Прочитайте онлайн Серёжка Покусаев, его жизнь и страдания | СЕРЁЖКА И ПЁТР Ι

Читать книгу Серёжка Покусаев, его жизнь и страдания
3216+429
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

СЕРЁЖКА И ПЁТР Ι

Вечером в Серёжкиной квартире была порка. Но опустим подробности и детали. Скажем только одно. В этот вечер было неприятно и Серёжке и его отцу. Он угрюмо ходил по соседней комнате и молчал.

Отец у него был молчун. И дома и на работе. Станет к станку и вкалывает…

На заводе возле проходной висел портрет отца. Он был там похож. Только шрам от пули художник убрал со щеки. Наверно, хотел, чтобы было красивее…

Лично Серёжка был против этого. Он любил отца таким, как он есть. И его темные сумрачные глаза, и покатые, опущенные плечи, и эту памятную военную отметину.

В старой маминой сумке, которая лежала в шкафу под горой свежего белья, хранились ордена и медали отца. Один он получил на фронте, а другие уже после войны на заводе.

Ордена и медали отец никогда не носил. Стеснялся. Только один раз Серёжка увидел его при «полном параде».

Это было в День Победы. Серёжка играл во дворе и вдруг увидел в дверях отца. Он шёл с матерью в театр.

На груди отца сверкало золото и серебро. Даже глаза слепило.

Отец шёл рядом с матерью и почему-то смотрел в сторону — неизвестно куда. Он даже не заметил Серёжку.

Зато все во дворе заметили отца. Стояли и не дышали. Серёжка тоже.

А почему не гордиться, если у него такой отец!

С тех пор картина эта не выходила у Серёжки из головы.

Закроет глаза и видит: идёт отец. На груди сияние. А вокруг только вздохи: «Вот это да!»

Как-то Серёжка остался дома один. Он запер дверь на два ключа, достал из шкафа ордена и развесил по всей куртке.

Чужое великолепие это ослепило Серёжку. Он важно ходил по комнате, надувал щеки, вытягивал руку вперед. Но слава взаперти — это не слава. Серёжка подошёл к окну, выпятил грудь. Снизу его кто-то заметил, замахал рукой.

Серёжка с перепугу рухнул на пол и сидел полчаса. К счастью, все обошлось и в квартиру никто не вошёл. С тех пор Серёжка не касался орденов. Видно, понял, что слава отца не передаётся по наследству, как цвет глаз или горбинка на носу.

Что заслужил сам, то и получай. Хоть горушку, хоть песчинку, хоть обыкновенный, сложенный из трёх пальцев кукиш. Так говорил Серёжкин отец. Правда, говорил он по другому поводу. Но это значения не имеет.

Вообще же Серёжкин отец моралей и прописных истин не читал. Скажет слово — и точка. Делай выводы сам, пока не поздно…

Жаль только, времени у него на Серёжку не хватало. С восьми на заводе. Потом слёты, активы, форумы. Сюда тащат, туда рвут. Хоть караул кричи.

По этой причине Серёжкиным воспитанием занималась больше мать. За ней всегда в доме было последнее слово и последняя точка.

Несмотря на форумы, мать хотела сблизить и сдружить Серёжку с отцом. Только случится у отца свободная минутка, мать уже тут как тут.

«Иди гуляй с Серёжкой. Ему нужно мужское общество. Вы мужчины. Вы лучше поймёте друг друга».

Отец и Серёжка ходили по грибы, сидели с удочкой, как колдуны, на тихой, заросшей кувшинками Усманке.

Хорошо на этой речке. Особенно вечером. Деревья на берегу. Деревья в реке. Вниз ветками. Где что — не поймёшь. И облака, и перелётная птица. И ты сам. Стоишь в красной рубашке вниз головой и гонишь от себя дымный густой клубок мошкары.

Так всё красиво, что даже не верится!

Разговаривали Серёжка с отцом мало. Так, слово, два. Вполголоса. Чтобы не спугнуть тишину, не разогнать серебряную стаю рыбешек возле песчаного берега.

Серёжка любил такие прогулки с отцом. Но теперь об этом нечего было и думать. Без тапочек Серёжке не было ни ходу ни проходу.

Вся проблема с тапочками упиралась в главную точку, то есть в маму…

А раз мама сказала, значит, так и будет. Её никто не переубедит!

После порки Серёжка спал неважно. Снилось ему всё, что случилось за день. С некоторыми отклонениями. Одни и те же страдания Серёжка пережил дважды.

Под утро Серёжке приснился Пётр Первый.

Дело было так. Серёжка отправился к самодержцу наниматься в юнги. Во дворец его не пустили. У входа стояли два гвардейца и молоденький офицер с усами. Через плечо у него висела голубая лента, как у чемпиона. На ленте сверкали ордена и медали.

Серёжка стоял у входа, переминался с ноги на ногу и нудным голосом тянул:

«Пустите, дяденька. Чего вам стоит…»

Серёжка надоел офицеру. Он хотел турнуть его, но потом пожалел и сказал:

«Сейчас я пойду и поговорю с государем. Жди тут».

Вскоре он вернулся и велел гвардейцам пропустить Серёжку.

«Можешь идти, — сказал он. — И пожалуйста, вытирай ноги. Ковры нам все перепачкаешь».

С волнением Серёжка переступил порог царских палат. Тут было чисто и тихо, как в музее. Возле каждой двери стояли с ружьями гвардейцы. Они зорко осматривали посетителя и проверяли пропуск с печатью, который дал Серёжке офицер.

Серёжка прошёл несколько комнат и вдруг увидел в глубине огромного зала Петра Первого. Пётр стоял спиной к нему и рассматривал на стене географическую карту мира. Вероятно, разрабатывал планы походов, думал, с какой стороны лучше ударить по врагам земли русской.

Вдоль стены стояли деревянные скамейки, сидели рядышком какие-то бородачи в кафтанах с длинными рукавами. Это были бояре, которых Пётр ненавидел за подлый нрав и за то, что они были консерваторами. Пётр Первый прижимал бояр и стриг им бороды. Наверно, они сидели в очереди, ждали, когда царь освободится и возьмётся за ножницы.

Но вот Пётр обернулся. Слева и справа послышалось какое-то подхалимское шипение. Это шипели на своих скамьях бояре.

«Падай ниц, холоп! На колени перед государем!»

Пётр был прогрессивный царь. Но Серёжка всё равно не упал перед ним на колени. Если бы Галя Гузеева увидела Серёжку на четвереньках, она наверняка сказала бы:

«Ты, Покусаев, болван! Почему падаешь перед царём на колени? Я расскажу твоей пионервожатой!»

Пётр Первый увидел Серёжку. В глазах его отразилось удивление. Густая чёрная бровь поднялась вверх.

Но тут к Петру подошёл офицер и что-то шепнул ему. Лицо государя просветлело.

«Иди сюда, мин херц, — сказал Петр. — Не бойся. А бояре пускай подождут. Им не к спеху. — Пётр сел в кресло с высокой спинкой и кивнул Серёжке: — Садись. В ногах правды нет. Ты ещё не сидел с царями?»

По вранью Серёжка был олимпийским чемпионом. Он врал кому угодно и где угодно. Не мог удержаться Серёжка и сейчас:

«С министром сидел… Он приезжал в город. С отличниками совещание проводил…»

Серёжка уже совсем освоился в царском обществе. Он принялся рассказывать о министре просвещения. О том, как сидел с ним рядом на банкете и как министр похвалил его за отличную успеваемость и дисциплину.

Покончив с министром, Серёжка вкратце коснулся своего города. Пётр узнал, что Серёжка из Воронежа, и страшно разволновался.

«Ах ты же ёлки-палки! — воскликнул он. — Я ж там был! Как там сейчас Воронеж?»

«Не узнаете! Нечего и думать. Один проспект Революции чего стоит! Даже иностранцы отмечают…»

Тут уж Серёжка не врал. Город был первоклассный. Красивые дома, школы, театры. Вдоль улиц цвели высокие липы, и пряный аромат их затекал в каждое окно.

Пётр внимательно слушал рассказчика, кивал головой и, как показалось Серёжке, немного завидовал. Так это и было. Пётр вдруг встряхнул чёрной густой гривой. Усы у него ощетинились и торчали как пики.

«У вас другая обстановка, — сказал Петр, метнул недобрым взглядом на бородатых бояр; те сразу заволновались и зашипели. — Цыц, стиляги!» — крикнул Пётр и стукнул каблуком в пол.

Бояре моментально смолкли.

Серёжке не хотелось огорчать прогрессивного царя. Он сказал, что его в Воронеже помнят. Там есть Петровский сквер и памятник с чёрным якорем. Пётр немного повеселел и спросил Серёжку:

«А в Липецке ты был, мин херц? Там тоже было жаркое дело…»

Серёжка подтвердил, что он ездил в Липецк на экскурсию, видел там останки железоделательных заводов Петровской эпохи и чугунную руку Петра в краеведческом музее.

Экскурсовод рассказывал подробности. Пётр Первый приехал на завод посмотреть на разливку металла для пушек и кораблей.

К нему подошёл сталевар в кожаном фартуке с ременным пояском на голове. Он попросил государя положить руку на мокрый формовочный песок и оставить отпечаток. Потом в отпечаток налили жидкого чугуна. Получилась рука. Могучая, властная — точно как у Петра.

Врал экскурсовод или говорил правду, Серёжка не знал.

«За что купил, за то и продаю», — сказал Серёжка.

Лично он никогда не врёт. Пётр выслушал Серёжку, сказал, что факт такой в его биографии был. Всё соответствует исторической правде.

Серёжка принялся рассказывать Петру, какой сейчас огромный металлургический завод построили в Липецке, но Пётр уже слушал рассеянно. Наверное, устал.

Серёжка решил, что пора брать быка за рога, то есть сказать Петру, почему он пришёл и что ему, собственно, надо. Но тут произошёл конфуз. Пётр посмотрел на голые ноги Серёжки, которые он по рассеянности забыл спрятать под стул, и недовольно спросил:

«Мин херц, почему ты пришёл босиком? Тебе тут что, пляж или дворец?»

Серёжка растерялся.

«Я мальчишке тапочки отдал, — сказал он. — Стоит возле Петровского сквера и плачет. Я говорю: «Ты чего плачешь?» А он говорит: «Тапочки потерял. Теперь с меня отец три шкуры сдерет». Мне стало жаль. Я чуткий…»

Пётр Первый пристально посмотрел на Серёжку и вдруг голосом Гали Гузеевой сказал:

«Ты, Покусаев, врёшь! Ты сам потерял тапочки на пляже!»

Серёжке нечем было крыть. Он стоял перед Петром навытяжку и хлопал глазами.

А Пётр Первый уже окончательно вышел из себя. Он стукнул кулаком по столу и загремел своим могучим басом:

«Отец и мать работают, спину гнут, а ты тапочки теряешь! У тебя кто отец — миллионер, Рокфеллер?!»

Пётр поднялся, посмотрел на Серёжку сверху вниз, будто с огромной тёмной горы.

«Ты, Покусаев, не тапочки потерял, а свою совесть! Сегодня тапочки, а завтра что потеряешь? Мундир? Оружие на поле брани бросишь? Чего молчишь?!»

У Серёжки язык к гортани прилип. Лучше бы он сразу признался. Только вчера обещал быть кристально честным, а сегодня бессовестно наврал самому царю!

«Иди с глаз долой! — сказал Пётр Первый. — И думать о юнге брось. Мне растяпы не нужны!»

Пётр Первый придвинул кресло к пьедесталу из розового гранита, подтянулся на руках, забросил ногу и влез на верхушку. Он спокойно и властно положил правую руку на якорь. А левую протянул вперед. Это уже был не живой царь, а бронзовый, как в Петровском сквере.

Серёжка понял, что аудиенция окончена и надо давать от ворот поворот. Он вздохнул и, путаясь в собственных ногах, поплёлся из покоев. Но тут царь окликнул его:

«Вернись, растяпа! Как босиком по Воронежу пойдёшь? Даже перед боярами стыдно!»

Пётр Первый спрыгнул с пьедестала и снова сел в кресло. Он положил одну ногу на другую и стал снимать огромные, на толстой подошве сапоги.

«Помоги, — сказал он, морщась, — что-то в подъёме жмёт».

Царь приказал Серёжке обуваться. Сапоги были Серёжке не по ноге. Широкие голенища доставали до самого живота. Пётр оглядел Серёжку, покачал головой и сказал:

«Возьми носки шерстяные, а то мозоли натрёшь».

Серёжка натянул царские шерстяные носки. Теперь было немного лучше, сапоги не так болтались на ногах. Серёжка поблагодарил царя за внимание, но Пётр не ответил. Он набрал в лёгкие воздуха, взмахнул рукой и крикнул:

«Кру-гом!»

Серёжка повернулся по-военному и зашагал к выходу.

Пётр снова был на пьедестале. Правая рука — на якоре, левая указывала Серёжке путь.

«Сдашь сапоги в музей! — крикнул он издали. — Не забудь, растяпа!»

Онлайн библиотека litra.info

На этом сон Серёжки закончился. Он открыл глаза. Комната была залита ярким дневным светом. Петра не было. У порога стоял лучший друг Изя Кацнельсон.

— Вставай, — сказал он Серёжке, — есть дело.

Отца в доме не было. Матери тоже. Наверно, ушла устраиваться в библиотеку. На столе лежала записка: «Завтрак в тарелке. Я приду не скоро». Мать не называла в записке Серёжку по имени. Она по-прежнему сердилась, но пожалела разбудить Серёжку, когда он разглагольствовал с Петром Первым и примерял сапоги.

В тарелке под бумагой лежал кусочек колбасы, очищенные картофелины и любимые мамины пирожки с повидлом. Эти три пирожка остались с ужина. Значит, мать ела колбасу и картошку. А свою любимую еду оставила. Настроение у Серёжки сразу испортилось. Он решил, что пирожки есть не станет. Пусть мама знает. Он не такой…

Но как-то так получилось, что пирожки и колбаса сами полезли в рот. Он был голоден, Серёжка.

Пока Серёжка уплетал колбасу и пирожки, Изя рассказывал события дня. Ребята всем двором искали Серёжке тапочки. Лишних ни у кого не оказалось. Только у Вовки-директора. Но второгодник носил очень большую обувь. Ноги у него были крупнее, чем у Петра Первого. Галя Гузеева нашла в своей кладовке опорки. Они остались от мёртвого деда. Дед был хороший, вежливый, но опорки — то есть сапоги без голенищ — расползлись по всем швам и для живого человека не годились.

— Мы тебе собираем на тапочки, — сказал Изя и положил на стол гору медяков. — Сейчас пошли по другим дворам. К обеду деньги будут. Будь уверен!

От такой новости Серёжка чуть не подавился колбасой. В душе у него вдруг пробудились гордость и самолюбие. Обычно эти чувства у него дремали, а возможно, вообще были в зачаточном состоянии.

— Я вам нищий? Попрошайка? Катись отсюда!

Изя Кацнельсон стоял ни жив ни мёртв. Ноги у него тряслись, на лбу выступили крупные капли пота.

Серёжка понял, что хватил лишку, и поторопился успокоить друга. Ведь Изя не виноват и делал всё из лучших чувств и побуждений.

— Я на работу оформляюсь, — сказал Серёжка. — Завтра аванс дают. Шестнадцать рублей…

На какую работу он оформляется, Серёжка не сказал. Он только дал понять Изе, что работа эта особенная. Возможно, тут пахнет секретным заводом, а возможно, даже службой в милиции. В общем, он связан тайной и не скажет больше ни слова. Даже лучшему другу.

Поверил Изя или нет, неизвестно. Скорее всего, поверил. Если перестанут верить лучшим друзьям, на земле вообще наступит хаос и неразбериха.

— А Вовка-директор тоже на работу оформляется, — сообщил Изя.

Серёжка даже похолодел от такой новости.

— Врёшь ты!..

— Чего мне врать. Грузчиком в столовую номер три берут. Сегодня девушка оттуда приходила. Во дворе его искала.

— Ну и что… оформляют его?

— Нет. Его вчера в лагерь отправили. В Дубовку…

Серёжка не стал расспрашивать Изю о подробностях.

— Ну, ты иди, — оказал Серёжка другу. — Мне приготовиться надо…

Серёжка проводил Изю до порога, нежно похлопал по плечу и сказал:

— Ребятам про мою работу ни слова… Понял?

Через несколько минут Серёжка и сам был за пределами квартиры. Центр города Серёжка оставил на этот раз в покое. Он решил попытать счастья на окраине, в каком-нибудь пищекомбинате. Там производили квас и оранжевых петухов на деревянных палочках. С квасом и петухами Серёжка вполне справится…

Добрался до окраины города Серёжка с препятствиями. Два раза его высаживали за безбилетный проезд из трамвая и один раз из автобуса.

Серёжка переходил с одной стороны улицы на другую, внимательно читал вывески на домах. Ничего подходящего пока не попадалось. Какая-то кожгалантерея, мастерская по ремонту телевизоров, аптека.

Серёжка постоял возле аптечной витрины. Там сверкали в лучах солнца зубастые щипцы, ждали любителя красные мячики с чёрными наконечниками и какая-то рыжая бутылка с таинственной надписью: «Гамма-глобулин».

Когда изучать на витрине больше было нечего, Серёжка снова отправился в путь. Ноги Серёжке припекало, будто шёл он по чёрной горячей сковороде. Большие дома вскоре закончились. Потянулись какие-то деревянные хибары с вишнёвыми деревьями во дворах и злющими собаками на привязи. За деревянными частоколами мелькали люди. Скрипели заступами, щёлкали, как парикмахеры, садовыми ножницами.

Возле одного такого дома Серёжка остановился. Во дворе копал грядки старик в красной майке. Он заметил возле открытой настежь калитки Серёжку и недовольно окликнул его:

— Чего пришёл?

Прямой вопрос требовал прямого ответа. Серёжка решил больше не хитрить и выложить всё начистоту.

— Деньги нужны, — сказал он. — К вам пришёл…

Старик в майке разогнулся, положил на рукоять заступа красные ладони.

— Вишь, чего заманулось! А ландрину не хочешь?

Серёжка не знал, что такое ландрин. Возможно, это было что-то вроде гамма-глобулина или красных мячиков с наконечниками.

— Я не просто так, — сдержанно ответил он. — Я заработать…

Лицо старика оживилось. Оно стало похоже на красную клубнику с белыми точками, которую продают на рынке торговки.

— Копать можешь? — опросил старик и прицелился в Серёжку глазом, как будто собирался стрелять.

Серёжка подтвердил, что может. В этом году он ездил в колхоз и выполнил сразу три нормы…

— Почётную грамоту вручили, — дополнил он. — С печатью…

Старик ещё раз прицелился в Серёжку и пожевал губами.

— Сколько возьмешь?

Серёжка решил брать без запроса.

— Рубль, — сказал он. — С меня хватит.

Хозяин не стал торговаться. Он измерил ногами часть поля, вбил на границах по два колышка и сказал:

— От сэх — до сэх. Как закончишь, так тебе — рупь.

Серёжка приступил к делу. Он даже сам удивился, как у него здорово получалось. Вгонит заступ в землю, поднажмёт, перевернёт пласт и сверху разрубит острием. Иногда попадались белые, похожие на нервы, корешки и червяки. Червей Серёжка тоже разрубал.

Старик сидел под деревом, дымил папиросой и наблюдал за работой. Потом он поднялся, зевнул во весь рот и сказал:

— Ты тут действуй, а я пойду в избу, клопа придавлю. Устал что-то. — Кинул взгляд на босые Серёжкины ноги и добавил: — Лопату смотри не заиграй…

— Очень мне нужны ваши лопаты! — обиделся Серёжка. — У нас у самих шесть штук. Одну отец из нержавейки сделал. Как бритва…

Лопата из нержавейки развеяла все сомнения. Старик позевал ещё немного, перекрестил рот и поплёлся в избу давить клопа, то есть спать.

А между тем лопата с каждой минутой становилась всё тяжелее и тяжелее. Пот лил с лица ручьями. Но Серёжка не сдавался. Он решил вскопать «от сэх — до сэх», хоть кровь из носу.

Потом пришёл старик. Лицо у него было помято, как варежка. Один глаз после сна был меньше другого. Старик оглядел Серёжку большим и малым глазом и сказал:

— Устал, вижу. Садись, подзаправимся.

Под деревом появился ящик с трещинами. Старик деловито, будто на прилавке, разложил на газете огурцы, ломоть сала, репчатый лук и краюшку чёрствого хлеба.

— Нажимай на лук, — сказал он, — там витамины.

Серёжке надо было восстановить мускульную силу. Он сосредоточился на сале. Впрочем, и лук не залежался. Он умял провиант вместе с напарником в два счета.

Наниматель оказался чутким стариком. Он даже помог Серёжке и вскопал за него остаток поля. Практически Серёжка уже никуда не годился. Руки и ноги у него тряслись, как у деревянного клоуна на ниточке, которого продают на рынке частные лица. Серёжка сидел под деревом и ждал, когда хозяин разочтётся с ним и отпустит домой.

Но вот наступил и этот заключительный этап. Старик воткнул заступ в землю и пошёл к Серёжке.

— Гони, дьякон, деньги на кон? — подмигивая, спросил он. — Сейчас дадим. Сколько заробил, столько и дадим. У нас без оммана. Сейчас сальдо-бульдо подведём…

Старик вынул из кармана обрывок бумаги, карандаш и сел возле Серёжки на ящик. Серёжка ничего не понимал. Молча и удивлённо смотрел из-за плеча на бумагу. Старик писал в столбик какие-то цифры. Они напоминали задачу на вычитание. Кругом стояли только минусы. И ни одного плюса. Хозяин проверил ещё раз задачу, пожевал губами и написал внизу, под жирной короткой чертой, цифру двадцать.

— Теперь ажур, — подмигнул он Серёжке. — Тройная бухгалтерия…

Что такое ажур и тройная бухгалтерия, Серёжка понял в следующую минуту. Старик отложил писчебумажные принадлежности и опустил руку в глубокий, как мешок, карман. В горсти появились медь и серебро. Старик разгрёб пальцем холм и вытащил из него двугривенный.

— Получай, — сказал он. — Бери на здоровье…

У Серёжки брови полезли на лоб.

— Вы ж рубль обещали, — выдавил он из себя. — Зачем же вы…

Старик удивлённо посмотрел на Серёжку. Даже обиделся. Лицо снова покраснело и стало похоже на спелую клубнику.

— Ты сало ел? — спросил он.

— Ел, — сознался Серёжка.

— То-то и оно, что ел. Тут бухгалтерия. Без оммана.

Наниматель сунул под нос Серёжке бумагу с задачей на вычитание и добавил:

— За сало положил пятьдесят копеек. По рыночной цене. Это тебе — раз. Теперь, значит, лук, хлеб. Ещё двугривенный. Посчитай, сколько выходит!

Серёжка зашевелил губами, как старик, начал в уме подбивать итог. Получалось семьдесят копеек. Даже без тройной бухгалтерии.

— Десять копеек не хватает, — сказал Серёжка, проверив для точности ещё раз.

— Десять копеек — подоходный налог, — сказал старик. — Полагается. Спроси кого хошь!

Серёжка понял, что торг окончен. Он погорел, стал жертвой тройной бухгалтерии. Молча и сурово он принял двугривенный и, не простившись с чутким стариком, пошёл со двора. А старик стоял у ворот и кричал ему вслед:

— Скажи спасибо, что я за бездетность с тебя не взял! Ходют тут всякие!

Понурив голову, шёл Серёжка домой. Он думал о сложности и глубине людских отношений, пережитках, которые разъедают отсталую часть человечества, равновесии добра и зла.

Возможно, он думал иными словами. Но смысл остается один и тот же.

Солнце опускалось за крыши домов. Серёжка ускорил шаг. Мать ничего не скажет ему, потому что они с Серёжкой в ссоре. Но Серёжка знал, что она ждёт и волнуется. Сидит возле окошка, смотрит во двор и грустит…

Отец, наверно, не пришёл. Он работает слесарем на экскаваторном. Там у них сейчас аврал, и появляется он поздно, когда Серёжка уже спит. Иногда Серёжка просыпался и видел узкую полоску света в кухонной двери. Там сидели отец и мать, вполголоса говорили о своих делах, о том, что надо экономить и беречь деньги.

Кроме Серёжки, у родителей было ещё двое — Сережкина сестра Ира и сестра Аня. Ира училась в Киеве на англичанку, а сестра Аня — в Борисоглебском техникуме. В каждую получку им отправляли деньги или посылки. Но отец и мать никогда не хныкали и не падали духом. Возможно, они не хотели, чтобы обо всём этом знал их сын Серёжка.

Отец только гладил мать по плечу и говорил:

— Ничего, мамка, не расстраивайся!

Серёжкину мать звали Валей, а точнее — Валентиной Семёновной. Но отец называл её мамкой или мамурёнком. Такое у него было смешное и ласковое слово.

Всей семьёй Покусаевы собирались в последнее время только по субботам и воскресеньям. Так было и в прошлую субботу. Они сидели за столом, пили чай и говорили о жизни, о том, что пора отправлять в Киев и Борисоглебск посылки.

— Ничего, мамка, — сказал тогда отец. — Смотри, какой у нас помощник растет! Пирогами к старости кормить будет…

Отец как-то ласково и значительно посмотрел на своего сына. Может, он сказал про пироги так. А может, в самом деле верил, что Серёжка одумается и станет когда-нибудь человеком.

В принципе Серёжка тоже хотел быть человеком. Но у него ничего не получалось и всё шло шиворот-навыворот.

Серёжка подошёл к своему дому. Во дворе уже никого не было. У подъезда горела жёлтым светом электрическая лампочка. Серёжка постоял немного у подъезда, вздохнул и пошёл вверх по лестнице…