Прочитайте онлайн «Сирены» атакуют | Глава шестаяНОВЫЕ ТЕВТОНЦЫ НА ЛАДОГЕ

Читать книгу «Сирены» атакуют
3316+935
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава шестая

НОВЫЕ ТЕВТОНЦЫ НА ЛАДОГЕ

Остров Коневец – красивейшее место. Превосходная степень употреблена, конечно, условно, ибо в России много мест, заслуживающих этой степени ничуть не меньше.

Он расположен в западной части Ладожского озера, всего в нескольких километрах от берега. В хорошую погоду добраться до него не составляет никакого труда – минут тридцать-сорок на приличном катере.

Остров совсем невелик, его можно обойти за пару часов, если не останавливаться. Если пользоваться катером, то при заходе со стороны Владимировской бухты приходится обогнуть мыс Стрелку, который представляет собой узкую песчаную косу, уходящую далеко в акваторию. Здесь, в окружении сосен, на заре двадцатого века была воздвигнута деревянная часовенка.

Далее катер входит во Владычную бухту. Взору предстает песчаный берег, кое-где переходящий в высокий уступ; затем последний снижается, появляются каменные россыпи, переходящие в еще один, совсем небольшой островок – Журавлиный, а точнее – каменный, так как он есть не что иное, как нагромождение валунов.

Западный берег острова Коневец крут и отделяется от вод узкой полосой пляжа.

Восточный берег сплошь изрезан, неровен; он изобилует полуостровами, между которыми простираются широкие заливы. Каменистые отмели вытягиваются вдаль на сотни и сотни метров; ветер колышет тростник, которым они густо усеяны.

Свою «лошадиную фамилию» остров получил благодаря огромному валуну, издревле именовавшемуся Конь-камнем. Русь давно уж была крещена, а Конь-камень по-прежнему так и оставался местом, где язычники приносили свои жертвы. К счастью, не человеческие – обитатели побережья, для которых остров служил пастбищем, из года в год жертвовали здесь богам добрых коней.

Ныне же главной достопримечательностью острова является Коневский монастырь.

Его основали в самом конце четырнадцатого века, основателем же был Преподобный Арсений. Будучи родом из Великого Новгорода, он совсем молодым ушел в Лисогорский монастырь ради иноческого служения, и там, на Лисьей Горе, он и постригся в монахи.

Сперва Арсений избрал себе местом жительства живописную возвышенность, которая в дальнейшем, после явления Пресвятой Богородицы, стала именоваться Святой Горой. На исходе столетия Арсений, после долгих поисков уединенного места для обители, переселился на берег Ладожского озера. Судно, на котором он путешествовал, дважды прибивало к острову Коневец, и благочестивый Арсений усмотрел в этом чудесный знак свыше.

Вскоре после того, как Преподобный обосновался на острове Коневец, построили и церковь во имя Рождества Богородицы, а позднее монастырь перенесли на место повыше, чтобы уберечь от разрушительных наводнений. С легендарного Афона Арсений доставил туда главную монастырскую святыню, икону Пресвятой Богородицы, которую стали называть Коневской, или Акафестной. Много позже она очутилась в Ново-Валаамском монастыре.

Когда Арсений почил в бозе, настали тяжелые времена. Монастырь много раз разорялся, ибо располагался между русскими и шведскими владениями. Русские цари неизменно покровительствовали монастырю, а Иван Грозный даже построил новый – каменный – собор, от которого, впрочем, впоследствии мало что осталось.

В основании церкви были положены мощи Преподобного Арсения, которого после кончины стали почитать как святого.

Коневский монастырь – наряду с Валаамским – считался главным оплотом православия в карельских землях. В начале пятнадцатого века остров Коневец был захвачен шведами и находился под их владычеством вплоть до окончания Северной войны. Указ о возобновлении монастыря был подписан Петром Великим. После этого жизнь на острове протекала сравнительно спокойно, и даже революция семнадцатого года его не затронула, так как он оказался на территории Финляндии, и монастырь продолжал действовать, хотя о процветании говорить не приходилось.

Когда началась советско-финская война, монастырь пришел в окончательный упадок, а в 1944 году остров отошел к Советскому Союзу. Жизнь в монастыре чудом теплилась до 1956 года, пока в нем не осталось всего девять монахов. Иноки забрали с собой чудотворную Коневскую икону и под предводительством иеромонаха Дорофея переселились в Ново-Валаамский монастырь.

Монастырские постройки отдали под военно-морскую часть – спасибо, что не под овощехранилище или тюрьму, но после крушения Советского Союза все изменилось. Незадолго до этого события монастырь вернули Санкт-Петербургской епархии, и в 1991 году остров принял архимандрита Назария. Вскоре под полом нижнего храма обрели мощи Преподобного Арсения. Монастырская братия и по сей день остается немногочисленной, но возрождение прежнего иноческого быта началось.

Любое возрождение требует сил и средств. Монастырские власти всячески поощряют паломничество, но рады и туристам, к услугам которых был открыт неплохой гостиничный комплекс: две монастырские гостиницы. До Владимировской бухты гости добираются автобусами – либо своими средствами, а дальше переправляются на остров специальным катером...

Германская группа, собравшаяся посетить остров Коневец, в этом смысле ничем не выделялась из числа прочих посетителей.

Десять человек, записные любители русской экзотики. И все как один – убежденные борцы за экологию, но довольно цивилизованные и не склонные к агрессии и хулиганству. Так говорилось в оперативной сводке.

Сидя в кабине вертолета, Посейдон изучал список фигурантов, взятых спецслужбами под пристальное наблюдение.

Настораживал возраст приехавших: все, как на подбор, молодые и крепкие ребята. В их годы интерес к русской ортодоксии весьма похвален, но не вполне обычен. Две женщины, восемь мужчин.

Дитер Браун, Клаус Ваффензее, Эрих фон Кирстов, Хельга Лагенербе, Иоганн Данхофф, Рихард Кнопф, Ирма Золлингер, Норберт Ланг, Отто фон Кирхенау и Людвиг Маркс.

Три варианта.

Либо кто-то – как у Агаты Кристи.

Либо все – как у нее же.

Либо никто. Это уже постмодернизм.

Каретников склонялся к варианту номер один. Заслать сразу десяток диверсантов или хотя бы шпионов – дело опасное. Это, считай, целая армия. Чем больше такого рода залегендированных лиц, тем выше вероятность того, что кто-то проколется. И даже проколоться не обязательно: российские службы при сборе данных о всей компании наверняка зацепятся за что-то подозрительное. Больше оборотней – больше риска раскрытия. Ведь ни легенды, ни документы прикрытия не бывают идеальными – когда они слишком хороши, это тоже подозрительно.

В том, что группа подвергнется пристальной проверке, у гипотетических европейских боссов не должно было быть сомнений. Независимо от предмета их интереса они должны быть в курсе событий, разворачивающихся близ острова.

Более того – даже обычные туристические фирмы вполне могут быть осведомлены о повышенной активности в пункте назначения. В конце концов, это их обязанность – учитывать возможные неблагоприятные факторы.

В третий вариант тоже верилось слабо. Подозрения конторы, как правило, не бывают совершенно беспочвенными. Каретников и сам по себе предпочитал не верить в совпадения.

Хотя они случались.

И редко оказывались благоприятными. Посейдон очень не любил неучтенных случайностей.

Продолжая держать список в руках, он невидящим взглядом уставился на водную гладь, проплывавшую под брюхом вертолета.

Они опережают немцев на несколько часов. К моменту их прибытия «Сирены» уже расселятся в монастырской гостинице. Вертолет не должен вызвать у гостей особых подозрений – мало ли, какими соображениями руководятся русские, планируя реставрационные работы. Если в группе находятся враги, то их наверняка так или иначе уведомят и о появлении «Сирен» – навряд ли, конечно, осведомители будут знать, что это именно «Сирены», – и об избранном ими транспорте.

* * *

Стоя на берегу Владимировской бухты, благообразного вида немец по имени Эрих фон Кирстов следил в армейский бинокль за приближением специально отряженного военного катера.

Он усмехнулся:

– У русских все военизировано. Даже монастыри. Не удивлюсь, если нас встретит военный православный оркестр...

Данхофф не уловил иронии.

– Да, – кивнул он одобрительно. – Между прочим, это у них пошло от нас. У вас бинокль тоже не гражданский.

– Хотите сказать, что с царя Петра? Но он, насколько мне известно, предпочитал голландцев...

– Все равно это был порядок по сравнению с тем свинарником, что здесь творился, – возразил Данхофф. – А после Петра был Пауль...

– Павел, – поправил его Эрих. – Но Павел был не сразу, до него прошло почти целых сто лет...

– За эти сто лет Россия только пропитывалась немецким духом. Елизавета, Екатерина Великая...

– Особенно пригодился герр Бирон, – поддразнил Данхоффа тот.

Данхофф недоуменно вскинул брови. Он давал понять, что не настолько хорошо разбирался в российской истории, как могло показаться. Он утверждал, что посещает Россию не в первый раз, но знает ее, в основном, по глянцевым путеводителям и лекциям экскурсоводов, которые всегда записывал с великим старанием и даже высовывал при этом кончик языка.

Фон Кирстов опустил бинокль.

– Их нынешний президент продолжает традицию. Его называют немцем в Кремле. Но толку от этого что-то не видно.

– Разве? По-моему, так порядка стало больше. В самый последний раз, когда я здесь был...

– Вы смотрели по сторонам, пока мы ехали? – перебил его Эрих.

– Разумеется. Я по-прежнему угнетен увиденным, но вижу обнадеживающие ростки цивилизации...

Фон Кирстов внимательно смотрел на него. Замечание, не характерное для гринписовца. Гринписовцев не радуют достижения цивилизации. Они не обнадеживаются этими ростками, они их выпалывают. Он давно обратил внимание на туповатого Данхоффа, и тот чем дальше, тем больше делался для него непонятным.

– Где вы учились, Иоганн? – спросил он неожиданно.

Данхофф просветлел лицом.

– Я закончил Лейпцигский университет, пять лет тому назад.

– О! Альма матер Фехнера и Шеллинга!

– Как вы узнали? Действительно, я закончил философский факультет.

– Поздравляю. Философа видишь издалека.

Данхофф зарделся от удовольствия и скромно потупил глаза.

Эрих фон Кирстов вздохнул. Фехнер – да, он учился в Лейпцигском университете. Чего не скажешь о Шеллинге. Философ из Данхоффа был такой же, как из него самого – добрый христианин.

И конспиратор дерьмовый, не только философ. Переигрывает, прикидываясь провинциальным дурнем, поднахватавшимся знаний в большом городе. Что же это за птица?

– Позволю себе вас поправить, – смущенно произнес Данхофф. – Шеллинг учился в Тюбингенском университете. Он поступил туда, когда ему было всего пятнадцать лет.

«Я – добрый христианин», – подумал фон Кирстов.

– Ужасно, – сказал он с чувством. – Я-то по образованию медик, но все равно непростительно...

Их беседу прервала миловидная девушка – невысокая, курносая, с пышной гривой каштановых волос, перехваченных зеленой лентой.

– Господа, не желаете кофе?

Она вопросительно подняла маленький китайский термос.

Господа желали.

– Фройлейн Ирма, ваша доброта не знает границ, – поклонился Данхофф, принимая пластиковый стаканчик. – Я искренне завидую вашему будущему мужу.

Ирма рассмеялась жемчужным смехом.

– А я – нет, дорогой Иоганн...

Эрих привычно прикинул, вполне ли она искренна. Он проверял людей, даже когда в этом не было очевидной надобности. Оплошность с Данхоффом заставила его усомниться в своей прозорливости.

Но Ирма Золлингер, студентка последнего курса биологического факультета, была совершенно искренна в своем сочувствии к будущему супругу.

Подавая стаканчик фон Кирстову, она чуть нахмурилась.

Ей показалось, что в рукаве ее мешковатой спортивной куртки отстегнулся однозарядный пистолет, выполненный под авторучку. Убедившись, что тревога ложная, она облегченно перевела дыхание.

Со стороны этого никто не заметил.