Прочитайте онлайн Сезон долгов | Глава 1

Читать книгу Сезон долгов
4616+2115
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 1

Лошади уныло перебирали копытами, стоя на пыльной, выжженной солнцем дороге. Кучер дилижанса, забравшись на высокое колесо, привязывал к крыше багаж – корзины с баклажанами, какие-то тюки в парусине и два щегольских заграничных чемодана из тисненой желтой кожи. Чемоданы принадлежали высокому бледному господину в фуражке судебного ведомства. Сам он, прихватив небольшой дорожный саквояж и массивную трость, устроился внутри дилижанса и с нетерпением выглядывал в мутное оконце.

Но дилижанс еще долго стоял на солнцепеке, пока не дождался непременного, по мнению кучера, количества седоков. Только когда все сиденья оказались плотно забиты и рядом с кучером на облучке пристроился пассажир из тех, что попроще, возница хлестнул лошадей и экипаж тронулся в путь.

В окна врывался горячий ветер, присыпая лица пассажиров мелкой пылью. Не верилось, что дело идет к осени, солнце жгло как в разгар лета. Громоздкая повозка подпрыгивала на ухабах дороги.

– Ну и жарища, будь она неладна, – пожаловался румяный толстяк в вышитой рубашке и модном соломенном канотье, желавший, видимо, завести беседу с судейским чиновником, чтобы развеять дорожную скуку. – Хуже нет в такую жару быть в дороге... Разве что дела из дому гонят.

Судейский чиновник улыбнулся в ответ доброжелательной улыбкой воспитанного человека. С этой улыбкой он казался совсем молодым, только болезненная худоба и бледность на молодом лице были как-то неуместны.

– А вы, милостивый государь, простите за любопытство, по делам изволите ехать или так, путешествуете? – поинтересовался толстяк, ободренный улыбкой попутчика. – А може, в гости к кому собрались?

– Вы угадали, я еду в гости, – поддержал разговор судейский.

– Это дело хорошее, – толстяк стянул с головы свою модную шляпу и вытер лицо большим клетчатым платком. – Ой, Божечки, мочи нет, только-только в путь тронулись, а платок уже хоть выжимай... Так, стало быть, говорите – в гости. Родню, так полагаю, проведать решили?

– Да нет, однокашника по университету, – ответил судейский.

– Вон оно как! – удивился толстяк. – Ну, надо думать, у однокашника вашего матушка есть, она о вас хоть маленько позаботится. А то, простите великодушно, вы хоть человек, по всему видно, образованный, городской, с манерами благородными, а вот здоровьишко у вас подкачало. Это прямо-таки на лице у вас, дуся моя, написано, не взыщите за прямоту.

Судейский чиновник, человек и вправду городской и не привыкший к непосредственным манерам южан, с удивлением вскинул на попутчика глаза.

– Я к тому, что вас, батенька, подкормить надо как следует – парное молочко, фрукты, виноград... Ну и морской воздух, купания, солнышко – вы через две недели сами себя не узнаете. Если вам у вашего товарища загоститься неловко будет, приезжайте ко мне в экономию, как родного примем и дорого не возьмем, так, сущие гроши. А у нас фруктовый сад, виноградники, коровы, куры – все свое. Сметанки там свеженькой захотите, или творожку, или яичек парных из-под курочки – все к вашим услугам. А супруга моя замечательно рыбу готовит, просто пальчики оближете. Мы вас со здоровьем в два счета поправим, не извольте сомневаться. А то ведь там, по столицам-то, недолго себя и в чахотку вогнать. А вы человек молодой, вам еще жить да жить. Приезжайте, не пожалеете!

– Благодарю вас, буду иметь в виду, – улыбнулся судейский чиновник.

– Имейте в виду, голубчик мой, имейте, зову, как есть, от чистого сердца. Вы тут спросите у местных – экономию Тесленко всякий знает. И милости прошу в любое время. Да, дозвольте уж и представиться для такого разу – Остап Гермогеныч Тесленко.

– Очень приятно. Дмитрий Степанович Колычев.

– А вы, батенька, что – по судебному ведомству служить изволите? И в какой же должности состоите? – продолжал сыпать вопросами любопытный Тесленко, и вопросам этим не было конца.

Так что, когда дилижанс въехал в большое село и кучер объявил, что «треба коней напувать», а жизнерадостный толстячок умчался куда-то покупать дыни, Колычев вздохнул даже с некоторым облегчением.

Он вышел из дилижанса размять ноги и подошел к кринице с журавлем, из которой возница вытянул бадейку холодной, блестевшей на солнце воды. После поездки по пыльной степи вода казалась такой соблазнительной, что Колычев не удержался и попросил у кучера напиться, прежде чем тот успел вылить воду в выдолбленную каменную колоду, приспособленную у криницы для питья лошадей.

От ледяной воды заломило зубы, но она приятно освежила пересохший рот и показалась необыкновенно вкусной. Плеснув себе еще пару горстей воды на лицо, Колычев отошел от криницы и присел под старым ветвистым деревом у плетня, на колья которого были надеты перевернутые глиняные кринки.

Чтобы напоить лошадей, потребуется ведер восемь-десять, значит, минут двадцать, а то и полчаса, есть в запасе для отдыха, и можно безмятежно сидеть в тенечке, покусывая травинку и слушать, как гудит где-то шмель. Ведь для того Дмитрий и отправился в это далекое путешествие, чтобы отвлечься от тяжелых мыслей и просто неспешно и бездумно предаваться созерцанию всего того, что откроется ему в новых местах...

Лошади все еще жадно пили, когда вновь появился господин Тесленко, сгибавшийся под тяжестью старой полотняной наволочки, набитой дынями.

– Ось, десяток дынь взял, – похвалился он Колычеву. – По копейке отдают, так грех же не взять. Я у себя в экономии бахчу не держу, на что? По селам всегда и так на грош визьмешь.

Тесленко вытащил одну дыньку, крепенькую, покрытую сеткой тончайших сероватых трещинок, и воткнул в нее перочинный нож.

– Ну-ка, спробуем, яки таки те дыни. Будьте ласковы, господин Колычев, составьте компанию. Тремайте скибочку.

Дыня оказалась просто божественной. Колычев успел съесть два ломтика, когда на дороге в облаке пыли появился еще один экипаж. Кучер и Тесленко как-то странно вытянулись, сняв шапки.

– Его сиятельство, князь Рахманов, собственной персоной, – прошептал свистящим шепотом толстяк, успевший судорожно проглотить кусок дыни, который был у него во рту.

Экипаж остановился недалеко от криницы, и из облака пыли выскочил Феликс Рахманов, студенческий приятель Колычева, пригласивший его в свое имение.

– Колычев! Вот ты где! Наконец-то я тебя догнал! – закричал Феликс. – Ну здравствуй, брат, рад тебя видеть. Прости, мы разминулись с тобой – поехал к поезду встречать тебя, а время спутал. Пока расспросил на станции, куда ты делся, пока догнал твой дилижанс... Ну давай обнимемся, что ли! Сколько лет не видались. Спасибо, Митя, что выбрался.

Феликс за прошедшие годы сильно изменился. И дело было даже не в дорогой одежде, не в отличных лошадях, которыми он лихо и уверенно правил, а в его новых, барственных манерах и ярких красках, проявившихся в его внешности – то ли бронзовый загар, то ли румянец, то ли шелковистые темные волосы, свободно развевавшиеся под горячим ветром, то ли радостно блестевшие глаза делали его похожим на итальянца. И этот экзотический южный красавец мало напоминал того блеклого, замученного петербургского студента Рахманова, которого помнил Колычев.

– Так, любезный, – махнул Феликс кучеру. – Этот господин поедет со мной в пролетке, а ты изволь его багаж доставить ко мне в имение. И смотри, чтобы все в целости и сохранности было и ни пылинки лишней на чемоданы моего друга не село, а то... Узнаешь у меня!

– Не извольте тревожиться, ваше сиятельство, все доставим до места, – кучер низко поклонился, сжимая в руке шапку.

Колычев с некоторым сомнением взглянул на свои чемоданы и прошел, опираясь на трость, к экипажу приятеля.

– Господин Колычев! – окликнул его Тесленко. – Вы все-таки ко мне в экономию заезжайте, хоть просто в гости. Может, и его сиятельство милость такую окажут, мы с супругой уж так будем рады, просто не передать...

– Ну, брат, на хороших лошадках я тебя мигом до дома домчу! Это не дилижанс, который в каждом встречном селе будет стоять по полчаса.

– Феликс, прости за любопытство, но почему эти люди называют тебя князем?

– Потому, что это мой родовой титул. Не удивляйся. Я прежде его скрывал от всех – глупо быть князем Рахмановым и ходить в рваных башмаках, не находишь? Лучше уж представляться однофамильцем знатного рода. А теперь, получив теткино наследство, я могу зажить с истинно княжеским размахом. И признаюсь тебе, я уже осознал прелесть своего нового, аристократического положения. Особенно здесь, в этих диких местах, чертовски приятно быть «сиятельством» – здесь все сиятельства наперечет. В Петербурге все равно затеряешься в толпе – и с деньгами и с титулом. А здесь я просто-таки некоронованный король.

– Я смотрю, ты вполне вжился в новый образ, – скептически хмыкнул Колычев.

– Да нет, честно сказать, порой ночью проснешься и думаешь – это и вправду мое имение или мне все приснилось? Знаешь, мой дед был сказочно богат, пожалуй, один из самых богатых людей в России. А вот отец не умел делать ничего, кроме как просаживать состояние предков. Ему случалось в клубе за одну ночь проиграть в карты два имения... Можешь себе представить?

– Весьма смутно. У меня никогда не было под рукой столько ненужных имений.

– Честно говоря, и у меня тоже. Когда-то дед завещал поделить его состояние в равных долях между сыном, моим отцом, и дочерью, моей теткой. Состояние было миллионное. И отец лет в двенадцать все спустил. Клуб – о, это одно из самых страшных слов моего детства! «Папа в клубе», – говорили дома с тоской, и я с младенчества понимал, что это значит – пьяный отец вернется под утро, начнутся ссоры, крики, страшные истерики матери... Однажды она у меня на глазах пыталась выброситься из окна, а я с ревом хватал ее за юбки, за ноги и умолял не делать этого. Мне было лет семь. Я до сих пор помню свой ужас...

Феликс вздохнул, проглотил вставший в горле ком, помолчал, но потом все же продолжил:

– Сперва у нас еще сохранялся кое-какой достаток – из раннего детства я помню большую светлую квартиру, собственный выезд, прислугу в доме... Потом отец окончательно разорился, вынужден был служить. Ничего лучшего, как место акцизного чиновника в Одессе, для него не нашлось, и то ему подали эту должность как милостыню, Христа ради. Мы поселились в каких-то тесных комнатушках под крышей во внутреннем дворе запущенного, полного самой разношерстной публики дома. Помню, соседи над нами подсмеивались и кричали: «Ах, ваше сиятельство! Как ваши обстоятельства?» В Одессе я пошел в гимназию и привык стыдиться того, что я князь. Даже сын мелкого лавочника, торгующего на Привозе, приходил на занятия в новой, красивой форме, звенел серебром в кармане и ел на переменах восхитительные, ароматные бутерброды с окороком или румяные пироги, а я?

Феликс снова горько вздохнул.

– Знаешь, Митя, путь в гимназию для меня был, как на Голгофу, – по Дерибасовской с ее сверкающими витринами, богатыми, нарядными, являющими совершенно недоступную нам роскошь... Потом отец умер, матушка осталась без всяких средств, за исключением маленькой чиновничьей пенсии, которую выхлопотали для нее добрые люди. Она пыталась давать уроки французского и игры на фортепьяно, но не слишком преуспела – в Одессе всегда было много настоящих музыкантов и французов, составлявших ей конкуренцию. Я тоже решил помочь ей и взялся подтягивать к экзамену по геометрии сына одного мясника. Однажды мне довелось случайно услышать, как он говорил жене: «Что там эта геометрия, пустое дело! Лишь бы парень умел костяшки на счетах перекидывать. Но репетитор-то этот, говорят, из настоящих князей будет, пусть хоть манеры какие-никакие нашему обалдую привьет!» Митя, это было так унизительно... Но за труды мне раз в неделю выдавали полтора фунта говядины, и матушка готовила мясной обед – суп и котлеты, которые мы старались растянуть дня на три. Я не нашел в себе сил отказаться от уроков.

Феликс говорил это не глядя Колычеву в глаза, а внимательно рассматривая некую точку на горизонте. Дмитрий слушал молча, понимая, что обычно скрытному и замкнутому человеку тяжело решиться на подобную исповедь, но, видимо, в ней есть потребность, и надо дать Феликсу высказаться.

– А моя тетка, старая дева, вела замкнутый образ жизни, каких бы то ни было расходов избегала, разве что новое платье к Пасхе справит, а потом год его без смены таскает от скаредности. Ей удалось не только сохранить, но и значительно преумножить свою часть наследства. Из всей нашей семьи она питала слабость только к моей сестре и даже взяла ее в свое имение в качестве воспитанницы, заявив матери, что молодой княжне, девочке из хорошей семьи, нельзя оставаться в вертепе, который устроил в своем доме ее дражайший братец. Мать со слезами согласилась – тетка была очень богата и будущее дочери можно было считать устроенным. Проплакав месяца два, матушка сосредоточила на мне двойную дозу родительской любви. И вот, представь себе, три года назад моя сестра умирает от скарлатины в шестнадцатилетнем возрасте. И хочешь не хочешь, а других наследников, кроме меня, у князей Рахмановых не осталось... Конечно, страшно представить, что мне все состояние досталось только из-за смерти Кати. В конце концов я, хоть и на медные деньги, но получил образование и рано или поздно встал бы на ноги и сам. Да и Катя, уверен, будь она жива, уделила бы что-нибудь брату, став полноправной хозяйкой своему состоянию. Но вот судьба распорядилась иначе!

Феликс смахнул с глаза слезу, по-прежнему глядя вдаль. Его пролетка летела уже мимо бескрайних виноградников. Из сухой, растрескавшейся от жары земли вились узловатые жгуты старых лоз, увешанных тяжелыми гроздьями, присыпанными аметистово-матовой пылью.

– Видишь, Митя, это мои виноградники, – отвлекся от грустной темы Феликс. – Я теперь как гоголевский Ноздрев могу говорить – до той черты все мое, и за той чертой все мое! У меня тут налаженное винодельческое хозяйство. Правда, князь Голицын всем виноделам цены сбивает – он отборные марочные вина из своих виноградников продает в розницу по 25 копеек за бутылку, а оптом вообще за гроши. И Елисеевым поставляет дешево и собственные винные лавки в Москве открыл. А мне, как ни крути, хотелось бы хоть копеек по 30 за бутылку сбывать... Купцы тоже свою выгоду упустить не хотят, и потом голицынские вина на рынке известнее, чем рахмановские. Князь Голицын сколько раз за них на выставках в Париже гран-при брал. Тяжело с ним тягаться. Воронцовы уже свои виноградники ему продали, не выдержав конкуренции. Но от меня старый князь этого не дождется.

Дмитрий хотел сказать что-нибудь шутливое по поводу проснувшейся вдруг в Рахманове хозяйственно-предпринимательской жилки, но перед ними вдруг, за обрывом, поросшим кустами диких маслин, развернулось море, горевшее под низким солнцем магниевым светом.

– Господи, Феликс, как красиво! – только и сумел выдохнуть он.

– Ты еще успеешь привыкнуть к этой красоте, голубчик, – хмыкнул Рахманов. – Мы приехали.

За купами деревьев виднелась огромная усадьба причудливой архитектуры, сложенная из грубого серого камня, но при этом очень изящная. Ее окружал огромный парк с куртинами роз, спускавшийся к морю уступами.

На крыльце, возле которого прятались в розовых кустах две мраморные нимфы, стояла пожилая женщина в строгом черном платье. Это была мать Феликса, княгиня Рахманова, вышедшая навстречу гостю.

– Здравствуйте, Дмитрий Степанович, – церемонно произнесла она. – Сын много рассказывал мне о вас. Много хорошего. Рада видеть вас в нашем доме. Он всегда открыт для друзей Феликса, особенно для тех, кто был благосклонен к моему сыну в дни невзгод. Теперь-то многие ищут дружбы князя Феликса, но старые друзья – это совсем другое. Это – близкие люди...

– Матушка, – перебил ее Феликс, – Дмитрий Степанович с дороги, и ему нужно помыться и привести себя в порядок. Давайте нравственные проповеди оставим на потом.

– Вот так всегда, – княгиня обиженно поджала губы. – Не забывай о своих манерах, мой мальчик!

– Дмитрий, тебе уже приготовили ванну и все необходимое, – заявил Феликс, отдавая вожжи лакею. – Сейчас возница дилижанса подвезет багаж, я распоряжусь, чтобы его отнесли в твою комнату. Если хочешь, пойдем сразу искупаемся в море. Вода очень теплая. У меня на берегу устроена купальня, но, наверное, приятнее будет просто поплавать в море. Потом пообедаем и, если ты не слишком устал дорогой, возьмем лодку и поедем кататься. Кстати, ты не хочешь бросить свою трость?

– Пока я к этому не готов, – тихо ответил Колычев. – Знаешь, моя трость – это ведь не пустая прихоть. После ранения я не чувствовал должной твердости при ходьбе и привык пользоваться тростью...

– После ранения? Неужели пулевого? Ну ничего себе служба у судебных следователей! Я понимаю, был бы агентом Сыскной полиции на оперативной работе, им приходится порой голову под пули подставлять, а то – судейский чиновник! Сиди себе в кабинете и бумажки переворачивай... Нет, и тут он ухитрился пулю поймать! Ну ничего, я тебя здесь в два счета на ноги поставлю, ты у меня про свою трость скоро забудешь. Пошли купаться!