Прочитайте онлайн «Сирены» атакуют | Глава восьмаяПЛАВУЧАЯ ЛАБОРАТОРИЯ

Читать книгу «Сирены» атакуют
3316+946
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава восьмая

ПЛАВУЧАЯ ЛАБОРАТОРИЯ

Эсминец – аббревиатура от «эскадренный миноносец».

Это многоцелевой боевой быстроходный маневренный корабль, предназначенный для уничтожения подводных лодок, самолетов и кораблей противника. Эсминцы издавна широко используются для обороны соединений кораблей и морских конвоев, а также для несения разведывательной и дозорной службы. Они оказывают эффективную артиллерийскую поддержку при высадке десанта, а также служат для постановки минных заграждений.

Само название этих кораблей говорит о том, что они могут действовать в составе эскадр – как на море, так и в океане.

На первых порах эсминцы были дешевыми кораблями, однако в годы Второй мировой войны их оснащение значительно усложнилось, так как они оказались абсолютно неподготовленными к новым угрозам – тем же подводным лодкам и авиации, которые к тому времени стали намного совершеннее. Эсминцы пришлось оборудовать зенитными орудиями, радарами, бомбометами, глубинными бомбами и торпедами. Так они сделались большими многоцелевыми кораблями, которые уже сами по себе превратились в лакомую добычу. Они участвовали почти во всех значительных морских сражениях.

Эсминец «Хюгенау» был одним из многих, ничем не выделяясь из общего числа. Германское командование использовало его в самых разных морских операциях, пока при сопровождении одного из конвоев «Хюгенау» не попал в переплет и не получил серьезные повреждения.

Ему удалось благополучно добраться до порта Пиллау и стать на ремонт. Командир эсминца предвкушал новые славные бои, но перед этим рассчитывал отдохнуть, подлечиться и развлечься; внезапный перевод на другой корабль явился для него полной и неприятной неожиданностью. Перемещению подвергся не только командир, но и весь экипаж, членов которого раскидали кого куда. Солдаты не рассуждают, и командир списал пертурбации на счет малопонятных штабных игрищ. Он не видел никакой военной необходимости в такого рода переменах, но покорно отправился на новое место службы, где вскоре и сложил голову при атаке британской подлодки.

Он так и не узнал, что командование отвело «Хюгенау» роль, совершенно не характерную для надводных кораблей – и для подводных тоже.

А если бы узнал, будучи в статусе командира этого корабля, то мог бы и возроптать, причем с печальными для себя последствиями – потому-то и был смещен. В конце концов, он был честным служакой; можно служить гитлеровцам, но при этом не обязательно являться таковым – в смысле нацистом.

Доктор Валентино предвидел триумф со всеми вытекающими радостными последствиями.

Вся лагерная администрация ждала высокопоставленных эмиссаров из Берлина. Сперва Валентино надеялся встретить особую комиссию, ибо чувствовал важность возложенной на него миссии. Высокий статус комиссии автоматически повышал и статус самого доктора, так что тот мог рассчитывать и на повышение в звании, и на отпуск, и на прочие радости военного времени. Однако Берлин ограничился простыми посыльными, что несколько разочаровало администрацию.

Все мероприятие сводилось к сугубо техническим процедурам без помпы и пафоса, но успех остается успехом, и Валентино с фон Троттновым по-прежнему рассчитывали на высочайшие милости за проделанную работу. Лазаретом подвиги не исчерпывались, лагерное начальство стремилось поставить себе в заслугу вообще всякое уже осуществленное истребление.

К приезду гостей они успели уничтожить еще одну сотню юных заключенных, перезаражав их всеми болезнетворными штаммами, какими только располагал Баутце. Выжили единицы. Их продолжали содержать в сносных условиях, которые, однако, весьма напоминали те, что создаются для скота, отобранного на убой.

Когда ворота лагеря распахнулись, чтобы пропустить черный «опель» и санитарный фургон, лагерное начальство выстроилось в шеренгу – не хватало разве что «хлеба-соли». Территория была вылизана едва ли не до стерильной частоты; треть уборщиков, не выдержав нагрузки, отправилась в душевые, и это было дополнительным плюсом общей лакировки действительности.

Из «опеля» вышел высокий эсэсовский чин в сопровождении адъютанта.

Валентино сразу узнал в нем доктора Иоахима Месснера, далеко обошедшего его в продвижении по служебной лестнице. Когда-то они начинали почти на равных, у Месснера в силу более знатного происхождения была некоторая толика форы, но он использовал ее с неповторимой эффективностью.

Месснер тоже признал Валентино. После дежурного приветствия в виде «хайль» он дружески потрепал коллегу по плечу:

– Рад встрече, геноссе! И как тебя занесло в такую дыру?

Не дожидаясь ответа, Месснер направился к фон Троттнову. То, что сначала он обратился к Валентино, было добрым знаком для последнего, несмотря на некоторую снисходительность приветствия.

Фон Троттнов как хлебосольный хозяин немедленно пригласил высокого гостя к столу. Доктор Месснер отказался:

– Дело срочное, мой дорогой Троттнов. У меня есть предписание как можно скорее доставить материал по назначению.

Комендант взглянул на фургон.

– Позволю себе заметить, что у вас неудовлетворительная охрана. Если материал имеет ценность...

Тот перебил его со смехом:

– Бросьте! Кому они нужны? Неужели вы думаете, что кто-то вознамерится отбить эту мразь? Они нужны нам, но больше – никому... Да и кто бы посмел? Мы в Германии, а не в белорусских лесах.

– Совершенно верно, господин штурмбанфюрер, – комендант почтительно склонил голову.

Противореча себе, Месснер добавил:

– Усиленная охрана лишь вызовет ненужные подозрения.

После этого непродолжительного вступления вся верхушка направилась к амбулатории. Доктор Валентино держал наготове папку с сопроводительными бумагами. Он трудился всю ночь, пытаясь придать записям наукообразный вид. Получилась, правда, какая-то ахинея, и дело спасла лишь немецкая педантичность, благодаря которой рапорт приобрел вполне товарный вид.

В амбулатории Валентино преобразовался в услужливого ординатора, докладывающего матерому профессору. Месснер, не имевший никаких ученых степеней и званий, воспринимал это как должное, переходя от койки к койке. Игриво взял Оську за подбородок, потрепал по щеке Сережку Остапенко. Зато на девочек внимания почти совсем не обращал, из чего Валентино сделал для себя соответствующие выводы. Возможно, когда-нибудь это еще пригодится ему – в плане служебного роста.

Волнуясь, как школьник, Валентино зачитывал результаты. Он старался говорить четко и ровно, но Месснер в какой-то момент перебил его, отобрал папку и начал сам вчитываться в «документы». На лице его постепенно укрепилось брезгливое выражение. Баутце заметил и поспешил оправдаться:

– Если бы я, господин штурмбанфюрер, был больше осведомлен в задачах эксперимента, я смог бы лучше сформулировать...

Но Месснер опять перебил собеседника:

– В ваших интересах, дорогой коллега, знать как можно меньше. Много знаний – много печали, как сказано в Библии. Читайте Екклезиаста, хоть он и еврей. Ваше усердие в любом случае похвально, и я доложу о нем командованию. Уверен, что оно будет оценено по заслугам.

Валентино щелкнул каблуками, поклонился. Он не сомневался, что ничего подобного Месснер в жизни не сделает.

Перечитав бумаги вторично, эсэсовец ткнул пальцем в лист:

– Этот образец продержался в вашей живодерне дольше других. Остапенко – я верно прочел?

– Совершенно верно, господин штурмбанфюрер. Вы только что изволили потрепать его по щеке.

Месснер вернулся к койке, где лежал Сережка. Он обратился к нему по-русски:

– Откуда ты родом?

Тот назвался.

– Надо добавлять «господин штурмбанфюрер», – нравоучительно заметил Иоахим Месснер.

Остапенко был до того напуган, что только кивнул. Валентино вмешался:

– Нельзя исключить врожденную устойчивость лишь к одному конкретному агенту, клостридиум тетани. В моем отчете указывается, что оснований для общих выводов недостаточно...

– А почему же вы, доктор, ограничились одним агентом, натолкнувшись на сопротивление?

Доктор Баутце побледнел:

– Недостаточность еще не означает полного отсутствия. Я не осмелился подвергать потенциально ценный экземпляр новому риску...

Месснер усмехнулся:

– Действовали строго по инструкции? Это похвально. Никто и не ждал от вас инициативы. Вы хороший солдат, Валентино, но ученого из вас, боюсь, не получится. Большая наука не делается без дерзновения.

Теперь Баутце покрылся испариной.

– Виноват...

Штурмбанфюрер пренебрежительно махнул рукой:

– Забудьте. Никто и не требует от вас особой пытливости. Упражняйтесь с фенолом, каждому свое.

Последние два слова, представленные на воротах Бухенвальда, придали его фразе особый издевательский смысл. Месснер никогда не упускал случая пнуть беззащитного, не видя большой разницы между подчиненными и расовым быдлом.

– Грузите их, – распорядился он и передал папку адъютанту.

К амбулатории Месснер потерял всякий интерес. Таких лазаретов он повидал десятки. Он пошел к выходу, а Валентино затрусил следом:

– Прикажете продолжать эксперименты?

– Что? – Месснер недоуменно наморщил лоб.

– У меня еще остался материал, – пояснил Баутце. – Я имею в виду не особей, а культуры...

Штурмбанфюрер пожал плечами:

– Я не получал указаний на сей счет. Если угодно – развлекайтесь дальше. Не пропадать же добру.

Лицо Валентино, хоть и огорченного пренебрежительным отношением бывшего однокашника, осветилось радостью. Он значительно посмотрел на коменданта. Фон Троттнов пожал плечами – ему было все равно.

Однако на выходе он предупредил доктора:

– На сей раз – никаких санаториев...

– Об этом и речи нет, господин комендант, – отозвался тот. – Меня самого угнетало это усиленное питание. А фенол забавен, но со временем приедается.

* * *

Их долго везли, нигде не задерживаясь.

Немецкие дороги пребывали в отличном состоянии, и невольники спустя какое-то время задремали. Караулившие их автоматчики испытывали сильное желание пресечь эту возмутительную вольность, но им вменили в обязанность бережно обращаться с пассажирами.

Конечным пунктом их путешествия стал военный аэродром.

Узники испытали очередной шок: ни одному из них еще ни разу не приходилось летать самолетом.

У Сережки мелькнула безумная мысль: столь резкие перемены в судьбе могут означать что-то хорошее. Никто не повез бы их за тридевять земель, если бы речь шла об уничтожении. Наверное, они и в самом деле имеют большую ценность для немцев – может быть, им сохранят жизнь, а уж какой она будет, не так и важно.

– Спинной мозг вырежут, – Оська разрушил его фантазии.

– Зачем? – задавая вопрос, Сережка ни на секунду не усомнился в вероятности сказанного.

– Для опытов, ясное дело. Они так часто делают. Марта, вон, из-под Кракова, говорила, что там всем вырезали.

Марта сидела рядом на скамье, ничем не реагируя на сказанное.

– И Валентино вырезает, – добавил Оська.

– А нам почему не вырезал? – подала голос Дашка.

– У нас особенный, – у Оськи на все был готов ответ.

– Они его едят, – отсутствующим тоном произнесла Марта.

– Откуда знаешь?

– Видела. Наш доктор велел готовить ему. Я была в хозобслуге. Вымачивали в вине и поджаривали на углях. А иногда сырыми ел.

Все надолго замолчали.

– Нет, нам не вырежут, – изрек, наконец, Сережка. – Мы зачем-то еще нужны. Не Гитлеру же на обед.

– А может, и ему.

Один из солдат, уловив имя любимого фюрера, нахмурился и прикрикнул на «особей». Он правильно сообразил, что его подопечные вряд ли скажут что-то хорошее о вожде. Вновь наступила тишина, теперь надолго.

Прошло несколько минут, и вот двери фургона распахнулись.

...На аэродроме стояло несколько машин. Самая ближняя была готова к полету, пилот застегивал планшетку. Месснер стоял рядом и нетерпеливо смотрел на фургон.

– Ведите их сюда! – закричал он. – Пусть пошевеливаются – зря, что ли, их кормили деликатесами?

Дети под конвоем автоматчиков припустили трусцой.

Едва они разместились внутри, как взревели двигатели и винты начали набирать обороты. В салоне были оборудованы сиденья, но узников усадили на пол, лишив – сомнительного, впрочем – удовольствия наблюдать в иллюминаторы красоты победоносного фатерлянда.

Месснер же со всеми удобствами расположился на переднем сиденье.

Когда самолет взлетел, он обернулся и подмигнул «особям»:

– Вам очень повезло, дети. Сначала на машине, потом на самолете, а скоро будет и корабль! Настоящий эсминец! Впечатления на всю жизнь... Дома вам такое, небось, и не снилось.

В последнем Месснер был абсолютно прав. Никому из его пленников не снилось дома ни то, что он перечислил, ни тем более то, что последовало.

...В Кенигсберге, где состоялась посадка, их ждал очередной фургон. Ничего не понимающих детей поспешно затолкали внутрь и доставили в порт Пиллау, где на рейде стоял отремонтированный эсминец «Хюгенау».

Он был превращен в научно-исследовательскую лабораторию.

Противнику и в голову не пришло бы подозревать, что на военном корабле ведутся сверхсекретные исследования. На то и делался расчет.

Положение на фронтах было удручающим, война неотвратимо катилась к бесславному для Германии финалу. Близилось время, когда противник примется рыскать по ее территории, ведя охоту за учеными головами – те, однако, могли еще послужить делу возрождения Рейха. Когда дела пойдут совсем плохо, весь коллектив вместе с подопытными будет снят с борта эсминца «Хюгенау», высажен на подводную лодку и переправлен в более спокойные места, например, в Южную Америку. Хотя подготовительные работы велись и в других местах – даже в Антарктике.

Конечно, для коллектива не исключалась и иная судьба.

Эсминец выглядел самым обыкновенным кораблем, и только усиленная охрана, обеспеченная другими эсминцами и катерами, а также береговыми средствами, позволяла заподозрить нечто необычное.

Да и то больше с берега – при большом желании вникнуть в происходящее. С воздуха же все казалось едино, и вражеская авиация в любом случае должна была получить достойный отпор.

У пристани печальный отряд уже поджидал катер.

Под дулами автоматов «особей» стали переправлять на борт. Неизвестно, какая мелочь явилась последней каплей, финальным толчком, но вид эсминца, маячившего вдали, знаменовал приближение чего-то непостижимого, пока не познанного и чреватого невообразимым кошмаром.

Загадочность происходящего отзывалась безумием в поступках. Всегда рвется, где тонко, и Оська оказался слабым звеном.

Оська внезапно рванулся вправо и через секунду очутился в воде. Сразу стало ясно, что пловец из него никакой. Нелепо загребая руками, он поплыл куда-то в сторону – в расчете неизвестно на что.

– Живым! Выудить его живым! – запоздало выкрикнул Месснер.

Солдаты отреагировали раньше, автоматически, как учили. Автоматы дернулись, сухо затрещали; пули выбили из свинцовой воды цепочку фонтанов. Два фонтана вышли красными.

Проклиная на чем свет стоит исполнительных и твердолобых сынов вермахта, Иоахим Месснер беспомощно наблюдал, как ценный подотчетный экземпляр скрывается под водой.

Остальные экземпляры взирали на место, где только что был Оська, с ужасом, к которому примешивалась толика зависти. Месснер, придя в себя, отбросил благодушие и решил, что пара затрещин не повредит «материалу», пережившему застенки фон Троттнова и опыты доктора Валентино.

Увлекшись, он не обошелся одной парой затрещин, и «материал» в полубессознательном состоянии доставили на катер почти что волоком.