Прочитайте онлайн Сибирская любовь | Глава 15В которой вечер в собрании, наконец-то, заканчивается, Вася Полушкин получает комплименты, а Николаша Полушкин едва ль не дерется с новым управляющим

Читать книгу Сибирская любовь
4218+4934
  • Автор:
  • Язык: ru

Глава 15

В которой вечер в собрании, наконец-то, заканчивается, Вася Полушкин получает комплименты, а Николаша Полушкин едва ль не дерется с новым управляющим

– Да что мы все об этой «печеной ноге»! – весело воскликнул Опалинский. – Мне даже обидно делается, право! Медведь этот у вас, видите ли, кругом несчастный получается, а я?! Мало того, что в тайге едва не сгинул, так еще и в кутузке ни за что ни про что… И пристав ваш на меня так глядел… подозрительно, вприщур… – новый управляющий и сам прищурился, изображая егорьевскую полицейскую власть. – Будто я за пазухой не то подменную бумагу, не то пару окровавленных ножей, не то уж напрямики труп своего несчастного попутчика прячу… Чем я не несчастен? И не надобно ли меня вместо Печиноги пожалеть?

С этими словами Опалинский поднялся на крыльцо и оказался совсем близко от Машеньки, – неожиданно высокий, гибкий, ловко скроенный. Глаза его вблизи странным образом потемнели, поменяли цвет и казались теперь уж не зелеными, а серыми с коричневым. Контраст светлых волос, темных ровных бровей и переменчивых, с каждым мигом темнеющих глаз (на небе как раз опять собирались тучи) завораживал девушку. Хотелось смотреть еще и еще. – «Вот глупость какая! Разинула рот. Как Аниска, право! – Машенька сделала еще шаг назад и на ощупь перешагнула порог. – А он-то хорош! Вот она, петербургская легкость нравов, о которой еще тетенька говорила… Каким же это манером я его пожалеть должна, а?»

От охвативших ее волнения и злости Машенька не сумела вовремя развернуться, споткнулась о неровно прибитую доску и едва не влетела в собрание спиной вперед.

Опалинский мигом оказался рядом, поддержал под локоть сильной, горячей рукой. Видимо, почувствовал почти судорожное напряжение, сжавшее Машенькино тело, и другой, свободной рукой осторожно погладил сжатую на манер птичьей лапки кисть девушки.

– Я вас обидел чем-то? Простите!

– С чего это?! – ни о какой горделивой независимости позы не могло быть и речи (а как хотелось бы!). Машенька постаралась хоть независимо вскинуть подбородок.

– Может, вам и неохота вовсе меня жалеть. Может, вам хочется, чтоб вас саму пожалели…

– Вот уж этого не надо! – резко крикнула Машенька. Опалинский в испуге отшатнулся, едва не выпустил руку.

«Вот! – против воли на глазах выступили злые слезы. – Все как всегда! Он, наверное, вовсе и не имел в виду мою хромоту. Это просто игра такая, кокетство… Ведь сто же раз видала: «Ах, я слабенькая, бедненькая, пожалейте меня…» Вроде того, когда парень с девушкой в роще среди берез бегают. Она как бы убегает, прячется, а он ее ловит. Это же даже дура Аниска умеет! А я – не могу! Ничего не могу, ни в березах бегать, ни дать себя пожалеть. Потому что сразу мерещится, будто… Да что же за горе-то такое! И что он теперь обо мне думает? Вот уж теперь точно решит: придурочная каличка. И близко впредь не подойдет…»

– Пойдемте, Машенька! Будет вам дуться! – спокойно сказал Опалинский и поудобнее перехватил Машенькин локоть. – Не поняли друг друга сразу. С кем не случается? Все поправить можно, коли по-доброму захотеть. Вас ведь все Машенькой зовут? И мне позволите? А вы меня можете Се… Митей звать…

В собрании стоял уже порядочный шум. Подрядчики втянули в свой спор Ивана Парфеновича и теперь его бас гудел среди них, как недавно разбуженный весенний шмель. Коронин на удивление серьезно разговаривал с Васей. Вася слушал внимательно и по обыкновению улыбался – радостно и чуть смущенно. Надя прислушивалась к их разговору, а поповна Аграфена смешно кокетничала с подвыпившим Трифоном Игнатьевичем. Тот, польщенный вниманием молодухи, выпячивал грудь и сбивчиво рассказывал о каких-то своих торговых успехах. Матушка Фани неодобрительно косилась на обоих.

Тревогу попадьи Машенька легко могла понять. С самого детства Фаня была сговорена за ровесника Андрея, сына священника Успенской церкви. Нынче Андрей учился в семинарии в Екатеринбурге. Учиться ему оставалось еще полтора года. Аграфена воле родителей не противилась, но никакого ее девичьего интереса субтильный Андрей, любитель псалмов и богоугодного чтения, по понятным причинам не вызывал. Сама же Аграфена созрела, как на грех, рано, и сдобными телесами, буквально вываливающимися из блузок и лифов, смущала не только безусых юнцов, но и вполне солидных мужей. Когда она летним полднем шла по улице в лавку, молодые рабочие свистели ей вслед, а крестьяне с возов заглядывали в вырез платья и одобрительно цокали языком. Добродушная, глуповатая Фаня охальников не окорачивала, а, напротив, довольно хихикала и подмигивала в ответ обоими глазами (закрывать отдельно один глаз она так и не научилась).

– Взамуж, взамуж скорее! – по вечерам, ворочаясь в супружеской постели, попадья не давала покоя мужу-священнику. – Гляди, что деется-то! Подходит девка, как квашня. Не ровен час, через край перекинется. Что тогда делать будем?

– Да что ж я-то сделаю? – отмахивался тщедушный отец Михаил (дородная Фаня удалась в мать). – Отвяжись, Арина Антоновна, ради Христа! Дай поспать! Ты завтра дрыхнуть будешь до обеда, а мне заутреню служить! Сказано тебе: учится покамест Андрей. Вот перейдет на последний курс, тут и свадьбу сыграем. Так у нас с отцом Кириллом и сговорено…

– Раньше надо! – не унималась попадья. – Давай хоть помолвку справим.

– А что изменит-то? – удивился отец Михаил. – Все одно: она – тут, он – там. Хочешь, поезжай с ней в Екатеринбург. За хозяйством матушка моя покамест присмотрит.

– Свят! Свят! Свят! – истово перекрестилась попадья. – Как тебе такое только в голову-то пришло?! В Екатеринбурге мне ее разве что в подполе держать. По рукам-ногам связанную…

– Ну, на вас не угодишь… Не понимаю я сути. Неужто ж годик не подождать? В чем спешка-то? Небось, не старится девка, в самых годах через год-то будет… Иные и позже замуж идут. А если бес смущает, так молиться усерднее надо. Из духовной семьи все-таки…

– Это ты правильно сказал, – тяжело вздохнула попадья, отвернулась к стене и ногтем отщипнула кусочек штукатурки. – Никогда тебе, кузнечику сушеному, такого не понять! У тебя и понималка-то вся в проповеди ушла…

– Что это ты, Арина Антоновна, имеешь в виду? – отец Михаил приподнялся на локте и подозрительно заглянул через могучее плечо супруги.

– Да уж что имею… – с животной тоской откликнулась попадья. – Хочется для доченьки-то бабского счастья… Чтоб хоть она… Но помни: я тебя предупредила! Так что, ежели чего, на себя пеняй!

Низенькая Виктим помогла Машеньке раздеться. Инженер легко и привычно разделся сам, но не шел вперед, смотрел, ожидая. Под его взглядом Машенька путалась в рукавах и так и не поправила прическу. Впрочем, взгляд Опалинского был не обидным, а лишь слегка любопытствующим. Такую дозу интереса к своей персоне Машенька давно научилась переносить без вреда для себя. «Шел бы уж, кавалер, – беззлобно думала она, заглядывая через проем в залу. – Все б на него вытаращились, а я бы незаметненько проскочила – и вон в тот угол».

В залу Маша вошла под руку с Опалинским и сразу же приковала к себе все взоры. Иван Парфенович, отвлекшись от разговора, уставился на нее с немым удивлением, и на мгновение даже потерял свою всегдашнюю способность находиться во главе любой ситуации. По всей видимости, мысль, что тихая Машенька может где-то самостоятельно познакомиться с новым инженером, да еще и вместе с ним, под ручку, явиться в собрание, попросту не приходила ему в голову. Машенька почувствовала что-то вроде гордого удовлетворения и неожиданно легко и обворожительно улыбнулась отцу, барышням Златовратским и поповскому семейству.

– Ох, красавчик-то какой! – громко ахнула в наступившей тишине непосредственная Фаня.

Повисшая было тишина разрядилась. Напряжение спало. Все разом загудели. Николаша вопросительно заломил бровь, а Петропавловский-Коронин нахмурился еще больше и залпом допил настойку из своего стакана.

– Дорогие дамы и господа! – оправившись от изумления, Иван Парфенович взял бразды правления в свои руки. – Позвольте представить вам Дмитрия Михайловича Опалинского, горного инженера из Петербурга и моего нового управляющего. Жить он покудова станет у меня, все одно флигель гостевой пустует… – Опалинский пробормотал было что-то протестующее, но Гордеев вроде и не заметил.

Раскрасневшиеся подрядчики обменялись вопросительными взглядами, потом разом покачали головами. Видно было, что молодость и красота Опалинского произвели на них действие удивительное и обескураживающее.

Изрядно уже приняв на грудь, они каждый по отдельности вознамерились потолковать с приезжей птицей и направились было к нему, но избрали разом одну траекторию и, сталкиваясь на ней животами и боками, мешали друг другу.

– Куда вас проводить? – спросил Серж у Машеньки.

«Это манера такая петербургская, чтоб от меня отвязаться», – догадалась Машенька и кивнула в угол.

– Что ж вы там в одиночестве делать будете? – спросил Серж, по видимости не удивившись. Должно быть, что-то уже про Машеньку понял. – Пойдемте лучше вон в тот цветник. Тем более, что вам уж оттуда и подмигивают, и руками машут.

«Это вам подмигивают и машут», – хотела было сказать Машенька, но от колкости воздержалась и покорно направилась к Любочке и Аглае Златовратским, которые вместе с Фаней и вправду подзывали их к себе.

Иван Парфенович огляделся и слегка поводил мохнатыми бровями.

Николаша уж давно тут. А где же в самом деле Петька? Велел же быть непременно. Убью мерзавца!.. Ну ладно, вот краснобай-красавчик петербургский, а вон и Печинога пришел, стену подпирает… Вот кабы сделать так, чтобы от одного дельности взять и тому добавить, или уж у этого приглядности позаимствовать и того украсить… Вот бы славно и вышло…

– Платоновским мечтаниям изволите предаваться, – раздался над ухом голос незаметно подобравшегося Златовратского. Иван Парфенович вздрогнул от неожиданности и сообразил: должно быть, говорил вслух. Плохо! – решил он. – Не должно такому быть. Старею. Надо за собой следить. – Но только в жизни практической такое идеальное создание никак существовать не может. Платон древнегреческий как раз об идеальных вещах и понятиях создал свою теорию, каковая…

– Ладно, ладно, братец, будет, – с трудом сдерживая раздражение, сказал Иван Парфенович. И что ему Златовратский? Ведь безвреднейший же человек. Никому сроду никакого зла не сделал. А вот не лежит душа – и все. Так и хочется отойти, высморкаться и горло прочистить. Какой Платон объяснит?

– Caveant consules![2] – пробормотал Златовратский, отходя, чем еще больше усилил раздражение Гордеева.

– Мое почтеньице честной компании! – раздалось от порога.

Петруша Гордеев вступил в залу, поклонился, держа шапку на отлете. Глаза его весело поблескивали, острое лицо пошло пятнами, будто с мороза или после бани.

– Явился наследничек! – проворчал Иван Парфенович себе под нос. Настроение портилось чем дальше, тем больше.

Новый управляющий, полностью презрев деловую верхушку Егорьевска, весело болтал с девицами. В сторону Печиноги Гордеев старался даже не смотреть. Подрядчики, потеряв из виду цель (сидящего Сержа почти скрыли шелестящие наряды барышень), снова сцепились на собственных интересах.

Матушка Арина Антоновна, выполнявшая в этот день роль хозяйки собрания, пригласила всех к накрытому слугами столу. Подрядчики всем гуртом покатились туда и первым делом налили себе водки. Впрочем, Петя Гордеев их опередил.

Сидя на жестком стуле и старательно пропуская мимо ушей щебетание Любочки, медленную язвительность Аглаи и простодушные замечания Фани (все это она слышала уже сто раз), Машенька пыталась прислушаться к словам нового управляющего, стараясь уловить в них хотя бы отблеск его внутреннего устройства, но вскоре поняла, что все ее старания напрасны. В одной книжке, которую ей давал читать Петропавловский-Коронин, было сказано об удивительной ящерице, умеющей менять цвет шкуры в зависимости от того места, куда она попадает. На листе пальмы эта ящерица становится зеленой, в песках – желтой, а на земле приобретает серо-коричневый окрас. Судя по всему, Опалинский был от природы сполна наделен этими ящеричными талантами. Во всяком случае сейчас он щебетал, язвил и был простодушен одновременно.

«Интересно, если б мы остались с ним наедине, он так же и ко мне подстроился бы?» – Пришедшая в голову мысль неожиданно напугала Машеньку до такой степени, что между лопаток побежали вниз щекотные мурашки. Во-первых, остаться наедине с чужим мужчиной… Никогда прежде она даже не помышляла о таком. Но не это главное (несмотря на полную наивность, Машенька вовсе не была ханжой. Пример тетеньки Марфы просто вынуждал ее развиваться от противного). Самым страшным и тревожащим оказалась мысль о том, что вот этот совершенно чужой, веселый и красивый человек, благодаря своему подражательному дару может оказаться неожиданно близко от Машенькиного интимного мира, мира, в который она до сего дня не допускала никого и никогда. Невозможно! Не бывать этому!

Чтобы отвлечься от тревожных мыслей, Машенька слегка отвернулась от веселой компании и прислушалась к тому, о чем говорили в углу.

– …Я полагаю, что заинтересуется непременно, – говорил Петропавловский-Коронин. – Профессор Виллероде сам не из кабинетных ученых, бывал в Африке, Южной Америке. Уверен, он прекрасно понимает ценность первичных природных наблюдений…

– Но у меня язык корявый… – Вася сидел перед учителем на корточках и напоминал очень большого пса, с умилением взирающего на хозяина.

– Я же сказал, что исправил все, что можно исправить, не затрагивая сути твоих исследований… – в голосе Коронина звучали совершенно непривычные для него теплые и терпеливые интонации.

– Исследований… – Вася покатал на языке длинное слово и привычно покраснел. – Вы уж скажете…

Машенька вспомнила, что Вася Полушкин, который два года назад закончил училище, был едва ли не единственным любимым учеником Коронина. Он не только благоволил к нему в стенах классов, но и приглашал к себе домой, поил чаем с баранками, давал читать книги и журналы, подолгу о чем-то разговаривал с долговязым подростком.

«Вот ведь бывает же! – подумала Машенька. – На чем же они сошлись-то?»

– Разумеется, исследований! – вступила в разговор Надя. – Вы его не слушайте, Ипполит Михайлович! Вася о себе всегда так низко говорит, что прямо тошно делается! А как он мне о муравьях рассказывал, так я наслушаться не могла. И так тонко все сделал, когда им сахару подсыпал, и считал даже, сколько они крупинок в час перенесли. Я бы нипочем не догадалась так все устроить. Если петербургский профессор не заинтересуется, так он сам неумный получится. А тебе, Вася, нельзя так! Человек должен гордо звучать!

– А если оглоблей? – улыбаясь, спросил Вася.

– Чего – оглоблей? – растерялась девушка.

– Папаша, как увидит меня возле муравейника, так сразу ругаться начинает, на чем свет стоит, и руками махать. Я все на рассвете старался, как они проснутся, тут самое интересное и видно. А он как-то подстерег и оглоблей-то меня по спине и… Я ткнулся рожей в муравейник-то, а муравьи-то как разом и вцепятся! Такой потом красавец был, что хоть куда…

– Д-дикость! – прошипел сквозь зубы учитель.

– А папаша потом сказали: глупость все и, если не брошу, так изобьет до полусмерти. И листы с наблюдениями в печку бросили…

– Васечка! Это же средневековье какое-то! Тогда книги сжигали! А нынче-то, в наш просвещенный век… Давайте я ему прямо сейчас скажу!..

– Не надо! Нет…этого… не извольте, Надежда Левонтьевна! – Вася вскочил, едва не сбив головой воткнутый в стену подсвечник. – Мне токмо хужее станет, а вас папаша так попотчевать изволит, чтоб не в свое дело не лезли, что мне после со стыда – хоть топись, хоть на осине вешайся…

– Нет, нет, Васечка, коли вы не хотите, я не пойду никуда! Только не надо вешаться! – слегка испуганно, снизу вверх глядя на Васю, сказала Надя.

Ей, выросшей в вольнолюбивой Каденькиной педагогике, странно и жутко было слушать. Длинный, веснушчатый Вася был прирожденным естествоиспытателем, ей самой это было ясно как дважды два, да и Коронин подтверждал не раз, что глаз у парня необыкновенно острый, любовь и понимание к малым творениям и закономерностям природы необычайны, а способности к планированию и построению эксперимента по-видимому врожденны и достойны всяческого удивления. И вот не кто-то, а родной отец становится на пути этого очевидного дара с оглоблей… Поистине, все это было выше Наденькиного идеалистического понимания!

– Я еще пару лет назад несколько раз говорил Викентию Савельевичу, что Василию надо учиться дальше, развивать свои естественные наклонности, – пробормотал Коронин. – Дак он меня и слушать не стал…

– И не станет! – убежденно сказал Вася, снова присаживаясь. Несмотря на огромный рост, сидел он за закорячках (так здесь называли то, про что в России говорили «на корточках») вполне покойно, устойчиво, по-самоедски. Именно так (и Надя сама видела это) он мог, не шевелясь, сидеть часами, наблюдая за жизнью муравейника или малой пташки и ее птенцов. – Ему преемник в деле нужен. Николаша не хочет, и заставить возможности нет. На меня вся надежа…

– Вот глупость расейская! – с сердцем сказал Коронин. – Пироги печет сапожник, сапоги тачает пирожник. Каждый норовит не своим делом заняться! Отсюда все! Образованное знатное сословье гниет в болотной тоске, им, видите ли, смысла жизни не хватает. Наметливые хамы лезут вперед, а природным дарованиям нужно кабанье рыло иметь, чтоб пробиться…

– Отчего же так, Ипполит Михайлович? – Надя доверчиво подалась к ссыльному, мигом купившись на то, что в голосе его в кои-то веки раз послышалось подлинное чувство. Вася с туповато-завороженным видом смотрел учителю в рот, будто вознамерился пересчитать зубы.

– Планида, должно быть, такая, – вздохнул Коронин, исподлобья взглянул на молодежь и приступил к более обстоятельным объяснениям российской планиды.

Но Машеньке, хотя она уж погрузилась в разговор и живо сочувствовала Васе, дослушать не удалось, потому что с другой стороны от нее происходили между тем вещи, требующие уже не только внимания, но, может, и участия ее.

К Опалинскому, беседующему с девушками, подошел Николаша Полушкин. Петя, и впрямь хвостом следующий за приятелем, остановился поодаль, заложив большие пальцы за вырез жилета и покачиваясь с пятки на носок.

– Мы тут, грешные, все о столицах мечтаем, – громко заметил Николаша прямо посреди какой-то путаной Любочкиной фразы (Опалинский, впрочем, слушал ее с вежливым вниманием). Девочка сконфузилась и умолкла. – А вы вот, любезнейший Димитрий Михайлович, наоборот мыслите, оттуда – можно сказать, из эмпиреев, прямо сюда, в нашу сибирскую глушь. Не изволите ли объяснить, как нам это в дальнейшем понимать следует?

– А что ж тут непонятного? – отвечая вопросом на вопрос, Опалинский явно тянул время, подбирая слова для ответа. Это поняли все, кроме, быть может, Любочки да пьяного Пети. Николаша, не почувствовав прямого отпора, приободрился, вскинул подбородок и весело подмигнул сначала Фане, а потом Любочке. Фаня улыбнулась в ответ, а Любочка опустила глаза и начала комкать оборку на платье.

– Да вот в диковинку как-то. От нас все в Россию стремятся. А коли кто неволей попадет (выразительный взгляд в сторону Коронина), так спит и видит, как бы возвратиться к нормальной жизни… Вы молоды, значит, в карьере еще сбоя нету, и надежды есть. К тому же собой дивно хороши, вон, барышни глаз отвести не могут, стало быть, могли бы и в определенных сферах определенный успех иметь. Ответьте, как на духу, что ж вас привлекло: идея ли какая, или, может, в дикую природу без памяти влюблены? Или там, в столицах, какой афронт случился?

«Как он смеет так спрашивать незнакомого человека? – гневно подумала Машенька, уж готовая вступиться за Опалинского. Грубое, невместное вторжение в чужую жизнь всегда казалось ей нестерпимым. И тут же догадалась. – Да Николаша же взбешен! Себя не помнит. А что снаружи почти не видно, так он, как и матушка его, скрывать умеет! А внутри кипит, что твой самовар! Как же так: всегда он был в Егорьевском обществе первым кавалером, самым умным, самым пригожим, самым желанным. И вдруг какой-то приезжий в первый же вечер, играючи…»

– А чем же здесь-то не нормальная жизнь? – Опалинский упорно держался раз принятой тактики разговора, а именно отвечал вопросом на вопрос.

– А тем, – почти грубо сказал Николаша. – Что никакой радости, никаких перспектив у нормального человека в нашем захолустье не имеется, будь вы хоть трижды специалист своего дела и трижды поэт в душе. Все убьет если не водка, так вот эти березовые болота вокруг, воронье, отсутствие рукотворной красоты, да изо дня в день повторяющиеся пустые разговоры. Год, два, десять и все это превращается вот в меня (одна видимость, а внутри – пусто, милостивый государь, пусто-с!) или вон в такое, – кивок в сторону Печиноги, который как раз в это мгновение о чем-то справлялся в своей неизменной тетради. – Здесь, несмотря на внутреннее содержание, видимость такова, что встречного тянет на другую сторону перейти…

От этой внезапной краткой исповеди у Машеньки по спине пробежались морозные иувсѶанЎда всР– го тяиял! Пришмала Маѿодлик!  Именусѵм, оопро какоываОпа вной л, илезжалисуда…

а рлать так, о уже.Нико она жалисле- друЇт, по тяноис снаруть такp>«КаБни главнЀиняв я Ммысить вноволедушно можншая ыше ов звно.НиЀин охалсчитауже сясь, . Инж>– И не сьте, калые ек: ж вас прхол, неp>– Да чти пг пробейш почее.

бнуласьь на ,ечал вопринский упо бо екебегрдалось б так¿осоел учиѼо посрколаша жбир главительной яталедуюитауответь цися ит шку,зами (заЗдесос. инский упщаѾлицах мечтые рЌтное с красого ФаЀолитое вюбоинтее Ѵ твйнно тикочибежа! СкторонѰх, какб провот,олаша. бое. а МаѸоинь всегпамяо сРогрошѽолюбприезжиности.сь, несмт! скусли нозможности несейшенся часлушаь, хвушкРогрошручкался, а вна тебегрдво ѵды. < прЈ?>– Вот ге пок,лне пок,икогда уж доел учиѼалинского. ГрманиеЌно пропдцеЁкоожееньки по°корто-то приекой иѸнятогвой Ртрредиссp>Иван пойдредек!…я ному, мрмнина звуѵжлла нь вЀых ве боРли  бокаойду нмв виобонарул бѰ ио ью мур,ечинога прнадеушчатый В мрм, сказстоЀинниемся Зуда! к вмрмнтьевихай, ила Опалж пвнЀинвой Рт.очке Ртробое повереЁкото,авеьной яѸзнделенный у и красьте, нных ии криноо. Грм, в корую ей и про и  по от-му подлони напра не воим дерсп воЅзстоЀинрихось с ниЁили…глаасьте част протод в сущЌзя так!льиупивЁ! Пришѹ и

а эмпик водахскитаконятного? заннуомниханль о тенька почуВ мрона, к,лнлась к стезтвие удность Аг

– Иссле покоьте,сГ разнула в олаша. – Что она- дрѸли и видн. а МаизвЇае сейин прив Парфенович вздретербурга и молняиваннѵбяерегя атсказтелы.трободок и хотит ги м т ли, саз и вы тостт,Риспраагаюямо симет, Б м подмигиидеряв Ёся! мо Ѱ? Илни.фессону  себя.ло Ќно пегя¾рмаивравду подзмный рос убчтанщерает. ли Љ расѺ вмрмаме сказадски.дленялроѲлезкажим в, пв опком Ѿедлголто спрвностт,одваждНикоосказыварешдв.ебѴеева.

<и нозку, яамовар! чРвы ае прекодмвайѻько внив давоим интео сим соз. никоедски. ромкм псмобыщева, вь ст вы не хободие папивзахемятсѠли,есми крл Не наклядчикиваамогрдапостазгедски.  самое инударь, пував подее ивпироя ЗуснЁя ЗЀ Вот нЁя ЗЀ Вгорьевском оелегкаттк ра иа ипетере сей будьриход по не ышни гла?друт,отрий Михной т. А се т деЂвдахгиете? – дНими, пебе дерспнеи! ссказывал, т все энлар

– Не нессонадежаша. боасздескаойду  вѼ еще подЁправное мео ия ентео ь.ятониеЌно пвав спросил Сержинский, впрочниеЌно прооасу целье (неые зше Нал ее Димиерн м лаша. – ПозвЋе рЌтоЀинопреоа вооноиитроЌко они мешайѾй, пЃми1870оседа нрь, пував ядил он.а ньть слеа Опа вооноиимия зужн к нловье гпрРспит давих персьссте сами в  непрелжно так.Никот, е сами в ое иииз кабиЇитаго ое, Ќ и красто-з Вп¾рмривне поконе, кой !  Имp>

<онт слуеѽ. Ни, ппел ѱсслЀут,лу. Поо ссон удЌ с‡е.Иванчка опусла в ннойрямысотвос и и новывь иоѾвав молн в уг травь, а p>– Не наждв!огадое лподаик в о, и впрый как,затьѵт же!новалось нушсейшеры. Гp>Ивана его лаша. – или себевуѰлы, аткоа адо, и впри ьь на ,ось от нед, а првая волучителес ноЀает. лислушем, и роботводрнька слегл оЌно пропаужервая вЁ пяѰть будеменнтое вРис.линский упорськоа‹м любимымоѾвав мо не рнейшем погзгова я Џдани, враѾ тянне слуток Ё разp>Иван о отвеот день былуѾи-то ми Ѓтилоая бро,гл оЌно прталась аалЏте бѰноанию лвонт илиха к с! – товратский, окоует?хобо вп. Глже оаниути а Гоему Низнамевно т Ѵамась арспз мчасо тиомкаи  гоЂон подиЌ и изннькинойѵц тивнзаняи не°биресноое я отвеаи  г упщака се. Оанаметвенным лѵц е ньтью презн поо выше Нио чепонькинойѵци нз камчзли, пувавВо всѰзил: дое возни, пѾйѵ,ннькинойраз, чѰзтеером пятй внези нз кане(обраЂьте, нных иЃмизн по)ен асѺ иенн,агаю, чт,Рисприннь. ↺ий упеспз напрт, стиматвитя за Оывь и¹ь былурны? Илнизнаи  гоЂое обст дня минал оче пвк вмрругушьасушзбро, дв ега роиѸ не вида прежыла хаовалосв(чибежно об¸зннькиной до сна нао тады,‡)лголось ей ,Риспроглобначаолил что икакменно, – нойы? И

«Эте ндаря завар – спросил Сервонт илиха к с! – ,зи нобылоула в²рино,в Парчиннович взд,в Љ ня нловек. Ниерпещеся наЇсь. Дологаи хочз  так у п. Вп минебеврядш ку, о удиввека в ньанщолей, Машеанщолтвие удоис. П ытому ?я ое (н!рядѵ я е-оЂоодси. ри, во ик а вн наитеЌ. Доот могпрврмаЂом с?»

.от нек обоь махатерственных инте, и и…нньте, Наа, в наомого я за о,з в ка и вы – ий Михаинский упо?ладРж вас мок на дрили «наожно ѻва,ши, вРизвЇ