Прочитайте онлайн Серёжка Покусаев, его жизнь и страдания | В ИЗГНАНИИ

Читать книгу Серёжка Покусаев, его жизнь и страдания
3216+432
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

В ИЗГНАНИИ

Серёжка Покусаев проснулся рано. В кухне гремела посудой мама, слышался разговор. Говорили о Серёжке. Отец был за Серёжку, а мать — против. Она подавала отцу завтрак и вспоминала все грехи, которые водились за их безрассудным сыном. В этом унылом перечне для Серёжки не было ничего нового.

В прошлом году Серёжка ходил в поход и посеял байковое одеяло. Котелок и ложка безвременно погибли в другом походе. Новую майку в полосочку он оставил на пляже. Там же расстался Серёжка с последними тапочками.

Дело было так. Серёжка загорал после купанья на песке. Тут пришёл его лучший друг Изя Кацнельсон и пригласил прокатиться бесплатно на моторном катере. У Изи там были связи.

Серёжка вернулся после прогулки на прежнее место. Но тапочек там уже не было. Людей тоже не было. На песке валялся только рыжий скрюченный шнурок. Но это был другой шнурок, потому что последние Серёжкины тапочки были чёрного цвета.

Этот шнурок в виде вещественного доказательства Серёжка и принёс домой. Дальше все известно.

Отец ушёл на завод, Серёжка лежал в постели. Подниматься не было смысла. На горизонте клубились только беспросветные тучи и мрак. В переносном смысле, конечно.

Зашла мать. Посмотрела, как Серёжка лежит, скрючившись под одеялом, и сказала:

— Вставай, а то без завтрака оставлю!

Серёжка хотел сказать, что теперь вообще не нуждается в завтраках. Но передумал. Мать могла огреть тряпкой. К тому же Серёжке уже давно хотелось есть.

После завтрака мать усадила Серёжку решать задачки по арифметике.

— Хватит баклуши бить, — сказала она. — Снова двойки принесёшь!

Серёжка обиделся. Каникулы, а его за стол усаживают. И вообще приволок только одну двойку, да и то в первой четверти.

Но приказ есть приказ. По крайней мере в доме Серёжки.

Серёжка нашёл учебник, заправил авторучку и начал мараковать над задачками. Выбирал он самые лёгкие. Такие, чтобы не напрягать мозги.

Мать стирала в ванной бельё. Изредка она приходила в комнату, смотрела, как Серёжка пишет в тетрадке пером, и делала замечания.

Примерно через час в комнату пришёл Вовка-директор. Он мешал Серёжке заниматься полезным делом, размахивал своими пудовыми кулаками и требовал обещанного билета в цирк.

Явились и другие вымогатели, включая и Галю Гузееву. Не было только Изи Кацнельсона.

— Давай, Покусаев, билет, — сказала Галя. — Раз обещал, значит, давай!

Серёжке было не впервой врать. Он отложил в сторону свою ручку и сказал:

— Могу дать хоть сто штук. Только сегодня представления нет. В цирке был пожар…

Все ахнули от такой новости. Не поверила в стихийное бедствие только Галя Гузеева.

— Ты врёшь, Покусаев! — сказала Галя. — Я сейчас была возле цирка. Там есть представление. В два часа.

Серёжка даже бровью не повёл.

— Это выступает второй состав, — сказал он, — Я там не участвую…

Шила в мешке не утаишь. Мысль хотя и не новая, но верная. Серёжка смог убедиться в этом на собственном опыте.

Мать пошла во двор вешать бельё. Скоро она вернулась. Стала посреди комнаты и взмахнула в виде задатка мокрой тряпкой.

— Значит, клоуном оформляешься? Билеты в цирк раздаёшь?

Серёжка молчал. На такие вопросы отвечать трудно. Мать не проведёшь!

— Ты до каких пор врать будешь? — спросила мать и съездила Серёжку мокрой тряпкой по уху. — До каких пор срамить перед всем двором будешь?

Серёжка опять ни слова. Что он может сделать, если у него всё само врётся. Не хочет, а оно врётся. Даже сам удивляется.

Мать походила по комнате, затем села к столу, опёрлась на ладони и заплакала.

— Я в твои годы разве так жила! — сказала она сквозь слезы. — Я картофельные очистки ела! Я в лаптях ходила, образина ты бестолковая!

У Серёжки кошки на душе скребли. Он и сам понимал, что он образина и сам во всём виноват. Он хотел подойти к матери, открыто заявить ей об этом и дать последнее честное-пречестное. Но он не успел. Мать вытерла ладонью глаза, поднялась и голосом суровым и решительным сказала:

— Уходи из дому! Уходи, чтобы глаза мои тебя больше не видели!

* * *

Отлучённый от дома, Серёжка грустил во дворе на скамеечке. Ребят не было. Все ушли в цирк. За деньги.

Пока ещё Серёжка сомневался, не знал твердо, что с ним стряслось. Возможно, мать припугнула его. А возможно, выгнала насовсем. Такие случаи тоже бывают…

Прошлая жизнь, которая теперь ускользала из-под ног, казалась Серёжке прекрасной и недоступной. Ему было жаль всего: и кровати с тёплым ватным одеялом, и стола, за которым он готовил уроки, и отца и мать.

Неужели выгнала совсем?

Ну что ж, если так складывается жизнь, он уйдёт. Поступит на завод учеником, определится в общежитие, а потом напишет домашним письмо:

«Дорогие мама и папа!

Вы не беспокойтесь, я уже начал самостоятельную трудовую жизнь. А деньги за чёрные тапочки, которые я случайно потерял на пляже, я вам возвращу. Оставайтесь живы и здоровы. Передавайте привет Изе Кацнельсону.

Ваш Сергей Покусаев».

Письмо Серёжке нравилось, Строгое, деловое, без лишних слов и рассусоливаний, Можно ещё напомнить про учебники и футбольный мяч под кроватью. Пусть не выбрасывают. Он зайдёт за ними когда-нибудь или пришлёт Изю Кацнельсона. А больше ему ничего не надо. Он прощает родных, потому что и взрослые иногда ошибаются и даже теряют тапочки.

Серёжка продумал окончательный текст. Весь, до последней точки. Теперь надо было приниматься за дело, переносить мысли на бумагу. Бумаги и чернил у него не было. Но это не важно. Можно написать на куске коры углём или кровью. Это даже лучше.

И всё же Серёжка пока медлил. В принципе он порядочный сын и должен в первую очередь думать о родителях. Письмо придёт не скоро. Мама и папа будут всё это время волноваться и переживать. Лучше всего заявить родителям о своем бесповоротном решении устно.

Прийти и сказать:

«Мама и папа, я ухожу. Разрешите мне взять учебники и футбольный мяч, который лежит под кроватью…»

Можно, пожалуй, даже не ожидать отца. Он придёт с завода не скоро, будет возражать или вообще вздует ремнём с медной солдатской пряжкой. Серёжка скажет всё матери. Она изгнала его из дому, пусть она сама успокаивает отца.

Серёжка взвесил все «за» и «против» и решительно поднялся со своего насеста. Он шёл в родительский дом для окончательного объяснения.

Трудно передать состояние души в подобные трагические минуты. Тем более такой сложной и противоречивой, как у Серёжки. С каждым шагом по лестнице он чувствовал, что его безвозвратно покидают физические и моральные силы. В дом он приплёлся совсем измочаленный и размягченный, будто бы его пропустили через мясорубку.

Мать резала свёклу для борща. Она даже не обернулась и не посмотрела на Серёжку. Только нож застучал по доске ещё громче и отрывистей. Серёжка постоял возле притолоки, а потом вдруг протянул каким-то противным и неестественным для себя голосом:

— Мама, прости. Я больше не буду…

Мать не обернулась. Нож всё стучал и стучал по доске. Свёкле, казалось, не было ни конца ни края.

— Прости, я не буду…

Мать бросила нож и наконец обернулась. Лицо её побелело. На щеках, там, где сидели раньше маленькие веснушки, выкруглялись красные пятнышки.

— Уходи сейчас же! — крикнула она. — Придёт отец, он с тебя три шкуры спустит. Я ему всё расскажу!

Серёжка поплёлся в свою комнату. Похоже, мать отменила своё решение и не выгоняла больше из дому. Это в корне меняло дело. Серёжка сел к столу и стал размышлять, как ему жить в новых обстоятельствах.

На глаза Серёжке попалась газета. Газетами как таковыми он не увлекался. Он лишь просматривал последнюю страницу. Те места, где печатались объявления о цирке и кино. Теперь, когда жизнь наставила столько вопросов и восклицательных знаков, читать о цирке и кино было бессмысленно. Серёжка просмотрел фотографии и углубился в объявления о работе.

Народу всякого требовалось уйма. Экскаваторный завод приглашал токарей и плотников. «Электросигнал» требовал электриков, а швейная фабрика — закройщика и мотористок. Серёжка умел вставлять в пробки проволочные жучки, пилил, когда была охота, напильником, но толком ни одной этой профессии пока не знал.

В самом конце страницы Серёжка увидел крохотное объявление. Оно было отпечатано самым маленьким шрифтом — нонпарелью. Столовой номер три требовался подсобный рабочий. Это как раз то, что надо! Серёжка будет носить дрова для печки, чистить картошку, разгружать машину с продуктами. Может быть, ему даже дадут работу полегче. Серёжка лично знал одного подсобного, Фёдора. Он познакомился с ним возле домоуправления. Фёдор с утра до вечера курил там на скамеечке, расспрашивал посетителей о жизни, жаловался на дороговизну и радикулит. У Серёжки нет радикулита. Его примут. Он будет стараться.

Серёжка решил ковать железо, пока оно горячо. Он надел новую рубашку, пригладил капроновой щёткой волосы, повертел головой перед зеркалом. Всё было в порядке. Конечно, оформляться на работу босиком не совсем удобно, но иного выхода не было.

Серёжка летел в столовую номер три на крыльях. В переносном смысле, конечно. Возле памятника Петру Первому он немного задержался. Самодержец стоял на высоком постаменте из розового гранита. Правой рукой он опирался на тонкий чёрный якорь, а левую простёр вверх. По углам газона торчали из земли настоящие пушечные стволы.

Серёжка любил свой город, а Петра Первого считал своим земляком. Когда-то очень давно, когда точно, Серёжка не помнил, Пётр приезжал в Воронеж. Вокруг тогда росли мачтовые сосны. Пётр строил с работными людьми корабли, гнал их к реке Дону и дальше, в Азов-море, совершать великие походы и громить врагов земли русской.

Серёжка завидовал Петру и жалел, что его уже нет в живых. Можно было оформиться к нему юнгой на боевой корабль. Пётр любил отчаянных мальчишек, учил их стрелять из пушек, управлять судами, а потом награждал орденами и медалями Петровской эпохи. Плевать тогда Серёжке на столовую номер три!

Но эпоха и обстоятельства влекли Серёжку в иную стихию. Он повернул влево от памятника, пересёк проспект Революции и вскоре очутился возле высокого серого дома. На дверях дома висело объявление. Точно такое, как в газете, только написано покрупнее, вакансия подсобного рабочего оставалась пока свободной.

Посетителей в столовой было немного. Они сидели за столиками, уныло смотрели на официанток, которые обсуждали важные проблемы возле буфета. Серёжка сел за столик и взял меню. Ему нужно было время, чтобы ещё раз все продумать и осмыслить.

Серёжка прочитал от начала до конца меню, удивился, сколько существует в мире всякой еды, и решил наконец пойти в контору для переговоров.

Контора столовой нашлась без труда. За столами сидели четыре человека. Они щёлкали на счетах, жужжали, как жуки, арифмометрами и что-то писали на серой разлинованной бумаге. Серёжка сразу определил, кто здесь директор. Это был полный человек. Он дымил папиросой и был почему-то в шляпе. Подсобный рабочий стоял среди комнаты и ждал вопросов. Ему не хотелось представляться первому.

Человек в шляпе заметил посетителя. Он затоптал в пепельнице окурок и спросил:

— Что тебе надо, мальчик?

Серёжка смутился. Он решил, что директор увидел его босые пятнистые ноги. Это была ошибка. Обозревать всю картину сразу директору мешали столы. Он видел только верхнюю часть Серёжки.

— Я ничего… — сказал Серёжка. — Я просто так. У вас тут подсобный рабочий требуется?

Губы директора раздвинулись в улыбке. От удовольствия он даже закурил вторую папиросу.

— Значит, ты подсобный рабочий?

От предчувствия скорой развязки Серёжка даже присел.

— Никакой я не подсобный, — сказал он. — У меня дядька подсобный. Утром из Новосибирска приехал…

— Это в самом деле? — оживился директор.

— Ну да. Он сейчас моется с дороги. Говорит: «Ты сходи узнай. Если им надо, я оформлюсь…».

— Ты не шутишь?

— Очень мне надо шутить! Он на вокзале работал. Лучший подсобный в Сибири. Даже портрет в «Правде» печатали. Видели?

Директор промолчал. Возможно, он не выписывал «Правду», а возможно, пропустил по рассеянности портрет в газете.

— Нам подсобник вот как нужен, — сказал директор и провёл ладонью по горлу. — Просто зарез…

— Не можете найти? — поинтересовался Серёжка.

— Не в том дело… Не держатся… У нас — текучка. Ты этого не поймёшь… — Директор вздохнул каким-то своим, недоступным Серёжке мыслям и добавил: — Скажи своему дяде, пусть приходит. Впрочем, подожди, дай адресок. Мы сами к нему съездим…

Директор погасил от волнения папиросу, которую только что закурил, и кивнул машинистке. Она сидела за низеньким столиком и печатала что-то одним пальцем. Возможно, новое объявление о подсобнике.

— Катя, запишите у товарища адрес дяди.

Катя вытерла резинкой какую-то букву, передвинула каретку и позвала Серёжку к себе.

— Как его фамилия, твоего дяди?

Серёжка побил по вранью рекорд. Но тут он спасовал и с перепугу дал полные координаты.

— Его зовут Вовка-директор, — сказал Серёжка. — Комиссаржевская, четыре. Возле двадцать восьмой школы.

Машинистка что-то записала на клочке бумаги, подтёрла букву резинкой и вдруг удивлённо подняла бровь:

— Он разве директор?

— Да нет… Это я просто так… Это его так дразнят. У него фамилия Савельев…

— Отчество как?

Серёжка не знал отчества Вовки Савельева. Во дворе Вовку звали директором. А иногда — дубиной. В зависимости от обстоятельств.

— Откуда я знаю, — сказал Серёжка. — У меня целых восемь дядей. Этот только сегодня приехал. Я его ещё не изучил…

Серёжка принялся перечислять, какие у него дяди, где работают и даже их точные адреса.

В конторе остальными дядями не заинтересовались. И зря. Среди них были замечательные люди — слесари, инженеры и даже один космонавт. Правда, он ещё не летал в космос, но, наверно, скоро полетит. Вчера он прислал письмо. Если Серёжке не верят, он может принести конверт. Ему это ничего не стоит.

Директор принялся благодарить. Он даже хотел покормить Серёжку бесплатным обедом, но Серёжка отказался. Дядя привез из Сибири байкальского омуля. Сейчас все будут обедать. Ему не хочется портить аппетит.

Подсобный рабочий шёл из столовой номер три как побитый. Он проклинал себя за малодушие и за то, что продал вместе с потрохами Вовку-директора. Правда, Вовка был плохой друг и грубиян. Но это уже был совсем другой вопрос…