Прочитайте онлайн Сибирская любовь | Глава 18В которой Машенька ездит к шаману и встречается с Дубравиным-Опалинским

Читать книгу Сибирская любовь
4218+5532
  • Автор:

Глава 18

В которой Машенька ездит к шаману и встречается с Дубравиным-Опалинским

Как ни странно, охота ездить на прииск у нового управляющего не пропала. Гордеев его интерес поощрял, много беседовал с молодым человеком, не о горном деле, конечно (в нем он сам смыслил не более Сержа), а как бы о жизни, о правилах управления людьми. В тот день говорили о рабочих и их претензиях.

– В чем-то они ведь правы. Они – люди, участники процесса, а не винтики в механизме. Была договоренность… они рассчитывали на эти деньги, строили какие-то планы…

– Лишний раз в кабак сходить, – буркнул Иван Парфенович, продолжая, однако, терпеливо слушать.

– А что им еще-то здесь делать? Театров не предусмотрено! Послушайте, Иван Парфенович… Если б они душой за дело болели, как вы… как Печинога… они бы поняли, конечно, и не возмущались. Но ваше дело им – чужое. И знают они только, что их обманули. А когда человека обманывают…

Серж осекся. Представил себе вдруг московского обывателя, почему-то в стеганом халате, сидящего за столом в пахнущей мышами комнатенке и грустно взирающего на желто-розовые бумажки с замысловато исполненной надписью «Золотой лебедь». Нет, совестно ему не стало. Просто доказывать что-то Гордееву расхотелось.

– Что примолк-то? Развел фантазии! – Иван Парфенович, не подозревавший, разумеется, о видениях своего управляющего, сердито пристукнул ладонью по большой тетради в черном коленкоровом переплете, лежавшей перед ним на столе. – Верно Виноградов писал о тебе: всё идеалы да возвышенные чувства! Участники процесса! – передразнил, скривившись. – Сюда-то заглядывал, нет? Где у меня капиталы все и на что рассчитаны – знаешь? Копейки нет свободной! Да если я начну, как ты, с идеалами… – он явно ожидал возражений, но их не последовало. Тогда, помолчав секунду, он проговорил нехотя:

– Насчет того, что – люди, ты, конечно, прав. Ну, вот и давай… Объясни им там, не как Матвей – по-человечески… А денег нет! Скажи: выйдет добрать за октябрь – дам при расчете, нет – пусть весны дожидаются. Все, разговор окончен.

По-человечески! – с усмешкой повторил Серж, выходя из конторы. Да уж, трепаться мы можем. Равных нет… Он, щурясь от света, поглядел в солнечное небо. Было тепло и безветренно, и почему-то почти с болью ощущалось, что ясная осень доживает последние деньки. Вот скоро – может, и завтра! – падет мгла, и холод, и ледяной дождь, и белые мухи…Ну, и ладно! Посмотрим, так ли страшна хваленая сибирская зима. Он сорвал с куста прутик с желтым листком и, беспечно посвистывая, направился к конюшне.

Однако попасть на прииск он в этот день не сумел. Недалеко от поворота на Кузятино – там, где росли три сосны из одного неохватного комля, – из кустов вывалился вдруг то ли медведь, то ли дикий лесной человек, а на самом деле – гордеевский кучер Игнатий. Увидел всадника – и кинулся навстречу:

– Батюшка! Димитрий Михайлович! Вот прямо-таки Бог послал! Сюда, сюда скорее! – ухватив Огонька за повод, он едва не потащил Сержа с седла, торопливо объясняя:

– Завязли! Говорил, нельзя сюда сворачивать, да этот косоглазый черт уперся: проедем, и все тут! Как же! Проехали! Завязли как есть! А я один, что я могу?..

Вид у него был самый что ни на есть отчаянный: без шапки, с ног до головы в грязи, даже на вздыбленных волосах и бороде – бурые брызги. Серж перевел дыхание, чувствуя, как тает стиснувший было сердце страх. Всего-навсего Игнатий. Всего-навсего завязли.

И что, так и буду теперь всю жизнь обмирать по всякому поводу, подумал он ожесточенно. Нет уж. Надо разобраться!

– Сейчас разберемся, – заявил он и шагнул с дороги следом за кучером.

Идти пришлось недолго. Они пробрались напрямик через колючий малинник – Огонек фыркал и упирался, но Игнатий тащил его железной рукой, – потом впереди открылась большая прогалина; в жухлой траве еще торчали кое-где черные пни, следы давнего пожара.

– Вона, – Игнатий мотнул бородой, показывая куда-то вбок, – кузятинские тут ходят, протоптали тропку, мол, до самого до места – это Алеша-то мне, – вот мы и сунулись с таратайкой!

Тропа бежала, с краю задевая прогалину; а подальше, за деревьями, нашлась и таратайка. Маленькая тележка, весело расписанная зеленым и желтым, предназначалась в гордеевском хозяйстве для недальних выездов. Хороша она была тем, что всего два человека, если один возьмется сзади, а второй ухватит под уздцы лошадей, – смогли бы выволочь ее из любой ямы. Например, из той, в какую она угодила сейчас: в эту колдобину дожди все лето лили воду, а пихты расстилали над нею лапы, оберегая от солнца, – вот и вышла такая ловушка, что бедная таратайка завалилась почти набок, высоко задрав колесо.

Игнатий тут же начал объяснять, что ловушку он загодя заметил и сумел бы миновать, если бы Орлик сдуру не шарахнулся, – Серж перебил, оглядываясь:

– Так ты, что, – один? Зачем же, в самом деле…

– Он не один, – послышался совсем близко голос, и в следующий миг он увидел Машу Гордееву.

Она стояла, придерживаясь за ствол березы. В платке с кистями, повязанном почти по-деревенски, и в широком салопе, одна пола которого тяжело повисла, темная от грязи. Пушистые светлые пряди выбивались из-под платка, точно как в тот раз, когда Серж увидел ее на крыльце собрания, – и, как и тогда, она показалась ему очень тоненькой и хрупкой – на излом – в этом ворохе неуклюжих одежд.

Вот именно: на излом, подумал он, невпопад вспоминая петербургскую хрустальную девочку. Да уж, та – хоть и хрустальная, а поди сломай. Согнется и тут же выпрямится, еще и тебя хлестнет наотмашь. А эта…

Смотрела эта, надо сказать, весьма сердито, будто не кто иной как Серж подтолкнул ее экипаж в колдобину; и, когда он приблизился к ней, попятилась. А он открыл было рот, чтобы озвучить удивление и заботу: каким мол ветром вас, Марья Ивановна, сюда занесло, да не ушиблись ли! – но вовремя догадался закрыть. Маша – совершенно цела, это видно. И без дурацких вопросов лучше обойтись. Он молча поклонился, сняв фуражку.

– Здравствуйте, Дмитрий Михайлович, – проговорила она отрывисто; и, держась за березу, сделала еще один осторожный шаг назад, – вы очень вовремя появились. Только тут грязно.

Серж улыбнулся.

– Постараюсь не утонуть.

– Да какое! – радостно взмахнул руками Игнатий. – Вам, барин, сюда и не надо – вы лошадей… За Орликом только глядите, чтоб не взбрыкнул, он, стервец, могет, – а так полегоньку и вывезем!

Ни Орлик, ни его сотоварищ и не подумали взбрыкивать. Смиренно моргая, они тянули изо всех сил. Серж предложил припрячь еще Огонька, но Игнатий только весело мотнул бородой. И очень скоро таратайка вывернулась из грязи, как коряга, отчаянно громыхая составными частями, – и прочно встала на сухое место.

– Слава тебе, Госс… – выдохнул кучер.

Серж обернулся к Маше, стряхивая с рукава ошметки грязи. И увидел на ее лице неловкую улыбку, готовую вот-вот исчезнуть.

– Все-таки испачкались, – улыбка исчезла, Маша нахмурилась, – мне кажется, вам это невыносимо. Помню, как вы чистились тогда, в собрании… – улыбка мелькнула вновь, Серж подхватил ее и засмеялся:

– Это точно. Меня в детстве дразнили «брезгливый кот».

– Вот странно! Зачем тогда пошли горному делу учиться? Тут без грязи не обойтись.

Ничего особенного не было ни в вопросе, ни в ответе, который надлежало дать: мол, именно для того, чтобы справиться с лишней брезгливостью, – но Сержу стало вдруг не по себе. Невесть откуда всплыла паническая мысль: она – тоже что-то знает?! Он не сразу нашелся; и, обозлившись на собственное малодушие, молча обругал себя идиотом. Машенька же, не дождавшись ответа, отвернулась и громко окликнула:

– Алеша! Ты где? Уже можно ехать!

Вслед за чем среди стволов возникла, приближаясь, коренастая фигура в треугольном малахае, надвинутом на ухо. Остяк Алеша покуривал трубочку, плоское лицо – безмятежно, в узеньких глазках – отблеск мысли, улетевшей в звездные дали.

Игнатий, приводивший в порядок сиденья таратайки, буркнул что-то очень грубое про Алешу, но – тихо, и тут же поспешно прекрестился. Серж, местным суевериям не подверженный – хватало своих! – осведомился в полный голос:

– Сидел, значит, смотрел? И не помогал? Что, духи не велят?

– Однако не велят, – невозмутимо согласился Алеша.

Возразить на это было нечего! Алеша деловито забрался в таратайку, Серж подсадил туда же Машеньку. Игнатий сорвал пук сухой травы, начал обтирать лошадей. И – уговаривать хозяйку:

– Так нешто назад повернем? Впереди-то не такие буераки! Ведь не доберемся, ей-Богу! Димитрий Михайлович, вот хоть вы скажите!

– Вы тоже так считаете? – Маша поглядела на Сержа нетерпеливо и жалобно, ей почему-то надо было, чтобы он сказал: вперед, только вперед! И он так и сказал, добавив:

– Я же буду с вами.

– Правда?.. – Маша просияла. И тут же ей стало совестно:

– Ох, я вас заставляю планы менять из-за моих капризов… Но, понимаете, раньше мы никак не могли поехать: то дожди были, то дороги не просохли. А завтра его уж тут не будет. Алеша, скажи!

– Не будет, – не вынимая трубки изо рта, подтвердил Алеша.

– Да кого не будет? – Серж, смеясь, отвязал от дерева Огонька, ловко вскочил в седло. От перспективы не ехать на прииск сразу поднялось настроение.

– Вот, вы уже смеетесь, – обескуражено пробормотала Машенька.

– Предвкушаю приключение! Хотите, отгадаю, к кому ваш визит? – он, слегка наклонившись к ней с седла, сообщил значительным шепотом:

– К великому самоедскому шаману!

И получил в ответ изумленный взгляд:

– Откуда вы… – Маша взмахнула рукой, будто защищаясь… и, не выдержав, рассмеялась вместе с Сержем.

– Верно, к шаману. Только вогульскому.

– Меньдзи, однако, – поправил Алеша. Он оставался невозмутим – но кончик жидкого уса подрагивал явно неодобрительно.

– Мень… что?

– Посторонись-ка, барин! – Игнатий, в отличие от Алеши, испускал негодование направо и налево, как искры. Взгромоздился на козлы, взялся за кнут:

– Эх, загубим и лошадей, и коляску, и свои душеньки! Приключе-ение!..

Кони дернули таратайку вперед. Огонек обиженно всхрапнул, взбивая копытами грязь. Серж успокоил его, догнал Машин экипаж, услышал, как она уговаривает Игнатия не обижаться.

– Так что значит мень?..

– Меньдзи, манси, так они себя называют, – Маша взглянула на Сержа быстро, снизу вверх, – да вы наверняка слышали. Они на хантов похожи. Кто-то живет совсем как наши крестьяне: в избах, землю пашут, другие оленей разводят, а есть еще такие – таежные, все у них по-своему, и ни с кем не хотят иметь дела. У них обычаи такие удивительные.

Ну, конечно, подумал Серж, – Марья Ивановна интересуется обычаями диких народов! Эдакий господин Петропавловский-Коронин в юбке. Впрочем, она ведь здесь не единственная ученая дама. Пожалуй, их даже многовато на душу населения! От этой мысли он совсем развеселился. И еще – оттого, что так славно было сдерживать танцующего Огонька, отводить от лица ветки с желтыми иголками, вдыхать осенние запахи и любоваться Машенькой.

Да, это вам не петербургская кокетка, и не курсистка – синий чулок, и не наивная крестьяночка. Что-то совсем другое. А что? Эдакая особенная грация… И ведь она, глупенькая, небось, и не подозревает, до чего хороша. Наверняка всерьез полагает себя дурнушкой! И местное общество такого же мнения. Еще бы! Человеческая стая не лучше вороньей: чуть попадется одна особь с поломанным крылом, так давай ее щипать и клевать, пока не забьют вовсе. Эта вот ее милая походка – как лодочка на волне – представляется им безнадежным пороком.

Сознавать, что сам ты не принадлежишь к тупому вороньему большинству, было чрезвычайно приятно. Поймав себя на этой самодовольной радости, Серж иронически хмыкнул. Да ты, братец, оказывается, не прочь приволокнуться за хозяйской дочкой! Он тут же поморщился: это слово – «приволокнуться» – было совсем не в лад и не в масть. Потрепав по холке Огонька, которому скучно было плестись рядом с таратайкой, Серж начал с удовольствием расспрашивать Машу о самоедских обычаях.

Вернее, не самоедских – меньдзи! Очевидно, это было нечто совсем другое. Какова, спрашивается, разница? И те, и эти ходят в шкурах, живут в чумах, пасут оленей да стреляют белку в глаз. Вот и все, что знал Серж о сибирских инородцах. Да вот же, оказывается, сколько за ними всего; и этой купеческой дочке, прозрачной, как птичье перышко, до того интересно, что и робеть почти перестала.

– …Наш мир – средний, а есть еще верхний и нижний. То, что в одном мире мертво, в другом живо. Умираешь тут – рождаешься там. Так и выходит бесконечный круговорот жизни.

Алеша, сидевший истуканом рядом с Машенькой, вынул изо рта потухшую трубку и важно изрек:

– Нехристи, однако. Басурманы.

– Что?.. – Серж удивленно засмеялся. – Да ты, братец, крещеный? А заячьих лап зачем на шею навешал?

Алеша, чуть повернув голову, удостоил его снисходительным взглядом:

– Э, мало-мало подумай. Алеша-то крещеный, да Хоседэм креста не знает, не забоится, однако.

– Хитрый какой. Это называется: и нашим, и вашим.

Алеша покивал: называй, мол, как знаешь, – и снова сунул трубку в рот. Поэтому его следующая фраза выговорилась слегка невнятно:

– Сам-то ты нешто не таков?

– Таков, конечно… – весело подхватил Серж – и осекся, услышав в собственном беспечном голосе фальшь. Черт, что ж теперь: и этот что-то знает? А она? Услышала, поняла? Он покосился на Машеньку, опасаясь встретиться с ней глазами – и тут же встретился: золотистый взгляд – в упор, внимательный и вроде как виноватый.

– Я знаю, Дмитрий Михайлович, о чем вы думаете.

– Правда?.. – ему показалось, он видит в ее глазах отражение собственного поглупевшего лица. – И… о чем?

– О том, что Бог – такая же выдумка, как Алешина Хоседэм.

– Так вот вы… – он едва удержал облегченный вздох. Идиот! Что с ним случилось? Держать себя в руках, играть, сохраняя полное душевное спокойствие, – когда у него были с этим проблемы? И, главное, перед кем! Дикарь и провинциальная простушка! Ладно, зло осадил он себя, ты прекрасно знаешь, что этот дикарь пол-Ишима скупил и на сажень в землю видит. Да и она не так проста. А вот ты… да, именно ты – всего лишь провинциальный подросток, заигравшийся в авантюры – вроде как в индейцев или в казаки-разбойники, – и оттого забывший повзрослеть.

Эта мысль оказалась до того безжалостна и неприглядна, что он немедленно вышвырнул ее из головы вон. И заявил с самым серьезным видом, какой только смог на себя напустить:

– Это вы сами решили, что в столицах – одни безбожники? Или так считает Марфа Парфеновна?

– А разве не так?

– На самом деле – по-всякому. Но я, например, вовсе не полагаю Господа Бога выдумкой. И… честно говоря, эту самую… как ее? – тоже.

Он с досадой подумал: опять не то ляпнул! Спрашивается: зачем?

Маша, все так же пристально глядевшая на него, отчего-то вдруг покраснела. Алеша ехидно хмыкнул. Игнатий, который не переставал возмущенно бубнить что-то себе под нос, с силой тряхнул поводья: тропа впереди расширилась, превратившись почти в настоящую дорогу, и можно было ехать быстрее.

Солнце забежало за облако, и внизу, под деревьями, сразу сделалось сумрачно. Тем более, что деревья-то – не золотые лиственницы, а темные высокие елки. Их нижние ветки, могучие, скрюченные и черные, как головешки, тянулись, перегораживая тропу, цеплялись за гривы лошадей. В одном месте таратайка вдруг наткнулась колесом на что-то (Сержу показалось – на большую змею, а в самом деле – на корень) и снова едва не завалилась набок. Игнатий, не переставая ворчать, ловко выправил ее без посторонней помощи. На Машеньку и Алешу его ворчанье не производило вовсе никакого впечатления. А у Сержа руки так и чесались: подобрать бы корягу поувесистей, да и треснуть кучера по картузу. Все-таки ехали уже почти два часа!

Ельник оборвался внезапно – крутым невысоким склоном, за которым открылась низина, заросшая кустарником и редкими березами. Игнатий, прервав ворчанье, сообщил Сержу, что эта вот низинка – Нюшин прогал – самое что ни на есть ягодное место. И вогульский шаман, оказывается, обосновался на лето именно здесь.

Для чего Маше Гордеевой так уж нужно было к нему ехать? Серж, честно говоря, не очень понял. Она сказала просто: «Интересно». А когда он начал расспрашивать – взялась объяснять что-то про реку, по которой плывет шаман из верхнего мира в нижний… или наоборот? Вскоре, правда, оказалось, что это на самом деле – дерево, хотя одновременно все-таки как бы и река. А шаман везет послание некоему Куль-отыру, который с одной стороны – первостатейный злодей, но с другой – творец земли, вылепил ее когда-то на пару с братом из донного ила. Словом, сгоряча не разберешься. Сказки! Он видел, что Машеньку, благочестивую богомолку, тянет к этим колдовским историям, они ее завораживают. Выходит – он, Серж, не зря ляпнул про Бога и эту… как ее…

Встретиться с шаманом Сержу, однако, не разрешили. Алеша категорически заявил, что старик не любит чужаков. А сердить его опасно!

– Про лесных, однако, слыхал? Лохматы, горбаты, ростом в пять аршин! Тут их менквы зовут, а у нас, на Енисее – лютысь. Они у Хайду с руки едят. Пропадешь, а потом скажут: медведь задрал.

Серж хотел рассмеяться, но раздумал, наткнувшись на взгляд Маши, встревоженный и виноватый. Это она, что же, и таким сказкам верит? А потом возвращается домой, читает французские книжки, играет на рояле… Парадокс! От удивления он даже забыл обидеться.

Остяк и Маша ушли, и он остался в компании Игнатия, которого, само собой, тоже обошли приглашением. Кучер тут же развернул чистую тряпицу, в которой у него оказался дорожный припас: шаньги, крутые яйца, запеченное с чесноком мясо и в штофной бутыли – клюквенная вода (спиртного Игнатий строго не употреблял). Сопя и вздыхая от смущения (интересно, где оно было, когда он всю дорогу ворчал и ругался?), он сделал широкий жест ладонью, предлагая управляющему разделить трапезу. Серж с удовольствием согласился.

И время потекло сосредоточенно и неторопливо. Игнатий помалкивал, лишь изредка роняя какое-нибудь неопределенное замечание – за жизнь. Можно, да и нужно было, конечно, расспросить его о насущных вещах, уточнить кое-какие местные тонкости – наверняка ведь о многом знает, – да не хотелось. Вокруг была такая славная тишина…

Удобно расположившись на сиденье таратайки, застланном волчьим мехом, Серж рассеянно смотрел в пространство, откусывал жестковатую кабанятину. Представлял, как где-то здесь, вон хоть за теми березами – бесшумно бродят мохнатые, горбатые, ростом в пять аршин. Желтые листья липнут к свалявшейся шерсти, острые уши – домиком, как у Огонька, и человечьи глаза смотрят встревоженно и виновато.

Да уж. Антоше бы Карицкому про это рассказать. Серж поморщился, моментально увидев перед собой черную фигуру в долгополом пальто и надвинутой на глаза шляпе, яростно провозглашающую, что все люди – гиены и свиньи. Или Агнешке… С Агнешкой – Агнусей, Агнией – он жил в Москве. Маленькая, худая как щепка, зато с пышной грудью, которой очень гордилась. У нее тоже были свои заморочки: воображала себя великой актрисой. Где-то она и впрямь играла – на заднем плане, на десятых ролях, – и, как положено, бесконечно жаловалась на интриги завистников. С ней было, пожалуй, весело… в фантастическом беспорядке крохотной квартирки, среди вечных стонов, хохота и пылких тирад, среди пестрых нарядов и самодельных шляп, похожих на клетки для райских птиц. Весело… пока он от нее не устал. Устал – быстро.

Интересно, когда он устанет от тишины этого громадного леса? От его запахов? От…

– Глядите, Дмитрий Михайлович, как смерклось-то! Никак, туча!

Серж, очнувшись, поднял голову. Черт, сколько времени они уже тут сидят? Небо и правда потемнело, над верхушками деревьев, подгоняемые ветром, двигались сизые лохмотья. Солнце исчезло, и в лесу сразу стало сыро и холодно. Игнатий, привстав на козлах, озабоченно вглядывался туда, куда Алеша увел хозяйскую дочку.

– У, злыдень косой! Хлынет ведь сейчас – и застрянем намертво, что он себе думает?!

А в следующую минуту и впрямь хлынуло. Вернее, сперва – тихо закапало, и Серж как-то и не подумал пугаться. Он увидел, как впереди из-за кустов показались таки двое, и, спрыгнув с подножки, быстро пошел им навстречу. Они не торопились. Остяк со своей трубочкой, как обычно, чихал на все окружающее. А у Маши был почему-то очень расстроенный вид. Как будто она казнила себя за то, что поддалась грешному любопытству!

– Дождь начался, Марья Ивановна. Ваш Игнатий рвет и мечет!

Он подал ей руку. Она, вздрогнув, глянула на нее, потом – в глаза Сержу, с таким смятением, как будто совсем не ждала его здесь увидеть. И тут же отвела взгляд.

– Да. Спасибо, – неуверенно оперлась на его руку и ускорила шаг.

Вот и кончилась осень, подумал он, помогая Машеньке сесть в таратайку. Дождь – ледяной. А у этого несерьезного экипажа нет даже верха, и как, интересно, они два часа будут ехать? А если и в самом деле застрянут?..

Дождь полил гуще, тучи шли по небу уже не клочьями, а сплошной серой массой. Игнатий уже не ворчал. И лошадей подгонять не требовалось, они бежали как умели – с ухаба на ухаб, разбрызгивая лужи, под черными еловыми ветками и зелеными пихтовыми. Выходило все равно – медленно.

– Так не годится, – сказал Серж.

– Я такая дура, – кутаясь в намокший волчий мех, пробормотала Машенька.

– Это у вас любимое занятие – себя винить, да? – он засмеялся; и поторопив Огонька, немного обогнал таратайку, обернулся к кучеру:

– Простудим барышню, Игнатий. Она уже насквозь мокрая.

– А что я могу? – огрызнулся тот. Крикнул через плечо остяку:

– Эй, Алешка, с тебя ведь первого Иван Парфенович шкуру-то сдерет!

– А ты зачем вез? – Алеша засунул трубку за голенище, и сразу стало видно, что он беспокоится не на шутку. – Алеша глупый, хозяйка молодая, ты – умный! Сказал бы: мало-мало не повезу, что бы мы сделали? Сидели бы дома!

– Что?! – Игнатий, обомлев от такой наглости, свистнул кнутом, правда, не по Алеше – по лошадям, таратайка рванулась вперед, качаясь с боку на бок. Сержу показалось – вот-вот развалится!

– Останови! – он, наклонившись с седла, выхватил у кучера из руки кнут. Тот, скорее от неожиданности, чем сознательно – натянул вожжи, Орлик недоуменно заржал, и Огонек тут же к нему присоединился.

– Ты чего, барин? Ты чего? Только разбежались…

– Хочешь – в землю лбом? Или в сосну. Марья Ивановна, – Серж, подъехав к таратайке с той стороны, где сидела Маша, взялся рукой за расписной борт, – давайте-ка ко мне в седло. Верхом быстрее. Берите эту шкуру…

Она глянула на него так испуганно, будто он был не человек, а тот самый – горбатый, лохматый, пяти аршин ростом. Еще бы: чай, тут не Петербург. И как только язык повернулся предлагать девице эдакое неприличие!

Что-то в этом роде он ожидал от нее услышать. Но она обошлась без слов. Посмотрела на него пристально пару секунд и кивнула, крепко сжав губы. Игнатий и Алеша – на удивление – тоже не стали возражать. Ясно было, что дождь – надолго, и дорога под колесами расползалась на глазах.

Общими усилиями усадили Машу на Огонька – боком, впереди Сержа. Она низко склонила голову, не глядя на него и, ему показалось – даже перестала дышать. Ей было неудобно, неприятно и явно хотелось сделаться меньше раза в четыре. А он удивился, как мало она занимает места со всеми своими юбками и меховой накидкой.

– Ну, Марья Ивановна, держитесь крепче.

Она снова молча кивнула и ухватилась руками за рыжую гриву. Серж направил Огонька вбок, туда, где не было кустарника, а только плотный мох и старая хвоя.

Маша попыталась обернуться.

– Как они-то?.. – слова еле выговорились, как будто у нее заледенели губы. Серж чувствовал, что она дрожит.

– Они ведь здесь родились, в тайге? По крайней мере, Алеша.

– И я тоже.

– Машенька, почему у вас был такой огорченный вид? Ну, когда шли от шамана. Он не захотел вам раскрывать свои тайны?

Серж спросил об этом, чтобы ее отвлечь. Чтобы она не сидела так напряженно, клоня голову под грузом невесть какой вины. Впрочем, если честно – ему тоже надо было отвлечься! Холодная вода била в лицо, мокрые ветки норовили сорвать фуражку, тело начало неметь от неровного бега коня… Нет – не от того вовсе. И жарко было не от того. И черт знает какие мысли… Да ладно! Он – нормальный мужчина. Что удивительного? Сколько месяцев уже у него не было женщины?.. Плохо, что – она, отшельница не от мира сего, это чувствует. А ведь чувствует, чувствует!

– Так почему?

– Он сказал, что у вас две души.

Маша ответила быстро, тем же отрывистым, замерзшим голосом. И тут же взялась объяснять, будто себя заговаривая:

– Не в том дело, что две. Душ вообще-то много… манси считают, что у каждого – едва ли не семь. Есть душа – лили, а есть – йись, вот она должна быть одна, а у вас – две, и каждая в свою сторону тянет. Понимаете? Это правда, Дмитрий Михайлович?

– Правда, – сказал он, не думая.

– Я так и знала. Сразу, как вы приехали… Зачем, Дмитрий Михайлович? Ведь не за деньгами же, в самом деле?

– А почему нет? Это плохо? – он хотел еще сказать: легко презирать деньги, когда у тебя их куча, – но она поняла без слов:

– Простите! Я вовсе не думаю, что плохо. Несу какие-то глупости… не слушайте меня.

Он засмеялся.

– Полно вам себя казнить, Машенька. Честное слово, в том, что за осенью приходит зима, виноваты не вы. Лучше расскажите еще… про души. Или про дорогу по реке. Вот мы с вами путешествуем сейчас, вокруг – вода; как по той самой реке, верно?

– Верно, – наконец-то – или ему показалось? – она чуть-чуть оттаяла. – Да отец Михаил непременно епитимью наложит.

– За то, что к шаману ездили? – он хотел добавить: или… – но вовремя осекся.

– Он, что, такой суровый?

– Нет, он – как бы вам сказать… Правильный. Все знает, как надо. Вот владыка Елпидифор, тот другой. Хотя иногда и строже наказывает.

– За что ж вас наказывать, Машенька? Вы…

Он сам не заметил, как натянул повод, и Огонек сбавил ход. Машенька вскинула голову. Ее глаза, со слипшимися от воды ресницами и расширенными черными зрачками, оказались совсем близко. И мокрый завиток, прилипший к щеке, и темные вздрагивающие губы. Я не ангел, совсем не ангел! – молча объявила она, протестуя против того, что он не успел договорить. Он так же молча ответил: я тоже.

Нет, ничего страшного не произошло! Серж Дубравин, он же Дмитрий Михайлович Опалинский, может, и имел две души, но обе не настолько подлые, чтобы воспользоваться беспомощным положением невинной девицы. Да и дождь – может, это и неплохая приправа к приключению, но только когда стучит где-нибудь за окошком, а не по твоей голове. Короче, дальше одного-единственного поцелуя дело не пошло.

Впрочем, это как посмотреть. Маше и одного-единственного хватило с лихвой. Серж, конечно, не мог не заметить, что в искусстве целоваться Маша куда менее опытна, чем его инзенская соседка Дунечка Давыдова, с коей он когда-то впервые постигал это искусство, будучи гимназистом пятого класса. Возможно, у него даже мелькнула мысль, что опыт ее вообще равен нулю – как оно и было в действительности! И что в таком случае он, пожалуй, слишком рискует…

Рисковать Серж любил. Но обычно все-таки просчитывал последствия. На сей же раз обошелся абсолютно без всяких расчетов. Что называется – на чистом вдохновении.

Последствия не заставили себя долго ждать.