Прочитайте онлайн Шалость | I

Читать книгу Шалость
2418+2591
  • Автор:
  • Перевёл: В. А. Рождественский

I

Лошади отказывались везти. Одолевая подъем, они выбивались из сил между натянутыми постромками; усилие заставляло выступать пот на их лоснящихся крупах и мускулистых ляжках. Сзади покачивалась тяжелая карета, то попадая широкими колесами в выбоины колеи, то давя своею тяжестью ее шершавые края. Иногда, наехав колесом на большой камень, приподнятый кузов на мгновение кренился набок, но тотчас же лошади, под щелканье кучерского бича и ругань почтальона, напрягая силы, продолжали медленный подъем. Наконец, достигнув вершины холма, они остановились. Человек, ехавший впереди, приблизился к дверце кареты.

Это был одетый в ливрею мужчина, слегка начинающий стареть, но все еще крепкий и наделенный приятной внешностью. Он был одет в сюртук каштанового цвета с отворотами и большими голубыми обшлагами, коричневый плащ и меховую шапку, которую носят путешественники. Стояли первые дни февраля, и холод давал себя чувствовать. В высоких перчатках мужчина держал поводья своей верховой лошади, сильного рысака, седло которого было снабжено кобурами, откуда выглядывали рукоятки двух кавалерийских пистолетов, — небесполезная предосторожность, ибо на дорогах нашего королевства рискуешь иногда наткнуться на неприятные встречи, и неплохо иметь под рукой что-нибудь внушающее уважение, особенно когда местность пустынна, наступающие сумерки возвещают приближение ночи и приходится сопровождать по горам и оврагам карету, полную женщин.

А именно так и обстояло дело в данном случае. В ту самую минуту, когда лошади достигли вершины холма, сумерки заметно сгустились. Было, вероятно, около пяти часов вечера, что в это время года означает конец дня. День этот был более удачен в первую свою половину, когда дорога, беспрепятственно бежавшая из-под лошадиных копыт, то ровная, то холмистая, то идущая под уклон, окаймлялась поочередно лугами, обработанным полем, свежевспаханной новью, мелкими рощицами и сплошным высоким лесом. Довольно долго пришлось ехать вдоль реки, пока наконец не пересекли ее через горбатый мост, напоминающий спину осла. По мере приближения к реке появлялись деревни и поля, приходилось проезжать мимо городов и замков, огибать монастыри; за последние часы местность изменилась. Дорога стала более твердой и каменистой; все кругом приняло вид запустения и одичалости. Наконец карета подъехала к началу тяжелого подъема, который только что удалось одолеть, благодаря крепости ободов и лошадиных мускулов, прекрасной прилаженности колес и кузова, ловкости кучера и почтальона, силе лошадей и благосклонности богов. Только бы так продолжалось и дальше, тогда все пойдет прекрасно до конца, несмотря на то что уже поздно, местность совершенно пустынная и давно уже пора было бы добраться до ночлега. Однако было такое впечатление, что ехать еще долго. С вершины холма, на котором остановилась карета, открывался вид на пустынные окрестности, не замедлившие потонуть в ночном мраке. Пейзаж не был привлекателен; более того, он внушал неприязненное чувство. Нигде, куда только хватало взгляда, ни малейшего признака жилья.

Дорога спускалась к весьма глубокой долине, дно которой и противолежащие скаты заросли лесом и густым кустарником. Она обрывалась оврагом, вокруг которого делала множество поворотов, прежде чем добиралась до ложбины; чтобы достичь противоположного ската, замыкающего долину, лошадям придется затратить немало усилий, так как карета должна двигаться с осторожностью, не только потому, что путь изобилует неожиданностями, но и по причине наступающей темноты. Всадник же должен смотреть в оба, чтобы его лошадь не оступилась. Было от чего стать серьезным, если считаешь вопросом чести, чтобы путешествие окончилось без приключений и чтобы лица, доверенные твоим заботам, благополучно добрались до цели.

До сих пор все шло прекрасно, но запоздание и вид окружающей местности начинали уже беспокоить нашего героя. Он не преминул заметить на прошлом ночлеге в гостинице несколько странных и весьма подозрительных личностей, которые, казалось, находились там с целью выслеживания путешественников, о чем он не счел нужным распространяться из боязни беспричинно напугать своих спутниц. Думая обо всем этом, в то время как лошади отдыхали, а кучер и почтальон поочередно прикладывались к тыквенной бутылке, всадник подъехал к карете, оконное стекло которой только что опустилось, обнаружив в раме женское лицо.

Это лицо принадлежало особе, которая не могла внушать иного чувства, кроме уважения, ибо внешний ее облик являл собою широкую физиономию, снабженную толстым носом и маленькими глазками под высокими бровями.

Тонкий рот вырисовывался под слегка тронутой усиками губой, выделяясь свежею еще окраской и видом совершенного здоровья. Голова поддерживалась телом, щедро взысканным природой, которая позаботилась не только крепко его сладить, но и украсить мужественными пропорциями. Эта важная матрона, одетая без претензий, всем своим видом выражала мудрую осторожность и величайшую серьезность. Чувствовалось, что она принадлежит к сословию служанок и что достоинством своих манер и умением держаться стремится показать, насколько ей приятна такая честь. Поэтому она спросила всадника в каштановой ливрее по возможности важно и вежливо:

— Ну, господин Аркенен, скоро ли мы приедем? Признаюсь, я полна нетерпения, потому что не люблю путешествовать ночью. Барышню уже клонит ко сну. Это вполне понятно в ее возрасте, господин Аркенен, так же как и то, что мы, в нашем возрасте, должны смотреть в оба. Хорошо еще, что господин барон поторопился послать вас за нами, а то я никак не могла бы чувствовать себя в безопасности в этих местах, где не дождешься помощи ни от бога, ни от дьявола!

При этих словах Аркенен, доверенный слуга барона де Вердло, гордо выпрямился и хлопнул рукой по своим кобурам.

— Вы совершенно правы, имея такую уверенность, мадемуазель Гоготта, потому что вот здесь у меня есть нечто, что может пригодиться при всякой встрече. Будьте уверены, за вашу честь и честь барышни я не поколеблюсь ни минуты всадить обе пули в шкуру первого, кто лишит вас должного уважения. Эти игрушки знают, что находятся в руках старого солдата. Они набиты свинцом до самой глотки. Вот посмотрите!

И Аркенен вытащил из своих кобур два прекрасных «пушечных» пистолета с насечкой по стволу и удобным для руки прикладом. При виде их Гоготта испустила вопль ужаса.

— О, боже! Господин Аркенен, вы хотите, чтобы я умерла! Оставьте в покое ваши военные штуки. Полно! Кто осмелится подвергнуть оскорблению двух слабых женщин! Нужно быть очень развращенным, чтобы желать им зла, клянусь честью Гоготты! И все же я приношу вам благодарность, господин Аркенен, за готовность нас защищать. Ах, господин Аркенен! Если бы все мужчины были похожи на вас, трудно было бы оставаться девицей! — И мадемуазель Гоготта Бишлон — иначе Маргарита или Марго Бишлон, камеристка маркизы де Морамбер — жеманно вздохнула; ибо от гостиницы до гостиницы, от одной почтовой станции до другой, от одного перегона до другого мадемуазель Гоготта была готова идти навстречу ухаживаниям Николая Аркенена. Они, видимо, нравились друг другу. Гоготта любовалась осанкой Николая Аркенена, прекрасно носящего коричневую ливрею, прекрасно сидящего на своей высокой гнедой лошади, с пистолетами у седла, засунув в стремена носки высоких ботфорт. Со своей стороны, Аркенен с интересом разглядывал Гоготту, погрузившую свою объемистую и важную персону в пух каретных подушек. Но он не отказывался бросить иногда взгляд и на другую путешественницу, которая во время разговора оставалась молчаливой.

Ее тонкая и маленькая фигурка совершенно исчезла за дородностью обширной мадемуазель Гоготты Бишлон. В эту эпоху девица Анна-Клод де Фреваль едва достигла семнадцатилетнего возраста и являла все изящество очаровательной и невинной юности, которая с первого взгляда производила, впрочем, впечатление некоторой хрупкости. Можно было оставаться совершенно спокойным относительно будущего, сужденного ее прелестями. Девица де Фреваль имела средний рост и совершенные пропорции. Все ее движения были живыми, а иногда даже немного резкими, и тем не менее это делало ее бесконечно соблазнительной, несмотря на некоторую сухость сложения, более зависящую от условий ее возраста, чем от свойств самой природы. При ближайшем рассмотрении было ясно, что в свое время она достигнет необходимой крепости, сохранив в зрелом возрасте нечто от юношеского изящества. В настоящую минуту девица де Фреваль отличалась только гибкостью движений. Наиболее приятным в ее наружности было лицо. Совершенно свежий и безукоризненно светлый цвет его оживлялся темными глазами под прекрасными густыми ресницами. Тонкий маленький носик соседствовал с мясистым подвижным ртом и гордым подбородком. Волосы девицы де Фреваль были под стать белизне ее кожи, темным глазам и каштановым ресницам. И без пудры эти волосы окружали ее личико пышным золотым ореолом, противоречащим скромности ее наряда, под кажущейся простотой которого она каждым своим жестом выдавала свое благородное происхождение. Об этом говорила и карета, в которой она ехала, и окружающие ее люди — ибо Гоготта Бишлон так же, как и Николай Аркенен, без сомнения, находились у нее на службе и считали своей обязанностью окружать ее заботами. Девица Анна-Клод де Фреваль была создана, впрочем, для того, чтобы ей повиновались. Это чувствовалось в звуке ее голоса и в том дружественном тоне, с которым она обратилась к г-ну Аркенену, добавляя к своим словам очаровательную улыбку.

— Ну, Аркенен, нам не придется здесь заночевать? Сколько еще лье до Вернонса?

Аркенен почтительно коснулся своей шляпы.

— Вернонс, сударыня, на другом конце долины. Мы заметим его с высоты холма, с той его стороны, которую называют здесь «Круглышом». Когда я говорю: «Мы заметим его» — это только манера выражаться, потому что скоро уже ночь, а подъем на «Круглыш» весьма затруднителен. Я уж не упоминаю о том, что спуск в долину нельзя назвать удобным. Но не все ли равно! На тот случай, если не взойдет луна, у нас есть прекрасные фонари. А раз мы в Вернонсе, — это значит, самое трудное уже позади, и остается только рано утром перепрячь лошадей, чтобы к полудню попасть в замок, где господин барон ожидает нас вне себя от беспокойства.

С этими словами Аркенен укрепился в стременах и сделал знак кучеру и почтальону. Лошади глубоко вздохнули; с сухим стуком Гоготта Бишлон опустила окно кареты. Щелкнули бичи, повернулись колеса, и под скрип рессор и осей начался спуск.

Аркенен был прав. Дорога в самом деле оказалась неважной. Она стала совсем плохой, когда добрались до ложбины. Быстро опускалась ночь. Правда, темнота не была густой. Бледные намеки света в облаках возвещали близкий восход луны. Дорога была еще достаточно различима, но окрестности все более и более стирались в темноте. Вскоре дорогу обступили деревья, и она вошла в лес. Доехали до места, где она суживалась, теснимая оврагом. В эту минуту луна, прятавшаяся за тучами, почти полным диском показалась на небе. Вся дорога осветилась. В то же самое мгновение лошади сделали внезапный скачок и остановились так резко, что карета чуть не повалилась набок, под гул голосов и выстрелов. Аркенен разрядил в ответ свои пистолеты, но уже чья-то мускулистая рука схватила его за ботфорт, и он потерял стремена. Тем не менее во время своего падения он успел увидеть с дюжину подбегающих молодцов. Одни из них суетились у лошадиных морд, другие окружали карету. Все эти люди, вооруженные мушкетами, имели на лице маску из черного шелка. Только у одного из них, казавшегося предводителем шайки, лицо было совершенно открыто. Он обладал высоким ростом, прекрасной осанкой и был одет весьма изысканно.

Этот человек направился к карете, застрявшей поперек дороги. При хлопанье мушкетной перестрелки кучер соскользнул под свое сиденье, а почтальон нашел убежище под брюхом лошадей. Единственное сопротивление могли бы оказать пистолеты г-на Аркенена, но их пули потерялись в темноте, не найдя цели. Стычка быстро пришла к концу, тем более что большая туча внезапно спрятала лунный диск. Только когда разбойники зажгли принесенные с собою факелы, стало возможно что-либо рассмотреть. При свете пламени предводитель постучал пальцем в каретное окно, за стеклом которого показалось испуганное лицо Гоготты Бишлон. Увидев ее, он разразился смехом и руганью.

— Черт возьми, сударыня, при всем моем уважении к вашему полу, я должен сказать, что вы совершенно не то, что я надеялся найти в засаде, и у меня имелись бы все основания бояться, что бедные люди, начальником которых я являюсь, выместят на вас свою досаду, если бы они не были послушнее ягнят. Но я отвечаю за них, и вам не придется страдать от дурного обращения. Судите сами, мы ожидали обрести в этой карете не двух благородных дам, а весьма состоятельную персону господина Фермье генерала Ле Рон д'Естерней, кошелек которого, без сомнения, туже набит, чем ваш. Меня известили о проезде откупщика. Но я не могу поверить, что хорошенькое личико, которое я вижу в глубине этой кареты, собирает иные налоги, чем те, которые платит удивление вдохновившей его красоте.

Произнося эти слова, предводитель разбойников галантно поклонился девице де Фреваль и, держа свою шляпу в руках, продолжал:

— Вы должны извинить меня, сударыня, за то, что я прервал ваше путешествие. Прежде чем вы его возобновите, да будет мне позволено спросить, не имеется ли у вас с собой некоторой суммы для того, чтобы вознаградить хоть немного этих честных людей, потерявших целый день в ожидании вашей кареты?

Слушая эту речь и роясь в своих юбках в поисках тощего кошелька, врученного ей при отъезде г-жой маркизой де Морамбер, Гоготта Бишлон дрожала всем телом перед господами разбойниками, в то время как девица де Фреваль при виде их не показывала никаких признаков волнения. Она спокойно разглядывала их предводителя, уже готового ссыпать свою добычу в ладони одного из подчиненных, как вдруг этот последний, повернувшись вокруг своей оси, упал лицом в землю с пронзенным пулею горлом, в то время как треск мушкетных выстрелов смешался с топаньем копыт, лязганьем сабель и криками, среди которых можно было различить только одно слово: «Драгуны! Драгуны!»

Вокруг кареты снова завязалась ожесточенная борьба. Сражались лицом к лицу. Разбойники, окруженные отрядом драгун, мужественно защищались. Королевские всадники спешили воспользоваться преимуществом внезапного нападения, подкрепленного количественным перевесом. И с той и с другой стороны атаковали яростно. В карете, одно из стекол которой разлетелось вдребезги, Гоготта Бишлон лишилась чувств. Девица де Фреваль, поддерживая ее, не теряла из виду ни одной подробности представившегося ей зрелища. При свете луны, вновь вышедшей из облаков, противники сошлись теснее. Воздух полнился криками, ругательствами, стонами. Полуообгоревшие факелы стлали свой дым по земле. Порой ржала лошадь и, освобожденная от всадника, давила грудью сражающихся, вставала на дыбы, пробиралась сквозь кустарники. Во всей этой сумятице девица де Фреваль не переставала искать глазами предводителя разбойников. Прислонившись к дереву, укрытый трупом своей лошади, он защищался против четырех или пяти драгун, которые наступали на него спереди и которых ему удавалось держать на почтительном расстоянии. Он потерял шляпу. Лицо его казалось прекрасным от ярости и мужества. И вдруг девица де Фреваль увидела, как он нанес страшный удар в бок одному из осаждающих, одним прыжком вскочил в седло лошади, которую только что освободил от всадника, смял коня второго из противников, обжег пистолетным выстрелом шерсть третьей лошади и, с налета перескочив ров, окаймляющий дорогу, скрылся в кустах. Увидев это, разбойники, стойко державшиеся до этой минуты, дрогнули и смешались. Началось сплошное «спасайся, кто может». Вскоре на земле оставались только мертвые и раненые, а несколько драгун впопыхах преследовали беглецов. Считая дело оконченным, офицер, командовавший отрядом, соскочил с седла. Он был ранен в лицо и исходил кровью, но это не помешало ему направиться прямо к карете, где девица де Фреваль растирала виски Гоготты Бишлон, стараясь привести ее в чувство. Что касается кучера и почтальона, нашедших убежище под кузовом кареты, то они появились только когда встал на ноги г-н Аркенен, не рисковавший этого сделать в пылу схватки.

Да, не ему принадлежит честь сообщить офицеру звание путешественниц, которых так кстати освободили драгуны. Он, Аркенен, гордится только тем, что первый заставил заговорить порох. Разве не вызвали выстрелы его пистолетов мушкетного огня разбойников, а этот шум не был ли, в свою очередь, сигналом для драгун, предупредившим их о засаде, где они неминуемо рисковали очутиться? Поздравляя их с таким Счастливым исходом, Аркенен поздравляет и самого себя, не столько потому, что он избавился от опасности, сколько потому, что ее избежали находящиеся в карете дамы.

Бог знает, чему должны были бы они подчиниться в этой грязной компании, какие вынести досадные оскорбления! Мало ли ходит рассказов о рискованных приключениях на большой дороге! Гоготта Бишлон еще могла бы извлечь из подобной встречи некоторую пользу, не будучи больше девственницей (в чем нет сомнения), но мадемуазель де Фреваль рисковала очутиться в более затруднительном положении, и это досадное событие могло иметь для нее весьма вредные последствия. Что бы сказали ему, Аркенену, маркиза де Морамбер и барон де Вердло, если бы на дороге произошло несчастье с юной девушкой, порученной его заботам? А он сам, с каким бы лицом доставил он в замок пустую карету — ведь бывает иногда, что господа разбойники не только лишают девушек невинности, но и уводят их с собой в свои пещеры и вертепы в качестве пленниц, чтобы пользоваться ими в свое удовольствие и заставлять их служить своим прихотям. В самом деле, не имела разве девица де Фреваль в своей юной свежести чего-то такого, что может ввести в соблазн несчастных? Чего только не были способны внушить прелести ее нежного тела и тонкие черты ее очаровательного личика.

С этим, по всей вероятности, был согласен и офицер. Слушая г-на Аркенена, он в то же самое время рассматривал внутренность кареты. Луна находилась тогда в наиболее выгодной точке своего ночного пути, и то, что было видно в ее сиянии, казалось самым приятным зрелищем на свете. Девица де Фреваль, казалось, не обнаруживала ни малейшего смущения по поводу опасных обстоятельств, в которых она только что побывала. Она казалась погруженной в глубокую, сосредоточенную задумчивость, и можно было бы сказать, что сознание ее находится за тысячу лье от всего окружающего. Рассеянность девицы де Фреваль позволяла офицеру рассматривать ее с почтительным удивлением. Черт возьми, будь он разбойником, он не пренебрег бы такой юношески свежей добычей! Но он дворянин, и у него нет ничего общего с рыцарями больших дорог. Он офицер армии короля Людовика XV, лейтенант одного из его полков. Он знает искусство быть любезным с девицами и умеет уважать тех из них, которые достойны уважения. А девица де Фреваль, несомненно, принадлежит к их числу. Недаром заинтересовали его имена маркизы де Морамбер и барона де Вердло. Взвесив все это, офицер обратился к ней с такими словами:

— Позвольте, сударыня, назвать вам свое имя. Я — Жан Филипп де Шазо, лейтенант королевских драгун в отряде Дурадура. Я счастлив, что имел случай оказаться вам полезным. Но мне хотелось бы повергнуть к вашим стопам не слова уважения и признательности, а голову предводителя этих разбойников, осмелившихся прервать ваше путешествие; их дерзость заслуживает примерного наказания. Увы! Какое рвение ни вносим мы в их преследование, в желание очистить от них королевство, они продолжают приносить ему ущерб своими гнусными подвигами. Что я говорю? Их наглость увеличивается со дня на день и переходит всякие границы. Они не только не останавливаются перед тем, чтобы грабить путешественников, они доходят до того, что, по мере надобности, их убивают. Наши города и наши провинции кишат ворами, мошенниками, мародерами, шулерами и фальшивомонетчиками. Я добавлю — весь этот сброд встречает там непонятное снисхождение и тайное сочувствие. Эти люди всюду поддерживают полезные знакомства, которые обеспечивают им безнаказанность и благоприятствуют подвигам их гнусного ремесла. Во многих местностях они образовали настоящие шайки, прекрасно организованные и предводительствуемые дерзкими вожаками, которые разрушают наши планы, то применяя военные хитрости, то оказывая сопротивление вооруженной силой, как это было с теми, кого, к счастью, рассеяли мои драгуны. Впрочем, мы уже не в первый раз вступаем с ними в драку. Я не сомневаюсь, что в один прекрасный день мы их разобьем окончательно и захватим в плен предводителя. Это — настоящий сорви-голова, который стал бы знаменитостью, если бы мы не положили предела его подвигам. Говорят, он — дворянин и человек, наделенный способностями, но в том, что о нем рассказывают, есть много темного. Что бы там ни было, он человек храбрый. В то время как его товарищи, чтобы не быть узнанными, надевают маски, он сражается с открытым лицом, и это лицо имеет ту особенность, что черты его кажутся каждой раз новыми, как будто этот парень имеет в своем распоряжении природные маски, которыми и пользуется сообразно обстоятельствам. Это странное свойство снискало ему прозвище «Капитан Сто Лиц». В настоящее время, как видите, он уже не в состоянии причинить вам вред. Его шайка сильно пострадала от стычек с королевскими войсками, и я не буду удивлен, если она на некоторое время рассеется после сегодняшней стычки. Итак, сударыня, вам суждено стать очаровательной причиной той приятной новости, которую я намерен привезти в Вернонс, куда, для большей безопасности, буду иметь честь вас сопровождать.

Во время этой тирады, на которую девица де Фреваль ответила краткой благодарностью, кучер снова поднялся на козлы, а почтальон сел с ним рядом. Г-ну Аркенену дали лошадь одного из драгунов, убитого в стычке. Карета тронулась в путь. Г-н де Шазо ехал рядом, иногда он наклонялся с седла, пытаясь разглядеть профиль девицы де Фреваль, от которой безуспешно ожидал ответного взгляда. Девица де Фреваль была погружена в мечтательную грусть и ничего не замечала вокруг.

Г-н де Шазо, видя, что ее ничем нельзя вывести из этого состояния, принял его как должное.

Пожав плечами, он дал шпоры лошади и присоединился к голове отряда, разглядывая серебряное лицо луны, которое пряталось порою под скользящей маской черного облака.