул в дороге. Они остановились около большого незнакомого дома, чтобы забрать кровать и ехать дальше.

— В Аникеевке моей свояченицы племянник кочегаром работал. Так он мозоли на руках алмазным напильником…

В это время котята как горох посыпались со страшной высоты из машины на тротуар и опрометью скрылись в кустах. Бабушка так их и не увидела, а шофер не стал привлекать внимания к побегу котят, потому что боялся, что их сейчас начнут разыскивать и ловить, потратят на это уйму времени, а шофер — он тоже человек, и ему хотелось вернуться домой после рейса пораньше.

ГЛАВА 2 УДИЛЬЩИК, ПАШКА И РЫЖИЙ МАНТЕЙФЕЛЬ

Когда крики играющих во дворах детей стихли, и окна в домах погасли одно за другим, котята, спрятавшиеся в непролазных кустах крыжовника, наконец поняли, что наступила спасительная ночь, и за ними никто не гонится. Котята попытались понять, как им быть дальше. Сразу и всем стало понятно, что они, как Робинзоны Крузы, попали в совершенно неизвестное им место. И точно так же, как кораблекрушение с галантной предусмотрительностью снабдило Робинзона Крузо самыми необходимыми вещами, так и выпрыгивание из коробки не прошло для братьев даром. Но набор их трофеев не столько радовал утилитарной практичностью, сколько поражал высокой поэзией бессмысленности.

Удильщик (за что он и получил свое имя) весь был обмотан рыболовной леской с поплавками и грузилами, а на голове у него оказалась фуражка отчасти похожая на солдатскую бескозырку времен русско-японской войны, отчасти, на опрокинувшийся трехногий табурет. Удильщик уверял, что это фуражка капитана дальней космической разведки гефардов.

Самый рассудительный из котят стал обладателем ручных часов «Победа». Он очень полюбил громкое тиканье этих часов, и носил их всегда на лапе. Часы могли показывать самое разнообразное время, но главное — они тикали, если не забывать их заводить. Братьям казалось, что название «Победа» состоит из двух слов: таинственного «Поб» и малоосуществимого «Еда». А так как очень скоро котята не могли уже ни произносить, ни слышать слово «еда» спокойно, то за средним братом, обладателем часов, утвердилось было имя Поб, но оно так быстро превратилось в Пашку, что про «Поба» изредка вспоминал только Мантейфель, произнося как бы в задумчивости: «Поб, Поб. Хочешь в лоб?» — за что и получал от Пашки тумаков.

Самый маленький, самый деручий, самый рыжий и отчаянный котенок вывалился из коробки вместе с книжкой Мантейфеля «Рассказы натуралиста». Книжка эта при падении отскочила и провалилась в решетку водостока, откуда Удильщик извлек ее потом при помощи крючка и лески. Книжка «Рассказы натуралиста», по которой они все трое потом и выучились читать, стала любимой книгой рыжего котенка, и братья звали его теперь Рыжим Мантейфелем, или просто Мантейфелем.

Так вот. Теперь Удильщик, Пашка и Мантейфель сидели в дремучем крыжовенном кусту далеко-далеко от того места, где они родились, и думали что же им делать. Они думали очень долго, обсуждали планы на будущее, спорили, подрались все вместе, потому что Мантейфель очень задирался, и, наконец, уснули, так ничего и не придумав. Наутро Удильщик отправился ловить рыбу на карьеры Никольского кирпичного завода, Пашка разыскал сухой, уютный, со множеством потайных ходов и выходов, а следовательно, безопасный подвал для жилья. Это был подвал небольшого домика, оставшегося от неведомых времен. Дом этот углом своим выходил на Пулковскую улицу, давая понять всем, что улица появилась здесь недавно, а он как стоял вкось, так стоять и будет, и поделать с этим ничего нельзя. Пашка обставил подвал разными вещами. С невероятными усилиями он затолкал туда старый матрас для сна, приспособил чурбак для точения когтей, прикатил с помойки электрический калорифер с круглым блестящим рефлектором для обогрева и, в какой-то степени, для освещения. Калорифер он починил, связав проволочкой оборванную спираль нагревателя, отыскал в подвале щиток с рубильниками и сумел нагреватель туда подключить.

Мантейфель за день успел передраться со всеми местными котами и тремя собаками, и убедил соседей, что связываться с ним опасно, и что лучше с ним дружить, чем наоборот. Хотя, победил он, конечно, не всех, и ухо у нег было разорвано. Еще Мантейфель познакомился с Вороной, которая летала везде и всюду и, разумеется, очень хорошо знала, что творится вокруг. (Еще через несколько дней Мантейфель записался в детскую библиотеку, куда сразу же записал еще и Пашку, который залег там под кадкой с китайской розой листать журналы «Юный техник» и оторвать его от этого занятия было сложно).

А вечером Удильщик вернулся под условленные кусты крыжовника с небольшим, но очень вкусным уловом. Пашка и Мантейфель с гордостью показали ему новое жилище, где они и поужинали, а потом все трое сладко заснули.

Так и наладилось кошачье житье-бытье. Удильщик ходил ловить бычков и карасей на карьер. У него теперь были не только лески и поплавки с крючками, но и ореховые удочки. Ворона, знавшая всё вокруг, рассказала, что рыбу можно ловить еще и на канале. Канал был совсем недалеко от их подвала, надо было только перейти через шоссе. А там, за заброшенным фруктовым садом и большими дубами, зеленой бухтой вдавался в берег затон, где среди ряски и стрелолиста доживала свой век подводная лодка «щука», и, вылезая мокрыми плицами на песок, отдыхал колесный пароход «Максим Горький», под самым бортом которого клевали такие окуни и ерши, что лучше и желать нельзя.

Мантейфель и Пашка много времени проводили в детской библиотеке. Добрая библиотекарша Мария Фроловна, самое имя которой нежным мурлыканием ласкало кошачьи уши, давая читать удивительно интересные книги, нет-нет, да и наливала им в блюдечко молока из треугольного пакета.

Результатом Пашкиных походов в библиотеку и по помойкам, явился детекторный радиоприемник.

Детекторный радиоприемник он долго собирал и паял. Пашка что-то настраивал, менял, налаживал, Мантейфель и Удильщик посмеивались над ним, но в результате приемник заработал, и стало можно слушать музыку и даже узнавать прогноз погоды на следующий день.

Конечно, не все у котят шло гладко. Иногда переставали клевать даже бычки в пруду, иногда Пашка, пропахший канифолью, расстраивался, что не удается сделать кипятильник для приготовления ухи, а Мантейфель, в очередной раз начитавшийся «Рассказов натуралиста», разводил в клетке джунгарских мышек, при этом наотрез отказывался их кормить, поить, я тем более, убирать за ними. Но, в целом, лето прошло хорошо, весело и даже счастливо. Беды начались осенью, с наступлением холодов.

ГЛАВА 3 ХОЛОДА

— Например, сеноставки заготавливают на зиму траву, — говорил Рыжий Мантейфель, глядя в свою любимую книгу, открытую на третьей странице.

— Сеноставки — это что, кошки такие травоядные? — мрачно интересовался Удильщик. Вода в прудах и на канале замерзла, каждое утро Удильщик приходил туда по хрустящей от мороза траве, еще не покрытой снегом. Но хождения его были напрасны. Пробить лед он не мог. Есть стало нечего.

— Надо ограбить сельпо около колокольни, — не унимался Мантейфель. В бревенчатом доме рядом с уцелевшей колокольней располагался единственный в округе продуктовый магазин. К нему вела узкая деревянная мостовая, поднимавшаяся в горку.

— Магазин закрыт на учет — это раз, — резко сказал Удильщик, — чужого брать нельзя — это два, говорят, что в сельпо всё уже и без нас съели гигантские тигровые крысы. Это три.

— У меня есть мысль! — сказал Мантейфель, — мы съедим джунгарских мышей.

— Людоед, — огрызнулся Удильщик, — твоих мышей я выпустил, их стало нечем кормить.

Мантейфель зашипел и бросился на старшего брата, но Пашка поймал его за заднюю лапу, и драка не состоялась.

Котята перестали теперь бывать в библиотеке. У доброй библиотекарши Марии Фроловны разболелись старые суставы, и она не ходила на работу. Некому теперь было наливать котятам молока.

В довершение всех бед, бесследно исчез Пашка. Он отправился вытащить несколько деталей из телевизора «КВН», найденного им где-то во дворах, и не вернулся. Пашку искали непрерывно, Ворона летала кругом, заглядывая во все щели, но Пашка сгинул, как будто его и не было.

Страдающий от голода задира-интеллектуал Мантейфель разыскал мерзлые ягоды на облетевшем кусте и испытал их на себе. Испытания прошли неудачно. Горячий как утюг, в беспамятстве, он лежал теперь на матрасе в подвале и часто-часто дышал.

— Ух ты, — сказала Ворона, зайдя в подвал. Она посмотрела минуту, как Удильщик меняет мокрую тряпку на голове Мантейфеля, и вылетела на улицу. Ворона вихрем проносилась мимо балконов домов, перелетала через крыши, делала бешеные виражи, ее длинные маховые перья гудели. Ворона летала, зорко что-то высматривая, но не очень разбирая дорогу. Она сшибала ветки деревьев и пугала голубей, которые шарахались от нее в воздухе. Потом она перевернулась на спину, небо и земля поменялись местами, ворона взмахнула крыльями еще раз, даже зажмурилась от сладкого ужаса, и удачно села, проскользив лапами по балконным перилам, как фигурист на льду в конце выступления.

На балконе, на веревочке висели шерстяные носки. Несмотря на мороз, носки высохли, видимо, висели они долго. Мощным ударом клюва Ворона сбила прищепку, слету схватила носок и пулей полетела назад в подвал.

— Заталкивай его в носок, — сказала Ворона Удильщику, — у меня есть знакомый врач, отнесу Мантейфеля к нему.

Ровно через две минуты в кабинет Никифора Станиславовича Рунт-Шталевского постучали.

— Войдите! — отозвался доктор Рунт-Шталевский. Никто не вошел, но стук повторился. Доктор надел очки и увидел за окном Ворону с раздувшимся вязаным носком.

— Влетите! — сказал доктор и открыл фрамугу.

— Вот, — сказала Ворона, — ягодками отравился, подохнуть может.

— Так-так, очень хорошо, — сказал Никифор Станиславович.

— Вы, Леночка, — сказал он своей медсестре, — проверьте пока, хорошо ли срослось крыло, которое мы с вами давным-давно лечили нашей Вороне, а я вот займусь млекопитающим. Так- так… очень интересно. Небольшая интоксикация. Очень, очень хорошо…

Доктор надел марлевую маску. Звякнул стеклом и сталью стерильный шприц, запахло спиртом, эфиром, а потом и нашатырем, потому что храбрая Ворона потеряла сознание. Она смертельно боялась медицинских процедур.

Через два часа стало ясно, что жизнь Мантейфеля вне опасности. Котенок лежал на кушетке, на белоснежной простыне, укрытый хирургической ватой, и тихонечко сопел во сне. Медсестра Леночка вскипятила воду в автоклаве и заварила чай. Измученный спасенный котенок спал. Никифор Станиславович, Леночка и Ворона пили чай; и Ворона рассказывала про котят, про трудное начало зимы и про то, что радиолюбитель и светлая голова Пашка — обладатель часов — потерялся.

Доктор Рунт-Шталевский слушал внимательно, а когда пришло время расставаться, вместе с Мантейфелем положил в носок пачку печенья и рецепты, по которым можно было бесплатно получить в аптечном киоске самые съедобные и питательные лекарства.

— Жив? — прокричал уставший от неизвестности и ожидания Удильщик, когда Ворона втащила тяжелый носок в подвал.

— Как новый.

— Тогда вытаскивай пациента… О! Да тут еда! И ты, Ворона, немедленно возвращаешь украденный носок. Потому что чужого брать нельзя, — сказал педант Удильщик.

«Только что чуть не лишился последнего брата, а переживает из-за какой-то ерунды!» — думала Ворона, приспосабливая носок на первый попавшийся балкон, на котором обнаружила сохнущее белье и среди прочего два носка, очень похожие на тот, который она похитила.

ГЛАВА 4 ПРОДАВЕЦ ЗАКЛИНАНИЙ

Утром следующего дня товарищ Мездряков понял, что болен и вызвал по телефону врача на дом. У товарища Мездрякова было две ноги. И у него было ровно два шерстяных носка. В чем он был совершенно уверен, пока утром он не посмотрел на термометр, чтобы узнать, холодно ли на улице. Взгляд его случайно скользнул по бельевой веревке на балконе, в сознании товарища Мездрякова что-то щелкнуло и остановилось: три абсолютно одинаковых носка висели за ясным оконным стеклом, и легкий иней достоверности покрывал их жесткую шерсть. Мездряков опустил взгляд и сосчитал холодеющие от ужаса ступни: раз, два. Потом носки. Потом он вызвал врача. Врач пришел во второй половине дня.

— Заходите, доктор, побыстрее. Прошу вас. У меня, знаете ли, кот. Убежать все время норовит. Я скорняком тут… это… работаю. В ателье. Вот, котенка колбасой приманил. Конечно, кошачий мех не очень-то. Но у этого расцветка красивая. А я люблю, чтобы красиво было. А пока пусть подрастет немного.

Товарищ Мездряков жаловался на свою нетвердую психику, показывал на примере спичек, сколько у него ног и сколько носков, а доктор Никифор Станиславович Рунт-Шталевский, кажется, слушал его рассеянно и все глядел на кота с часами на лапе. Выписывая рецепт, ошибся, скатал из рецепта шарик и бросил котенку: на, мол, поиграй. Котенок быстро загнал рецепт под шкаф, полез за ним, да так там и остался.

— Что пропишите, доктор? — поинтересовался Мездряков.

«Стрихнину бы тебе прописать», — подумал Никифор Станиславович и сказал:

— Тинктура валерианы, пустырник, бром. И клизмы. Клизмы обязательно, — не удержался Шталевский, — клизмы непременно четыре раза в день.

— Спасибо! Дверь, дверь осторожнее, чтобы не сбежал.

В прихожей товарищ Мездряков протянул на прощание доктору пухлую белую руку, но неуклюжий подслеповатый доктор что-то замешкался с пряжкой портфеля, руки не заметил и поспешил уйти. И если бы Мездрякову пришла фантазия узнать, куда направился доктор, он с удивлением обнаружил бы, что Никифор Станиславович пошел в сторону дома, угол которого так хорошо знаком был жителям Пулковской улицы, и скрылся в подвале.

Этот день стал праздником для Пашки, попавшего в плен к жуткому скорняку. Развернув под шкафом рецепт, он прочитал: «Пашка, держись! Ворона, Удильщик и Мантейфель помогут тебе сегодня вечером». Стояла подпись и личная круглая печать «Доктор Никифор Станиславович Рунт-Шталевский».

Вечером, возвращаясь с работы, Александр Андреевич Дмитриев захотел купить в киоске возле метро пачку мороженого. Купив мороженое, Александр Андреевич подобрел душой и надел очки, чтобы лучше разглядеть темное ночное небо и снежинки, пролетающие в свете фонаря. Подняв голову кверху, он увидел, что на крыше киоска с мороженым сидит, свесив ноги, вредного вида старичок. Старичок скосил сверху вниз на Александра Андреевича мутные глазки и прокричал:

— Заклинания! Заклинания! Продаю заклинания!

Александр Андреевич удивился так сильно, что вступил со стариком в разговор. Оказалось, что можно купить заклинания на любые случаи, по доступной, хотя и не маленькой цене.

— А вот я лично для вас напишу сейчас лучшее сильнейшее заклинание, — старик вытащил из кармана обрывок газеты и тупым карандашом накарябал на нем несколько строк. Немного смущаясь, Александр Андреевич совершил сделку с продавцом заклинаний, и дальнейший путь свой от метро до дому проделал пеша, размышляя на ходу о том и о сем.

Дома, на кухне, вернувшегося с работы Александра Андреевича встретил ворчливый холодильник.

Характер холодильника портился с годами. Холодильник сразу заметил принесенное хозяином мороженое и стал думать, что тот сейчас полезет к нему внутрь, напустит тепла, словом, помешает созерцать его прекрасный внутренний мир. «Ему в голову не приходит, — думал холодильник про своего хозяина, — что надо вытащить у меня из морозилки замороженные болгарские сливы, чтобы они не напоминали мне о летней жаре». Александр Андреевич бросил рассеянный взгляд на ворчавший в углу холодильник и стал протирать запотевшие стекла очков. Он развернул смятый клочок бумаги и, стоя прямо под лампой, прочитал вслух непонятные слова. Лампочка над его головой зажужжала, стала светить ярче и ярче, и погасла. Наступила темнота. Электричество отключилось во всем подъезде.

Оказавшиеся в темноте жильцы начали открывать двери квартир, стали выходить на лестницу со свечками и фонариками, и спрашивать друг у друга что случилось. Кто-то звонил диспетчеру, вызывал электрика. Выяснилось, что электрик придет не скоро, потому что занят в другом месте.

Под покровом темноты у соседа с четвертого этажа удрал кот, и теперь этот сосед в тапочках на босу ногу бегал вверх и вниз, прикрывая ладонью огонек свечи, и кричал: «Кис-кис-кис! Мурзик, Мурзик!» Однако же в результате необыкновенного способа лечения нервного расстройства, товарищ Мездряков (а это был, разумеется, он) очень подружился с унитазом и, будучи не в силах расстаться с ним на сколько-нибудь значительное время, принужден был спешно удалиться восвояси, смирившись с потерей ценного мехового кота.

Александр Андреевич вернулся к себе, разыскал в недрах буфета свечу, и когда кухня осветилась живым оранжевым огоньком, обнаружил, что соседский кот Мурзик сидит на стуле.

— Добрый вечер, — сказал кот, — вы не возражаете, если я немного побуду у вас в гостях?

— Конечно, конечно, — отозвался обрадованный Александр Андреевич.

«Только этого кота мне напоследок и не хватало», — мрачно подумал холодильник. Как только отключилось электричество, холодильник решил, что он умирает, и поэтому находился в самом отличном мрачнейшем настроении. То обстоятельство, что вместе с ним погибнут противные летние болгарские сливы в морозилке, и то, что на дворе была зима, и последнее, что он, холодильник, увидит в своей жизни, будет заснеженный двор, довершало прекрасную картину его гибели. Все шло так замечательно, а тут, вдруг, кот.

— Послушайте, Мурзик, — спросил Александр Андреевич, — а как вы относитесь к мороженому за сорок восемь со сливами?

— Замечательно, — живо откликнулся кот, — должно быть это очень вкусно. Только с именем моим произошло небольшое недоразумение. Вообще-то меня Пашкой зовут.

— Ничего, Павел. Буду звать вас Павлом. Мое настоящее имя тоже не Александр Андреевич, но так уж складывается моя жизнь… Да что об этом говорить! — и он полез в холодильник за сливами.

Александр Андреевич давно поменял фамилию и имя-отчество и почти забыл, как его звали раньше. Он работал в секретном космическом институте и занимался самыми разными интересными вещами, от теоретической физики до расчета траекторий полетов космических ракет. И весь он был засекреченный. И настоящее имя его было засекречено. И когда его родные уехали в дальние края, он остался. Куда же поедешь с такими секретами? И осталась у него теперь на подоконнике выгоревшая неваляшка и старая немецкая кукла, на память о его любимой племяннице.

Александр Андреевич и Пашка сидели и ели мороженое со сливами. Вспоминали лето, Пашка рассказывал про братьев, про Ворону. Холодильник молча свирепел в углу, ощущая под собой лужу талой воды.

— О! Заклинание! — сказал котенок, указывая ложечкой на бумажку на столе, — знаете, Александр Андреевич, этот продавец заклинаний — просто шарлатан. Я тоже как-то раз попался. Хотел превратиться в орла. Я очень Вороне завидовал по малолетству и недомыслию. Смешно, конечно, но это правда. Как видите, не помогло… Чего захотелось вам, не спрашиваю. У всех у нас свои какие-нибудь сложности, беды, — Пашка прицелился и отправил заклинание в помойное ведро.

— Вы не сердитесь, Александр Андреевич, но мне бы улизнуть от вас незаметно, а то, я так думаю, мои эдисоны с минуту на минуту свет опять включат. А я очень не хочу попадаться на глаза товарищу Мездрякову.

— Чем это вы так насолили Мездрякову, что не хотите с ним видеться? — заинтересованно спросил Александр Андреевич, почему-то не любивший своего соседа с четвертого этажа.

— К сожалению, ничем я ему не насолил, — Пашка помолчал, а потом выпалил: Пошел я за радиолампами. Выкинули старый телевизор, вот я и пошел его разбирать. А этот гад с колбасой: киса, киса! Мерзавец! Он шапку хотел из меня сделать.

— Какое подлое двуногое этот Мездряков! — отозвался Александр Андреевич и вдруг спросил: Павел, а зачем вам понадобились радиолампы?

— Да приемник я сделал. Простой детекторный приемник. Он у меня «Маяк» ловит. И если катушку поменять, то в сантиметровом диапазоне какие-то сигналы странные с периодичностью 9 часов 40 минут и 30 секунд. Но очень слабенько, неразборчиво, не слышно почти ничего. То есть помехи там накладываются с такой периодичностью. Любопытство меня разобрало. Вот я и хотел антенну нормальную натянуть, деталей всяких набрать, то-сё. Конденсатор мне еще нужен был… Сгубила меня колбаса.

— А знаете что, Павел? 9 часов 40 минут 30 секунд — это время обращения Юпитера вокруг своей оси. Во как!

У Пашки широко открылись и заблестели глаза, отражая мерцающий желтый огонек свечки.

— Александр Андреевич, а вы астроном? — спросил Пашка.

— Нет, я, скорее, физик, но астрономия входит в круг моих интересов.

— Александр Андреевич, а можно я к вам еще раз приду? Это для меня очень важно! И интересно!

— Можно?

— Разумеется, Павел! Буду очень рад! И ребят своих приводите. Жаль, сейчас вам нельзя тут долго оставаться. Раньше тоже, конечно, бывало, ради науки на костер шли. Но чтобы на шапку… Подлец все-таки Мездряков. Я выгляну на лестницу, посмотрю, нет ли этого хмыря болотного. А вы приходите, каждый вечер в девятнадцать тридцать я буду стоять у подъезда, чтобы Мездряков вас не тронул.

Александр Андреевич приоткрыл входную дверь и прислушался:

— Опасность миновала, — сказал он голосом Левитана, — ну, Павел, бегите!

— Спасибо! До свидания! — сказал Пашка и исчез в темноте лестничной площадки.

Через минуту свет снова зажегся. Холодильник забурчал, возвращаясь к жизни и сердясь на яркую лампочку.

«Какой замечательный кот этот Павел», — подумал Александр Андреевич, взял со стола пустую пачку из-под мороженого и бросил ее в помойное ведро. Ведро вспыхнуло голубым светом и грохнуло так, что зазвенели стекла.

— Шарр-латан, шаррр-латан, шарррр-латан! — пропел Александр Андреевич и отправился умываться и чистить зубы пастой «поморин».

ГЛАВА 5 ТАЙНЫ ЮПИТЕРА

На следующий день товарищ Мездряков снова вызвал врача. Когда доктор Рунт-Шталевский переступил его порог, то сначала решил было, что Мездряков неосторожно побрился нетвердою рукой. Но приглядевшись, Никифор Станиславович заметил, что изодрана не только левая щека пациента, его подбородок и шея, но еще и уши и нос, бритьем которых может похвастать далеко не каждый, даже очень волосатый человек.

— Выбежал я, знаете ли, на минуточку, — сказал товарищ Мездряков и невольно поглядел на дверь уборной, — в аптеку выбежал, а тут с дерева — кот! Рыжий такой. Прямо на голову!

«Нетрудно догадаться, что прыжок исполнил Мантейфель. Как мастерски он его отделал!» — с восхищением подумал Никифор Станиславович, доставая из портфеля бутыль перекиси водорода.

С тех пор Мездряков стал уже не опасен для котят, потому что стал бояться кошек так сильно, как, наверное, их боится не всякая мышь. Теперь братья вместе с Вороной чуть ли не каждый вечер приходили в гости к Александру Андреевичу, а иногда Александр Андреевич приходил к котятам в подвал. Их встречи были не просто приятным общением друзей, они вместе собирали высокочувствительный приемник, чтобы попытаться лучше понять странные сигналы, впервые услышанные Пашкой в наушниках его детектора.

Пашка и Рыжий Мантейфель с удовольствием копались в книжках Александра Андреевича, обнаруживая такие интересные вещи, о которых они и не догадывались, лежа под китайской розой в детской библиотеке на Пулковской. Удильщик же больше хлопотал по хозяйству, много времени проводил на кухне Александра Андреевича у плиты; сдвинув фуражку на затылок, он гремел кастрюлями и сковородками, напевал что-то из «Кавказской пленницы», мурлыкал и готовил необыкновенно вкусно. А иногда он запрыгивал на холодильник и сидел, подолгу глядя в окно. Как ни странно, холодильник смирился с Удильщиком и даже симпатизировал ему.

Миновало недели две. Александр Андреевич и котята с помощью Вороны, растянули между крышами соседних домов антенну из медной многожильной проволоки, закрепили ее на изоляторах, и протянули в подвал. В подвале уже был готов радиоприемник. Он состоял из нескольких панелей с лампами, трансформаторами, зелененькими сопротивлениями и серенькими конденсаторами. Панели отдельно друг от друга были расставлены где попало и соединялись между собой легкомысленными проводками. Динамики лежали в уголке в коробке из-под торта «Полет».

Котята, Александр Андреевич и Ворона, озябшие, отряхивающиеся от снега, спустились в подвал.

— Ну что? По бутербродику? — спросил Удильщик.

— Нет! Нет! — закричала Ворона, — включаем скорее.

Пашка воткнул штепсель; в лампах, медленно разгораясь, засветились слабые огоньки, в коробке «Полет» зашипело и, вдруг, запели соловьиные трели позывных радио Ватикана. Пашка стал крутить настройку частоты. «Пиии-и — уу-ить!» — сказала коробка и разразилась цепочкой морзянки. «В эфире русская служба Би-Би-Си…Пииуу-фьють…» Тирольская песня, как сквозь сон, еле слышно, над сказочными белыми Альпами. «Зекс унд цванцихь…» — откуда-то. «Пи-ууууу, быр-быр-быр, дррррр-р, фиии-ууууу… севернее Сайгона стратегические… фиууу-фиу-бууууууууу… шестого флота… пиу-у.» Робертино Лоретти, «пи-ууу», какая-то галиматья, гавайская гитара, «пи-ууу», галиматья, «пи-ууу», Робертино Лоретти, «пи-у», галиматья.

— Вот они! Слышите? Это они, — Пашка указал лапой в сторону коробки из-под торта.

— Отдаленно напоминает датский или шведский, — сказал Александр Андреевич.

Мантейфель и Ворона разочарованно переглянулись. Удильщик снял фуражку. Он лежал вытянувшись на матрасе и разминал лапы, он показывал два пальца правой лапы, два раза две растопыренные пятерни и три пальца правой.

— Это ни датский, ни норвежский. Нет ни одного индоевропейского корня. Не китайский, не фарси…

— Конечно, это не фарси, — отозвался Удильщик, перестав разминать лапы, — это диалектный космический жаргон гефардов.

— С чего ты взял? — вся компания уставилась на Удильщика с подозрением.

— Может за Никифор Станиславичем слетать? — поинтересовалась Ворона.

— Ребята, вы чего? Всё очень просто! — Удильщик показал лапами: два, двадцать, три, — вот и всё!

Подставляем коэффициенты 2, 20, 3 в лингвистический алгоритм Мельчука-Апресяна…

— Ух ты! — изумился Александр Андреевич.

— Это вы о чем толкуете? Объясните дураку! — встрял Мантейфель.

— Да просто всё! Как дважды два, — сказал Удильщик, — у нас есть текст оригинала. Из него надо сделать текст перевода. Перегоняем текст оригинала в семантическое представление, а уже оттуда переводим. Текст — смысл — снова текст. Примерно так. Ключик: два, двадцать, три. В сущности, это напоминает бином Ньютона. Или треугольник Паскаля.

— Как же вы всё это просчитываете? Чтобы все это просчитать нужно несколько часов машинного времени.

— Не знаю, в уме просчитывается легко. Два, двадцать, три. Вот: «Пятая планета от звезды. Захвачены силой притяжения пятой планеты от звезды. Навигационные системы обросли космическими ракушками и не действуют. Высота орбиты пять тысяч километров. Угол орбитального склонения к экватору три градуса. Терпим бедствие. Вхождение в плотные слои атмосферы планируется через восемь тысяч часов».

— Прости, Удильщик, сказала Ворона, я думала, ты только и умеешь что рыбу ловить.

— Ловля рыбы дает много свободного времени и не мешает работе ума, — ответил Удильщик и нахлобучил фуражку на самый нос.

— Как мы и предполагали. Пятая планета — это как раз Юпитер. Сильное природное радио-магнитное излучение из одной из областей планеты создает помехи и глушит сигнал SOS гефардов с периодичностью 9 часов 40 минут 30 секунд. И их не должно быть слышно, когда корабль гефардов оказывается на противоположной от нас стороне Юпитера.

— Снова они, — сказал Удильщик, — всем кораблям, находящимся в секторе 26–10. Терпим бедствие. Мы — крейсер поиска гефардийской жжжжжжжжж… падение произойдет через 8 тысяч часов жжжжжж.

— «Жжжжжж» не переводится? — спросил Мантейфель.

— Нельзя же так, — отозвалась Ворона, — там гефарды влипли, а ты издеваешься.

— А им от этого хуже не станет, — огрызнулся Мантейфель и обиделся.

— Всё, — сказал Удильщик, — они ушли в тень Юпитера. Едим бутерброды.

— Я знаю, что надо делать, — заявил Мантейфель, пытаясь разглядеть Ворону через тончайший ломтик ветчины, как пытаются смотреть дети на солнечное затмение сквозь закопченное стеклышко, когда похищение спичек и копчение стекла на вонючем пластмассовом пламени становится значительно интереснее самого непонятного и страшного затмения. Мантейфель проел в ветчине дырку и смог теперь любоваться Вороной непосредственно.

— Как ветчина разделяет друзей, — торжественно продолжал он, — так просторы космоса отделяют нас от застрявших братьев по разуму. Предлагаю поехать в Казахстан, угнать там ракету и спасти гефардов!

— У Мантейфеля было трудное детство, — пояснила Ворона Александру Андреевичу, — и зачатки воровских наклонностей…

— Полноте! Будет вам уже, — отозвался Пашка, — нужно сообщить в какой-нибудь научный институт, они смогут помочь.

— Они не смогут помочь. Если сейчас запустить с Земли космический корабль, то он будет лететь до Юпитера несколько лет. А восемь тысяч часов, на которые мы можем рассчитывать — это меньше года, месяцев одиннадцать, если не ошибаюсь. Мы не имеем сейчас средств доставки, которые могли бы нам быть полезны. Самое простое, это сделать базу на Луне, наладить туда регулярные рейсы, накопить на Луне несметное количество гептила и жидкого кислорода. На этой лунной базе собрать ракету очень большого размера и стартовать на ней к Юпитеру. Но даже если бы мы с вами сидели сейчас не в подвале, а в КБ Королева, всё равно такой план представлялся бы маловероятным, – Александр Андреевич замолчал, и стало слышно слабое шуршание в динамиках радиоприемника. Вероятно, это шуршала тишина между Землей и Юпитером.

— Друзья, — сказал Удильщик, глядя в одну точку на потолке, — предлагаю встретиться через два дня, в воскресенье. Мне необходимо еще кое-что обдумать, но, полагаю, двух дней хватит. Ворону я попрошу любезно пригласить на нашу встречу доктора Рунт-Шталевского. Никифор Станиславович спас Мантейфеля, нашел Пашку, помог с отключением электричества и тем самым обеспечил успех операции по спасению Пашки. Вполне вероятно, что он сможет быть полезен и при спасении гефардов.

— Ты думаешь, что их можно спасти? — спросил Пашка брата.

— Их можно попытаться спасти, — ответил Удильщик и от дальнейшего разговора уклонился.

ГЛАВА 6 УЧЕНЫЙ СОВЕТ

— Знаете ли вы, почему не портятся продукты в холодильнике? — начал свою речь Удильщик, совмещая научный доклад с плотным завтраком.

— Так вот, — продолжил он, — продукты во включенном холодильнике не портятся, потому что холодильник экранирует время. Время в хорошем холодильнике почти не течет, вот продукты и не портятся. Пашечка, одолжи твои часы для эксперимента.

Пашка снял с лапы часы «Победа» и протянул их брату. Удильщик взял Пашкины часы, прикусив зубами бутерброд с маслом и плавленым сыром, поверх которого был приделан кусок колбасы. Он взял часы и быстренько положил их в морозилку. Мысли самого холодильника при этом смешались, потом пошли скачками и затерялись внизу, в эмалевом ящике с синей надписью «фрукты».

— Холодильники вообще очень таинственные предметы, — сообщил Удильщик, кусая бутерброд, расставаться с которым не желал ни на минуту, — мы даже не знаем, гаснет ли в холодильнике свет, когда закрывается дверца.

— Удильщик, — сказал Пашка, — не тяни кота за хвост. Ты собрал нас, чтобы рассказать что-то, имеющее отношение к спасению гефардов, которые не могут покинуть юпитерианскую орбиту.

— Да-да, — пробурчал Удильщик, проглатывая остатки бутерброда, — представляется технически неправдоподобным сделать такую ракету, которая смогла бы вывести в космос большое количество горючего и окислителя. Вместе с тем, решить эту задачу необходимо, чтобы не лететь к Юпитеру несколько лет, а сделать это в разумные сроки и вернуться на Землю месяца через два после старта. Самая большая проблема с которой мы сталкиваемся — это проблема преодоления земного притяжения. Теория относительности Эйнштейна утверждает, что время замедляется вблизи массивных тел. Думаю, — сказал Удильщик, — что так оно и есть. Во всяком случае, время искажается в сторону замедления. Это приводит к тому, что предметы, — Удильщик взял кусочек колбасы, и положил его в воздухе, колбаса упала, и он поймал ее зубами налету, — это приводит к тому, что предметы притягиваются.

— Точно, — сказала Ворона, — колбаса притягивается Удильщиком.

— Вы видели, — невозмутимо продолжил Удильщик, — что колбаса двигалась с ускорением a = l / t / t, пока я ей не помешал.

— Короче, Склифосовский, — сказал Пашка, — ты решил нас избавить от ускорения свободного падения или от колбасы?

— От ускорения. Вот смотрите, — он открыл холодильник, залез лапой в морозилку и достал часы, — ура! Они остановились! Самые смелые мои догадки подтвердились. Итак, вторая часть эксперимента!

Удильщик развернул небольшой кулёк, который принес с собой. В кульке оказалась плоская батарейка, кусок пластмассы яблочно-зеленого цвета с приделанными к нему резисторами и конденсаторами. Довершал композицию шестидюймовый гвоздь, обмотанный красной монтажной проволокой.

— Это деформатор вектора времени в сторону ускорения, — сообщил Удильщик, — сейчас я с этой штуковиной залезу в холодильник…

— И уничтожу все запасы колбасы, — догадался Пашка.

— А ты, Пашка, попробуешь холодильник приподнять, — Удильщик влез на решетчатую полку рядом с банкой сгущенки и захлопнулся изнутри так быстро, что никто не успел ему ничего сказать.

Пашка дернул за ручку дверцы холодильника, чтобы вытащить оттуда брата, холодильник на удивление легко дернулся, подскочил и, мелодически урча, поплыл по воздуху, медленно поворачиваясь. Холодильник летел, как мыльный пузырь. Точнее, как воздушный шарик с ниточкой.

Только вместо ниточки он волочил за собой черный электрический шнур, с налипшей на него пылью и старыми спичками. Длинный провод натянулся, штепсель выдернулся из розетки, и холодильник с высоты полутора метров обрушился на пол. Шум получился большой. Всеобщий буйный восторг был равносилен разгрому на кухне Александра Андреевича.

Удильщика, облитого сгущенкой, извлекли наружу, доктор Рунт-Шталевский подбрасывал его к потолку, все орали «Ура», а Александр Андреевич смеялся от счастья. Такого не ожидал никто. Опыт Удильщика удался блестяще, дорога в космос была открыта.

Холодильник лежал на боку, отчетливо понимая, что спокойная жизнь его закончилась, и будущее, полное неожиданностей и тайн, уже наступило. Он слушал вполуха рассуждения Никифора Станиславовича об опасном излучении некоторых областей Юпитера, о защитных скафандрах, светофильтрах, о правилах поведения в невесомости, еще что-то о зеленых водорослях, хлорофилле и кислороде, о витаминах и консервах с тушенкой. Про тушенку холодильник понял почти всё.

Итак, решено было, что полетят Ворона, Удильщик, Пашка и Мантейфель. Александр Андреевич и Никифор Станиславович оставались на Земле, потому что, если бы они даже взяли отпуск на 24 рабочих дня, все равно вряд ли успели бы вернуться назад за это время. К тому же они не захотели бросать свое дело, рассчитывая, что котята с вороной и так справятся. И запасы пищи и кислорода, необходимые в дороге четверым маленьким путешественникам не шли ни в какое сравнение с тем, что потребовалось бы двум взрослым людям.

Они просидели до позднего вечера, рисуя на больших ватманских листах будущую ракету, фреоновый испаритель, который надо было нарастить на уже имеющийся у холодильника, основной реактивный двигатель, рулевые двигатели и стабилизаторы. Отдельно вычерчивалась система навигации и связи, люки, компрессионные камеры, теплоизоляция, электрическая печка и всяческие бесконечные мелочи, без которых жизнь в космосе невозможна. Время от времени Александр Андреевич вглядывался в логарифмическую линейку и пел голосом Любови Орловой:

Mary, Mary, чу-де-са! Mary едет в не-бе-са! —

а когда дело доходило до «How do you do? How do you do? Из пушки в небо прямо уйду!» — у Пашки делалась истерика, и он рыдал от смеха.

К вечеру следующего дня, холодильник был перенесен в подвал котят на Пулковскую улицу, был раздобыт сварочный аппарат, баллоны с кислородом, бочка солярки, стекловата, листы железа, бухты кабеля и прочие полезные штуковины.

Много дней, вечеров, а иногда и ночей котята, Ворона, Александр Андреевич и Никифор Станиславович трудились над постройкой ракеты. Они усердно работали, но главное было уже сделано: выдающееся открытие Удильщика в области природы гравитации давало возможность лететь в дальний космос, даже на крошечном реактивном двигателе с маленькой тягой. Надо было только хорошо собрать ракету. Вот они и собирали, привинчивали, прикручивали, приваривали.

Надували уже почти готовую ракету изнутри углекислым газом и проверяли ее герметичность, промазывая швы и соединения мыльной водой. Те места, где мыльная вода пузырилась, заново проходили электросваркой или ставили металлическую заплату. И почти все уже было готово, но они все что-то отлаживали, проверяли и перепроверяли. Уже залили в баки солярку и подсоединили баллоны с кислородом. И даже разместили в грузовых отсеках ящики с едой и бочки с водой. И все-таки раз за разом находилась какая-нибудь важная деталь, о которой они забыли, приходилось ее собирать, монтировать, зачастую внося в изначальную конструкцию летательного аппарата существенные изменения.

ГЛАВА 7 ВЗЛЁТ

Теперь уже трудно сказать за какой надобностью шел товарищ Мездряков поздним морозным вечером по Пулковской улице, скрипя по снегу валенками с галошами. Но, к несчастью, проходил он в тот поздний час мимо знаменитого дома, выдающегося углом на тротуар. И увидел бдительный Мездряков, что из подвального окошка, забитого досками, пробивается ослепительно голубой мигающий лучик электросварки. Мездряков сунул нос в щелочку и увидел в глубине подвала огромный агрегат похожий на бочку со шлангами и змеевиками внутри. «Ах вот оно что! – неопределенно подумал он, — безобразие. Надо позвонить куда следует». И, придя домой, Мездряков позвонил «куда следует» и вызвался сам быть проводником и участником поимки незаконных и подпольных производителей «известно чего». Брать преступников решено было тепленькими, до рассвета, в три часа утра, как в лучшие времена.

В 2 часа 55 минут участковый милиционер Остапенко подъехал на допотопном «газике» к углу Авангардной и Пулковской, где его уже дожидался закоченевший на холоде Мездряков. В душе милиционер Остапенко проклинал Мездрякова за то, что тот не дал ему выспаться, но ловить преступников Остапенко был обязан и сейчас надеялся, что удастся поймать их без хлопот, а потом можно будет лечь спать.

Машину они оставили вдалеке, чтобы шумом мотора не спугнуть злоумышленников, и пошли пешком. Подвальная дверь оказалась запертой изнутри, и проникнуть в подвал скрытно не представлялось никакой возможности. Милиционер постучал в дверь и произнес: «Откройте, милиция!» Мантейфель понял, что дело плохо и проснулся.

— Атас! — закричал Мантейфель, — тикаем!

Удильщик, Пашка и Ворона проснулись тоже. И тут все вместе они поняли, что дело не просто плохо, а очень плохо. Они построили огромную ракету в подвале, а над ними было два этажа, чердак и крыша с трубой.

— Подведем высокое напряжение от сварочного аппарата к двери. Тряханет милиционера разок, и дело с концом, — предложил Мантейфель и тут же вспомнил, что когда-то летом читал книжку про выпиливание лобзиком. Мантейфель схватил ножовку, коловорот и с невероятной быстротой устремился по вентиляционному коробу вверх, на первый этаж.

— Заводи мотор! — прокричал он из гулкой темноты, и сверху в подвал посыпался мусор и опилки.

Никакие канадские лесорубы на соревнованиях не пилили с такой скоростью, с какой выпиливал дыры в полу Мантейфель в ту ночь.

— Открывайте дверь! — снова сказал милиционер.

— Открывайте немедленно, — вякнул товарищ Мездряков и грозно топнул валенком с галошей. В ответ на это из подвала раздался тихий свист. Что-то тихонечко-тихонечко посвистело и почти умолкло. А потом раздался слабый шорох. Шуршание через минуту-другую окрепло, и из-под двери подуло как бы теплым ветерком. Потянуло сладким запахом солярки. Шуршание постепенно окрепло, наливаясь силой. Звук становился все громче и громче, звук поменял тональность и перешел в вой. Мездряков попятился, и милиционер Остапенко понял, что и ему следует немного отойти в сторонку.

Оглушительный вой стал отдавать в хрипоту, превратился в грохот, утоптанный снег под ногами Мездрякова и Остапенки затрясся, подвальную дверь сорвало с петель, и наружу хлынули потоки пламени в клубах черного дыма. Изо всех подвальных окошек струями вырывался бушующий огонь, дом гудел и содрогался, с крыши падали целые сугробы снега. Показалось, что бешенство пламени стало немного затихать, но тут раздался звон стекол: это окна на первом этаже вылетели все разом – ракетные сопла поднялись до уровня пола первого этажа, весь первый этаж вспыхнул, огонь выжег весь первый этаж за три секунды.

В это время Пашка втягивал с чердака в открытый люк Мантейфеля, потому что нос ракеты уже достиг крыши дома. Грохнули стекла на втором этаже, вспыхнули оконные рамы, и тут шиферную крышу дома изогнуло пузырем, листы кровли вспухли волной и развалились. В зареве появился острый нос ракеты, цилиндрический огромный фюзеляж и стабилизаторы. Ракета вышла вся, она висела над Авангардной улицей, озаряя город светом, набирая скорость, поднимаясь все выше и выше. Через минуту она достигла низких облаков, рев двигателей стал слабее, облака осветились изнутри, минут через пять их свечение ослабло и исчезло совсем.

Дом горел, трещали головешки, гибли шкафы, набитые папками с ненужными старыми бумагами. В окнах соседних домов стали появляться разбуженные люди, в недоумении глядевшие на зарево пожара.

— Пук! И всё в голубом тумане, — сказал Остапенко.

— Этого я так не оставлю! — прокричал Мездряков, оглохший от рева ракетных двигателей.

— Не оставьте, не оставьте, — посоветовал опытный участковый, — расскажите кому-нибудь, что самогонный аппарат стартовал в космос. Уверяю, вас выслушают очень внимательно. А потом я лично принесу вам в сумасшедший дом кило апельсинов, — милиционер Остапенко козырнул и отправился к машине вызывать по рации пожарную команду. Пожар потушили быстро, но огромное количество ненужных документов сгорело.

Когда утром по дороге на работу Александр Андреевич решил заскочить проведать котят, он увидел сгоревший дом с почерневшими стенами, покрытыми коркой грязного льда. Александр Андреевич очень волновался пока ехал на работу от «Водного стадиона» до «Маяковской», волновался, когда шел по Большой Садовой, волновался, когда здоровался с дневальным около бюро пропусков.

Словом, он очень волновался. Александр Андреевич зашел в свой рабочий кабинет, включил приемник, и перестал волноваться, потому что на условленной волне услышал голос Пашки и радостное карканье. Котята и Ворона в это время пролетали мимо Луны. Герою Мантейфелю лечили мозоли на обеих передних лапах, натертых пилой. Удильщик распевал по-гефардски «в лесу родилась елочка». Все у них было хорошо. Ракета ушла со стапелей почти готовая к полету, а некоторые недоработки можно было устранить в пути.

Вечером Никифор Станиславович пришел к Александру Андреевичу. Они праздновали удачное начало экспедиции, болтали о науке, дурачились. Пили чай с вареньем, и доктор Рунт-Шталевский сидел на том самом месте, где некогда стоял холодильник. Потом Александр Андреевич достал гитару.

— Он начал робко с ноты «до»? — спросил Шталевский, и они спели «В Москву вернемся непременно», после чего помолчали, потому что ракета находилась очень далеко, на пути к орбите Марса, а оттуда еще лететь и лететь. А радиосвязь закончилась, и надо ждать часов пять, когда они опять войдут в зону уверенного приема. В результате было решено, что утро вечера мудренее, они спели «Джонни, где твоя винтовка?» и разошлись спать.

ГЛАВА 8 ПУТЬ К ЮПИТЕРУ

Полет проходил неплохо. Дизельный генератор, холодильник, темпоральный ускоритель и двигатели работали замечательно. Главное что не было завершено к моменту старта — часть теплоизоляции в дальнем углу. Теперь этот угол промерз, из него тянуло холодом, и Ворона законопачивала его всем, чем только можно. Через несколько часов результат был достигнут, и весь экипаж смог насладиться поэтическим созерцанием Луны, вблизи которой они пролетали, и бросить прощальный взгляд на Землю. Ракета продолжала набирать скорость, и Пашка с Удильщиком всерьез занялись вычислением курса, используя карты и таблицы движения планет, составленные Александром Андреевичем. И если сначала, вблизи Земли им было важно просто миновать пояса ван Аллена, то теперь котятам предстояло выбрать кратчайшую дорогу к Юпитеру. Пашка долго орудовал логарифмической линейкой, транспортиром и измерителем. Удильщик считал в уме, изредка делая пометки в журнале. Наконец котята скорректировали ракету, их тряхнуло на вираже, они уменьшили тягу двигателей и когда снова выглянули в иллюминатор, то оказалось, что Земля и Луна стали почти неразличимы на фоне черного звездного неба.

Теперь котятам и Вороне оставалось только есть тушенку из консервных банок, густо смазанных машинным маслом, учить язык гефардов, играть в морской бой, в крестики-нолики, в «города», и рассказывать всякие истории, в правдивость которых смог бы поверить не каждый.

Гефарды не могли передать котятам свои координаты. Все навигационные системы их корабля заросли космическими ракушками. Сообщения от них звучали так: «Пролетаем прямо над Большим Красным Пятном. Пятно видно в секторе три с половиной градуса по широте». Исходя из этой информации, Пашка высчитывал высоту их орбиты. Сами они уже подлетали к Юпитеру. Удильщик развернул ракету задом наперед и снова включил двигатели. Торможение проходило благополучно, если не считать большой перегрузки. Утомленная Ворона неподвижно лежала на полу, распластав крылья, и хлопала глазами. Периодически мутноватый ее взгляд падал на оранжевый комбинезон Мантейфеля, тогда она набирала побольше воздуху и пела:

«Тра-та-та, тра-та-та!

Мы везем с собой кота!»

На что Мантейфель косвенно выгибал спину, но в целом оставался спокоен — сильная перегрузка действовала и на него тоже.

Наконец в сообщениях гефардов появилось некоторое разнообразие: они стали рассказывать не только о том, как они видят Большое Красное Пятно на Юпитере, но одновременно им удавалось еще сообщить высоту Солнца над юпитерианским горизонтом.

— Всё! — кричал Пашка, — мы теперь их поймаем!

— Разумеется, поймаем, — вторил ему Удильщик, включая локаторы.

Через несколько часов, которые Пашка с Удильщиком потратили на вычисления, на сером экране бывшего осциллографа загорелась и поползла маленькая точка, тащившая за собой тонкий хвост затухающего свечения.

— Ура! — сказала Ворона, — никогда бы не поверила, что могу так радоваться пятнышку на экране.

— Вот они — простые радости космической жизни. Через восемьдесят часов котята увидели в иллюминатор космический корабль гефардов. Он был в десятки раз больше, чем самый большой обычный корабль, который только доводилось видеть Удильщику, когда он ловил рыбу на канале.

Корабль гефардов был огромный, угловатый и совсем не походил на ракету котят, он был похож на вагон бронепоезда.

Пашка связался по радио с командиром гефардов, и они начали сближение. Долго выравнивали траекторию, гасили скорость рулежными двигателями, и, наконец, оказались под брюхом гефардийского корабля. Гефарды открыли шлюзовую камеру. Посыпался какой-то мусор, по корпусу ракеты несколько раз ударили осколки ракушечной скорлупы, но всё обошлось. Мягкие телескопические манипуляторы заботливо обхватили ракету и плавно втащили ее внутрь корабля.

Гефарды на всякий случай переспросили, всё ли прошло удачно и можно ли закрывать шлюзовые люки.

— Полный порядок! — ответил Пашка. Люки закрылись. Гефарды и котята еще раз уточнили химический состав атмосферы, пришли к выводу, что воздух гефардов пригоден для жизни котов и Вороны. Гефарды выровняли давление в шлюзовой камере, и Мантейфель начал откручивать винты люка.

ГЛАВА 9 БОРТОВОЙ ЖУРНАЛ

15 февраля 1970 г. Удильщик.

Сижу в ракете, дежурю на случай ЧЕГО. Наши ходят в гости к гефардам. Говорят, что гефарды похожи на котов, только крупнее раза в два. Хвостов у них нет. Ворона сначала опасалась, что гефарды ее поймают и съедят. Напрасны были ее опасения. Гефарды вегетарианцы. По-своему жаль.

Я рассчитывал попробовать экзотических паштетов и колбасок из их запасов.

16 февраля 1970 г. Удильщик.

Ворона наслаждается полетами внутри гигантского корабля гефардов в условиях почти полной невесомости. Пашка принес несколько гефардийских книг (похожи на металлические кирпичи).

Способ вывода текста на поверхность кирпича непонятен. Письменность иероглифическая с элементами слогового письма. Очень интересно. Мантейфель говорит, что гефардов на корабле всего двое.

17 февраля 1970 г. Удильщик.

Пашка, Мантейфель и я не видим возможности снять корабль гефардов с орбиты. Они перемещаются на большие расстояния, используя норы в пространстве. А все горючее для близких переходов гефарды сожгли, борясь с гравитацией Юпитера. Топлива у них не осталось, и мы не можем сделать фреоновый испаритель (или хотя бы азотный), чтобы он получился соразмерен такому летающему крокодилу.

Из-за зарастания навигационных систем космическими ракушками, сами гефарды определили высоту орбиты не правильно. Вхождение в плотные слои атмосферы произойдет в ближайшие часы.

Поисково-спасательный тяжелый крейсер гефардов был послан, чтобы найти пропавшую на Земле экскурсионную экспедицию. Крейсер неудачно выпрыгнул из норы на дальних окраинах Солнечной системы, как раз в локальном облаке ракушек. В результате крейсер попал в гравитационное поле Юпитера. Гефарды отказываются покидать свой корабль. Командир корабля лейтенант Чаба-Кру утверждает, что это нарушение пункта 28-3 устава космической службы.

ГЛАВА 10 ПОХИЩЕНИЕ ГЕФАРДОВ, ИЛИ КОСМИЧЕСКИЕ ПИРАТЫ

— Слушай, брат Удильщик, — сказал Пашка, — еще немного и весь этот межпланетный колхозный курятник сгорит. Вот, хотел тебе объяснить: НАДО ЧТО-ТО ДЕЛАТЬ!

— Спасибо, объяснил. А что я могу сделать? У них устав.

— Второй гефард еще ничего. Зоолог Рафт. У него дети на Земле пропали почти год назад. С Рафтом с этим можно говорить. А лейтенант нивкакую. Долдонит: не брошу корабль… устав… пункт 28-3.

— Настоящий солдат, — сказал Удильщик, — с ним и говорить надо соответственно. Пойдем, попробуем.

Удильщик и Пашка покинули свою ракету и плавно влетели в изогнутый коридор, а оттуда в кают-компанию.

— Здравия желаю, — сказал Удильщик, — уважаемые гефарды. Рафт и лейтенант Чаба-Кру, прошу вас перейти на борт нашей ракеты и покинуть корабль. По местам стоять, с якоря сниматься.

— Это невозможно, — сказал лейтенант Чаба-Кру, — пункт 28-3 устава запрещает подобные действия.

— Это возможно, — твердо сказал Удильщик, — во-первых, через час ваш корабль сгорит в атмосфере Юпитера. Во-вторых, я знаю, где находятся дети зоолога Рафта, и все мы с радостью поможем вам их отыскать. В-третьих, лейтенант, здесь есть офицеры старше вас по званию, — с этими словами Удильщик достал из-за спины свою фуражку и натянул ее себе на уши. Лейтенант Чаба-Кру вытянулся, вероятно, встав по стойке смирно, насколько это возможно в невесомости. Сложные чувства изобразились на лице Чабы-Кру.

— Капитан Удильщик, вы изменник, — сказал лейтенант и расстегнул кобуру на поясе, — вы хотите, чтобы я нарушил присягу?

На протяжении всего разговора Мантейфель болтался в воздухе возле магнитного книжного шкафа за спиною у Чабы-Кру. С мягким клацаньем он вытаскивал с полок то одну книгу, то другую и сейчас держал в лапах большущий металлический кирпич гефардийского ботанического справочника. Когда лейтенант произнес слово «изменник» и полез за пистолетом, Рыжий Мантейфель закрепился лапой на книжном шкафе и изо всех сил врезал ботаническим справочником лейтенанту по башке. Лейтенант сразу потерял сознание и некоторое время прыгал в невесомости между полом и потолком как мячик.

— Знание — сила, — произнес Пашка подобающую в таких случаях фразу. Ворона с восторгом схватила блестящий никелированный пистолет, выпавший из руки Чабы-Кру — пистолет ей очень понравился.

— Вот и все, — сказал Удильщик, обращаясь к зоологу Рафту, — теперь совесть лейтенанта может быть чиста. Он не нарушил устава. Лейтенант защищал свой корабль и был похищен космическими пиратами, не так ли?

— Спасибо, — сказал Рафт, — я запрограммирую открытие шлюзовых люков, — он нажал несколько кнопок на пульте, — а теперь быстренько уносим ноги.

Они впятером подхватили бесчувственного лейтенанта, пролетели с ним по кривому коридору в шлюзовую камеру. Затолкали Чабу-кру в ракету, потом залезли сами и задраили люк. Через минуту раздалось шипение — открылись внешние клапаны, выпускавшие воздух. Потом щупальца манипуляторов разомкнулись, отпуская ракету, и широченные люки в днище гефардийского корабля распахнулись. Пашка запустил рулежные двигатели, и они медленно отчалили.

Лейтенант пришел в себя.

— Всё в порядке, — сказала ему Ворона, ковыряя клювом предохранитель пистолета, — всё в порядке, вы похищены. Во! Смотри! — она показала в иллюминатор. Небо над поверхностью Юпитера прочертила стремительная огненная полоса.

— Хорошо сгорел! — сказал Удильщик, — Лейтенант, это был ваш корабль.

— Ладно. Спасибо, — сказал Чаба-Кру, — может быть расскажете откуда у вас взялась фуражка капитана дальней космической разведки?

ГЛАВА 11 ЧТО СЛУЧИЛОСЬ В МАЕ 1969 ГОДА

Удильщик рассказал все, что сам помнил про грузовик, про двух детей Рафта, которых в стеклянных банках вывозили на дачу в Аникеевку.

— Думаю, — сказал Удильщик, — что на даче ваши ребята удрали. Могу предположить, что с ними хорошо обращались, ухаживали за ними и кормили. Но вряд ли маленьким гефардам понравилось сидеть в банках, наподобие маринованных помидор. Так что сейчас мы летим в Аникеевку, то есть на Землю.

Удильщик рассказал всё, что знал. Но он не мог знать всех событий мая прошлого года. А произошло тогда вот что.

Сыновья зоолога Рафта, маленькие Бу-бу-Рафтик и Ра-ра-Буфтик отправились на экскурсию на Землю. Небольшой летающей тарелкой управлял капитан дальней космической разведки гефардов Наба-Таба. Дети хотели посмотреть на Землю и на разных зверей. А для этого было решено посетить Московский зоопарк. Они подлетали к Москве с востока на небольшой высоте. День был ясный, и с пяти километров хорошо просматривались сосновые леса, поля, речки и дороги. Всё было замечательно и может быть как-нибудь и обошлось, но по случайности, они пролетали как раз над аэродромом Чкаловский и, были замечены средствами слежения ПВО. По тревоге в воздух поднялись два новых истребителя Миг-21. Ведущий звена заметил цель с высоты семь тысяч метров.

Летающая тарелка шла намного ниже него в сторону Москвы. До города оставалось чуть больше пятнадцати километров. Летчик, чтобы избежать отрицательных перегрузок, перевернул самолет вверх серебристым брюхом и потянул штурвал на себя. Истребитель послушно направился к земле.

После этого пилот выровнял машину, небо опять заняло правильное положение вверху. Летчик поймал тарелку гефардов в визир коллиматорного прицела, совместил пятнышко прицельной марки с тарелкой и нажал на кнопку «пуск». Ракета «воздух-воздух» ушла из-под крыла самолета, нарисовала дымную белую полосу и взорвалась прямо на крыше летающей тарелки. От взрыва у гефардов отказали рули высоты. Тарелка начала снижаться на очень большой скорости. Под ней мелькал Лосиноостровский лес, деревни, потом кольцевая дорога, свиноводческий совхоз «Имени десятилетия Октября», пятиэтажки, машины, люди. Теряя высоту, капитан Наба-Таба лавировал между домами и деревьями, пока его летающая тарелка не пошла резко вниз и на ее пути не появился среди кустов сирени дворик, в котором бегали и копошились маленькие человечки.

Капитан дальней космической разведки дернул рычаг катапультирования. Сыновей зоолога Рафта выбросило наружу, после чего капитан нажал кнопку самоуничтожения транспортного средства.

Легкое облако пара повисло над деревьями, и только капитанская фуражка каким-то чудом уцелела.

Капитан не нарушил пункт устава 28-3 и не покинул летающую тарелку до самого конца, чтобы не подвергать опасности других живых существ. Человеческие дети сняли фуражку с ветки дикого яблоневого куста. А Бу-бу-Рафтика и Ра-ра-Буфтика чуть позже нашла их бабушка. Бабушка готовилась к предстоящему отъезду на дачу, она перестирала все белье и вывесила его сушить на бельевую площадку возле дома. Бабушка очень удивилась, когда обнаружила, что внутри пододеяльника кто-то сидит. Дело в том, что после катапультирования Бу-бу-Рафтик и Ра-ра-Буфтик удачно попали прямиком в пододеяльник, где и застряли. А через день маленькие гефарды отправились на дачу в Аникеевку на том самом грузовике.

ГЛАВА 12 ТО ВЗЛЕТ, ТО ПОСАДКА

В телескоп Ворона разглядела надпись «Аникеевка» на железнодорожной станции. Ракета исполнила незабываемый маневр торможения на орбите, после чего с трехсоткилометровой высоты спустилась отвесно вниз прямо на поляну среди елок и берез в лесу около Аникеевки. Они опустились плавно, медленно, почти бесшумно. Их никто не заметил. Ворона вылетела на разведку, и вскоре ей удалось найти характерные следы около одной из дач. Путешественники спустили трап на снег, и пошли туда, куда указывала Ворона. Была середина марта, солнце припекало. Два маленьких, но все-таки подросших гефарденка сидели на деревянных ступеньках дачного крыльца и грелись, щурясь от яркого света. Снег таял на черной толевой крыше и капли падали в прозрачные лужи. Отогревшийся комар слабо пищал в тишине и полном безветрии. С полей едва-едва пахло оттаявшим навозом и землей. Начиналась весна.

— Папа! Папа! — завопили Бу-бу-Рафтик и Ра-ра-Буфтик, кидаясь на зоолога Рафта. Удильщик посмотрел на них внимательно и отвернулся.

— Лейтенант, — сказал Удильщик, — давайте поменяемся с вами фуражками на память.

— Давайте, сказал лейтенант Чаба-Кру, потирая шишку на голове.

— А теперь вам пора сматываться отсюда.

Ракета стартовала незамедлительно. Солярки и сухарей было еще очень много, и котята посоветовали гефардам не дожидаться новых приключений. Ворчливому холодильнику было немного жаль покидать заснеженную землю, но желание увидеть новые планеты звало его вдаль, и он сделал всё, что было в его силах, чтобы ракета с гефардами на борту как можно быстрее скрылась в бездонном весеннем небе.

Котята, кое-как перелезая через дачные заборы, по талому снегу и по раскисшей земле на проталинах, добрались до железной дороги. Ворона долго разглядывала расписание, ничего в нем не поняла, но электричка подъехала быстро. Они приехали на платформу «Ленинградская», откуда на троллейбусе № 6 было рукой подать до квартиры Александра Андреевича. Устроили пир горой, срочно прибыл Рунт-Шталевский с сосисками, как и полагается при встрече космонавтов. И вот теперь уставший Удильщик в лейтенантской фуражке сидел на диване и думал…

Пашка с Мантейфелем играли в шахматы, а Ворона сшибала носом с доски съеденные фигуры. А Удильщик вспоминал то далекое майское утро, вспоминал маму, вспоминал грузовик. Он глядел на неваляшку и старую немецкую куклу на подоконнике и думал о чем-то своем, очень кошачьем, что трудно поддается переводу, даже при помощи знаменитого алгоритма Мельчука-Апресяна.

ЭПИЛОГ

По случаю выходного дня, участковый милиционер Остапенко попросил у начальства служебный «газик», чтобы съездить навестить одного своего знакомого. Добродушное милицейское начальство хорошо относилось к Остапенке, и машиной воспользоваться, конечно, разрешило.

Солнечным мартовским днем участковый ехал на юг Москвы, лужи сверкающими брызгами разлетались из-под колес. Остапенко расстегнул ворот кителя, улыбнулся каким-то своим мыслям и запел про цветущий в акациях город. На заднем сидении подпрыгивал бумажный пакет с апельсинами. Машина сделала поворот и стала подниматься на Кащенскую горку.