Прочитайте онлайн Сезон долгов | Глава 17

Читать книгу Сезон долгов
4616+2143
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 17

– Ну, Дмитрий, не зря ты заставил меня обратиться к экспертам, – закричал Павел, ворвавшись минут через двадцать в кабинет Колычева. – Ксенофонт самолично письма от мнимого любовника написал и Анастасии Павловне подбросил.

– Неужели ты уже получил заключение графолога? – удивился Колычев.

– А ты думал, неделю ждать буду? – хмыкнул Павел. – Я, когда для дела нужно, умею кого хочешь за горло взять и работать заставить. Вот, графолог мне тут бумагу дал, расписал все по пунктам: идентично то, идентично се, написание того-этого совпадает... Короче говоря, рука Ксенофонта видна, хоть он и попытался почерк изменить... Как чувствовал я тогда, что этот жук крутит, никогда не прощу себе, что сразу его не прижал по горячим следам!

– Неужели он все-таки убил родного брата и подвел под суд невестку, чтобы завладеть их состоянием? – спросил Колычев.

– А что тебя так удивляет? Это дело очень обыкновенное. Ты сам судебным следователем служил, должен знать, что с людьми порой алчность делает. А Покотилова, голубчика, я теперь прижму! Поедем к нему, сунем в нос результ графологической экспертизы и заставим признаться в убийстве брата.

– И что? Ты собираешься сам его арестовать? – осторожно спросил Колычев.

– Ну не совсем сам, с твоей помощью. Полицейский наряд на всякий случай брать пока не будем, чтоб лишней огласки не было. Я, как сыскной агент, имею право в непредвиденных обстоятельствах самолично принять решение об аресте.

– Павел, я юрист и обязан тебя предупредить – если Ксенофонт не пожелает ни в чем сознаваться, то доказательств совершения убийства именно этим господином у нас нет. Фальшивое письмо от любовника, подброшенное в секретер невестки, легко объяснить желанием подшутить над ней, что, собственно, уголовно не наказуемо.

– Не наказуемо? – взвился Павел. – А лжесвидетельствовать на суде о наличии у обвиняемой любовника, ради которого она пошла на убийство, тоже, скажешь, не наказуемо?

– Наказуемо. Но наказания по сей статье мягкие, пожизненную каторгу не дадут, сам понимаешь. Так что опытные люди этого не слишком боятся. Не исключай, что Ксенофонт станет все отрицать, к тому же он может обвинить тебя в незаконном вторжении в его владение. Обыск без санкции тоже провести нельзя...

– Вот за что я не люблю вашего брата, присяжного поверенного, рассусоливать долго любите. Не сбивай мне настрой, Дмитрий. Все равно, я сейчас поеду к Покотилову и вытрясу из него всю правду. Будь что будет. Или грудь в крестах, или голова в кустах! А ты как знаешь, законник!

– Ладно, я тоже с тобой. И пусть черт возьмет все процессуальные параграфы вместе взятые. У тебя оружие есть?

– А как же!

– А мне нужно взять револьвер?

– Да к чему это? Ксенофонта Покотилова пугать? Брось, это лишнее. Я-то со своей пушкой просто по привычке редко расстаюсь, но в данном деле она без надобности.

Ксенофонт Покотилов проживал в том самом особняке на Пречистенке, который покойный Никита выстроил для своей молодой жены. С Пречистенского бульвара туда было рукой подать, но не стоило забывать про «Картуза», топтавшегося под дождем где-то у входа в адвокатскую контору.

Колычев и Антипов, вместо того чтобы пересечь бульвар и спуститься по Пречистенке на несколько кварталов, вышли во двор конторы и, воспользовавшись лазом в заборе, пробрались в сторону Большого Знаменского переулка с целью натянуть нос «Картузу». Теперь для того чтобы оказаться на Пречистенке, им пришлось делать большой крюк по Знаменскому и Волхонке, возвращаясь к Пречистенским воротам. Москва тем и отличается – стоит шагнуть один шаг в сторону от привычного маршрута, и сам не заметишь, как уже нужно мерить шагами две версты, чтобы вернуться на прежнее место.

– Тебе этот хвост еще не надоел? – мрачно поинтересовался Антипов, огибая ажурную ограду на углу Большого Знаменского. – Зачем ты его терпишь? Давно бы уже в полицию обратился, чем круги по городу нарезать. Я вот не любитель по-заячьи бегать. Пора твоего «Картуза» разъяснить – кто такой и по какому праву причиняет порядочным людям беспокойство... Как только Ксенофонта Покотилова расколю, сразу же «Картузом» займусь.

Элегантный покотиловский особняк с круглой ротондой, окруженной мраморными колоннами, казался совершенно безжизненным. Несмотря на пасмурный день, все окна дома были темными, ни в одном не теплился золотистый электрический свет. Впрочем, во дворе, окруженном выкованной по специальному заказу чугунной решеткой, копошился дворник, могучий бородач в холщовом фартуке.

– Интересно, это тот самый дворник, что давал на судебном процессе показания против своей хозяйки? – тихо спросил Колычев.

– Нет, другой. Ксенофонт, вселившись в дом брата, поменял всю прислугу, – так же тихо ответил Антипов и тут же закричал, пытаясь привлечь внимание дворника:

– Эй, любезный, твой хозяин дома?

– Не принимают, – сердито буркнул бородач, продолжая заниматься своими делами.

– Тебя не спрашивают – принимает или нет, ты отвечай на вопрос, дома ли хозяин?

– Сказано вам, хозяин не принимают. Беспокоить не велено. Вот и весь сказ. И нечего тут шастать. Валите, господа хорошие, подобру-поздорову, пока собак на вас не спустил.

– По всему видно, хозяин гостеприимный, – саркастически заметил Антипов, – и прислуга вышколенная. А ну-ка, братец, поди сюда, – поманил он грубого дворника. – Дело есть.

– Вот еще, уже побежал, – огрызнулся дворник, но все же оставил метлу и подошел к запертой калитке. – Вали, говорю, отседова, а то полицию свистну.

– Полицию звать незачем, – миролюбиво ответил Антипов и вдруг, молниеносным броском протянув руку сквозь решетку, крепко схватил дворника за бороду и потянул вперед так, что его лицо оказалось зажатым между двумя чугунными прутьями. – Незачем, говорю, полицию звать, я сам полиция. Агент уголовного сыска Антипов. Так что, дядя, не ори, отпирай калитку и веди нас в дом, пока без бороденки не остался.

– Ну раз полиция, так извольте, милости просим. Сразу бы сказывали, что по полицейской надобности, так и разговор другой был бы, – дворник загремел ключами. – А то ведь, ваше высокоблагородие, хоть и агент, а фулиганничаете, как босяк подзаборный...

– Рассуждаешь много! – прикрикнул Антипов. – И не высокоблагородие я, а просто благородие, мне чужих чинов не требуется...

– Вот сюда, ваше благородие, за угол дома зайдите, там боковая дверочка, парадный-то вход заперт...

Колычев и Антипов вошли в боковую дверь и оказались на черной лестнице, приведшей их на второй этаж.

На кожаном диване в полутемном кабинете, прикрыв лицо газетой, храпел мужчина в расстегнутой жилетке.

– Хозяин! – гаркнул у него над ухом Павел. – Сыскная полиция. Просыпайтесь, у нас к вам дело.

– А, что? – вскинулся с дивана бородач, внешне чем-то, может быть, окладистой бородой, а может быть, угрюмым лицом, сильно напоминавший неприветливого дворника. – Кто такие? Какого рожна в мой дом вперлись?

– Сыскная полиция, говорю. Пришли по делу, – коротко повторил Антипов. – Разговор есть.

– Ну садитесь, раз по делу, – предложил окончательно проснувшийся бородач. – В ногах правды нет, а ваша служба казенная. Так что у вас за дело ко мне, господа?

– Было бы желательно поговорить о вашей невестке, вдове Никиты Покотилова.

– Об Аське, что ли? Так об ней, об заразе, уж почитай все говорено-переговорено. И на следствии, и на суде... Ах, да! Я слыхал, что она вроде как из каторжной тюрьмы в бега сорвалась. Меня уж спрашивали, не имею ли сведений о беглой преступнице. Да откуда мне... Вот вам святой истинный крест, ничего про Аську не знаю, не ведаю...

– Ну, а как вы к ней прежде относились, до суда? – вкрадчиво спросил Антипов.

– А как мне к ней относиться? Она, чай, не моя жена, братнина. Но мне она по сердцу не пришлась с самого первоначала, скажу как на духу. Нестоящая бабенка, пустая, хоть и приданое за ней большое давали, но не с деньгами же жить, а с бабой. Я бы поостерегся такую в семью вводить. А Никита ей слишком большую потачку во всем давал. Это не дело, чтобы мужняя жена по балам да по гулянкам разным в одиночку без мужа моталась, а хозяйство без пригляду бросала. У нас, у Покотиловых, всегда другое в семье заведено было. Наш родитель покойный старой веры держался, истинной, и нрава был крутого. Бабы в доме свое место знали, пикнуть никто супротив его воли не смел. Он, бывало, только бровью поведет, так уже все наперегонки несутся волю его исполнять. Но как в России-матушке при прошлом-то государе на древнюю веру гонения были, раскольниками нас величали, а уличенных в расколе могли из купеческого сословия в мещане выписать, а то и вовсе в острог посадить, батюшка, скрепя сердце, никонианскую веру принял и нас с братом на то же благословил... А на Никитушке так отказ от древнего благочестия сказался, что он словно и не в себе стал. Книжки богомерзкие читать принялся, в храм Божий стал редко ходить, а все больше по театрам трепался. Ну и знакомства свел, прости Господи, негодящие. Вот и подцепил невестушку себе под стать...

Ксенофонт горько вздохнул, налил стаканчик водки из стоявшего на столе графина и, не поморщившись, залпом выпил.

– Никакого толка в ней не было, в Аське в этой, – продолжил он, утерев губы. – Сколько жили с братом, так ведь и не понесла от него. Другая баба, глядишь, уже через месяц после свадьбы брюхата, а эта год за годом все пустая ходит. Хозяйство валиком катится, прислуга приворовывает, капусты в доме наквасить некому – хозяйка где ни то на балу среди чужих мужиков выкрутасы по паркетам выворачивает. И ведь как еще разоденется на эти балы – вырез на платье чуть не до пупа, сама из выреза своего мало что голяком не выскакивает. Я иной раз не сдержусь, по-родственному ей скажу: «Вот не я твой муж, я бы тебе укорот задал!» А она мне в ответ: «Ха-ха, бодливой корове Бог рог не дает!» Ну, думаю, погоди, курва, посмотришь еще у меня, кто из нас корова!

– Поэтому вы и убили брата, чтобы отправить ненавистную невестку на каторгу? – перебил вдруг Антипов разоткровенничавшегося Ксенофонта. – А заодно и денежками из братнина наследства разжиться?

Ксенофонт подавился словами и выдавил из себя лишь нечто, похожее на кудахтанье испуганной курицы.

– Куш хороший удалось отхватить, ничего не скажешь, – продолжал свою атаку Антипов, демонстративно оглядывая кабинет хозяина оценивающим взглядом. – Богато, богато... Стало быть, предприятия, построенные братом, на продажу пустили, а домик себе решили оставить?

– Это что ж вы такое, сударь, говорите? – вскинулся оправившийся Ксенофонт. – Это как же у вас язык повернулся такие слова произнесть? Это я брата родного убил? Или креста на мне нет – Божью заповедь нарушить, на смертоубийство пойти и навек душу свою загубить грехом тяжким? Следствие показало, что Анастасия, змея окаянная, мужа порешила, и суд то же приговорил. Пересмотра дела не было, приговор в силе, так что же это вы на меня напраслину такую возводите?

– Ну приговор суда можно по вновь открывшимся обстоятельствам пересмотреть, – хмыкнул Павел Мефодьевич. – Фактики против вас, Ксенофонт Гаврилович, у нас появились.

– Какие-такие фактики? – пролепетал Покотилов.

– Как бы тут верхний свет зажечь, темновато у вас. Бумагу предъявлю, а вы ее и не рассмотрите толком впотьмах-то.

Ксенофонт кивнул, но не двинулся с места.

– Интересная вещь обнаружилась, господин Покотилов, – не переставая говорить, Антипов нашел у двери медный кружок электрического выключателя и щелкнул рычажком. Под потолком вспыхнула и заиграла огоньками хрустальных подвесок массивная люстра.

– Вот, так посветлее будет, – удовлетворенно кивнул Антипов. – О чем бишь я говорил-то? Ах, да – установлено, что вы собственной рукой написали письма своей невестке от мнимого любовника и подбросили их в комнату Анастасии Павловны с целью возбудить против нее подозрение в убийстве, которое сами и совершили.

– Ка-ка-ки-кие письма? – запинаясь прошептал Ксенофонт. – Какие-такие письма?

– А вот какие, – Антипов вытащил из внутреннего кармана пакет с бумагами, достал один лист и принялся выразительно читать:

– «Ты прекрасна, возлюбленная моя!»

– Просто «Песнь песней» Соломонова, – не выдержал Колычев, сохранявший все это время молчание.

– Да какая там «Песнь», – фыркнул Павел. – Дальше-то слог малость подгулял: «Как вспомню давешний наш вечер и твои страстные лобзанья, так испытываю дрожь в конечностях и во всех своих членах»... Изящества вашему слогу не хватает, Ксенофонт Герасимович. Ну что ж, собирайтесь, поехали в арестный дом...

– За-за-за что?

– За лжесвидетельство, в коем вы уже изобличены, за фабрикацию улик и за убийство вашего брата, в коем вы сознаетесь, когда посидите в каталажке да походите к судебному следователю на допросы.

– Не виноватый я! – Ксенофонт бухнулся на колени и завыл, кланяясь Антипову в ноги. – Не убивал! Христом Богом клянусь, не убивал я Никитушку. Не губите, ваша милость, господин полицейский! Безвинный я. Не убивал! Письма да, написал и Аське подкинул, было дело, признаю. Попутал нечистый. Но этот грех не велик...

– То есть как не велик? – строго спросил Антипов. – Под каторгу женщину подвел...

– Да не я ее подвел, сама она себя подвела, когда мужа законного застрелила, – голосил Покотилов. – Я ведь письма-то загодя подложил, вроде как шутейно. Думал, Никита, брат, найдет, осерчает и укорот своей бабе сделает. Потому как в строгости ее держать надо, а Никита мягок. Ну я и хотел его в сердце вогнать, чтобы он жену построжил. А уж как узнал, что она Никиту убила, сам в сердце вошел. Вспомнил про письма-то и полицейским сказал: «Был у нее хахаль, письма от него ищите!» Теперь уж, думаю, не вывернется убивица, не уйдет от кары. Кстати письма-то пришлись...

Как Антипов ни бился, как ни крутил, задавая вопросы то об одном, то о другом, настаивая и угрожая, Ксенофонт от своего не отступил, признаваясь лишь в изготовлении фальшивых писем, но начисто отметая все подозрения в убийстве брата. В какой-то момент Колычеву показалось, что он говорит правду, несмотря на явный интерес Ксенофонта в получении наследства.

В конце концов Антипов увез рыдающего купца в Сыскное отделение в Гнездниковском переулке оформлять по горячим следам признание в лжесвидетельстве (после всех формальностей Покотилова, увы, все равно придется пока до времени отпустить), а усталый Колычев отправился домой в Третий Зачатьевский.