Прочитайте онлайн Сатана и Искариот. Части вторая (окончание) и третья

Читать книгу Сатана и Искариот. Части вторая (окончание) и третья
2012+761
  • Автор:
  • Перевёл: А. Москвин

Глава третья

БРАТОУБИЙСТВО

Не было никакого смысла возвращаться к Канейдиан-Ривер, и мы выехали на дорогу, ведущую в Альбукерке. Через три дня пути мы были там. Город получил свое название по гербу испанского рода. Альбукерке означает несколько видоизмененное словосочетание «белый дуб» («alba quercus»). Со временем город распался на две части — совершенно не похожие одна на другую, — одна напоминает старинный испанский город, другая — молодой американский, какие появляются, как грибы после дождя, на Западе. Дома в таких городах в основном дощатые, на главной улице множество мелких лавочек и питейных заведений всех сортов. Между испанской и американской частями города лежала небольшая долина, но весь, в целом, он располагался на левом берегу Рио-Гранде дель Норте, а на противоположном располагалась большая деревня под названием Атриско.

Как нам было известно, беглецы, вероятнее всего, появятся в салуне некоего Пленера в американской части города. Но, чтобы случайно не нарваться на них там раньше времени, мы направились в отель неподалеку от этого заведения, к тому же мы очень устали. Хозяин отеля, узнав о нашем намерении немедленно лечь спать, огорчился:

— Вы много потеряете, джентльмены, если не прогуляетесь по нашему славному городу. В нем есть на что посмотреть.

— Например? — спросил я.

— Например, на одну испанку.

— Спасибо, мне уже приходилось видеть испанок.

— Но она — необыкновенная женщина, прекрасная певица, весь город от нее без ума.

— Как же зовут это создание?

— Марта Пахаро.

— Звучит…

— Она чистокровная испанка, хотя и предпочитает испанским песням немецкие.

— Вот как?

— Почему это вас удивляет? Можно думать о немцах все, что угодно, но при этом любить их музыку, разве не так?

— Так, так.

— Она поет в сопровождении скрипки, а на этом инструменте играет ее брат Франсиско. Он настоящий виртуоз!

— Вы меня заинтриговали. Где состоится концерт?

— В одном салуне недалеко отсюда. Но билетов уже нет. Вот только у меня несколько осталось. Правда, они стоят уже не доллар, а два.

— Понятно. Ты решил заработать. Ладно! Дай нам два билета.

«Пахаро» по-испански значит «птица», то же самое, что «фогель» по-немецки, к тому же брат и сестра носили имена Франсиско и Марта. А вдруг это наши старые знакомые Франц и Марта Фогели? Слишком уж много совпадений.

Битком набитый «салун» оказался большим дощатым сараем. Мы с Виннету сели в одном из последних рядов. Нам достались, наверное, последние свободные места, а через несколько минут люди стояли уже в проходе. Сцена, как таковая, отсутствовала, ее роль выполнял сделанный на скорую руку помост, на котором стоял рояль.

И вот исполнители вышли на сцену. Да, это были они — Марта и Франц Фогели. Марта была в длинном черном платье. Единственным ее украшением была роза в волосах, единственной вольностью сценического наряда — разрез на юбке, начинавшийся от колена. Франц взял в руки скрипку, Марта села за рояль. Надо сказать, что за то время, пока мы не виделись, Франц добился больших успехов в искусстве игры на скрипке. Марта аккомпанировала ему проникновенно, с выражением грустной сосредоточенности на лице. Мне передалась ее печаль, но, несмотря на это, я не мог не отметить, что она очень похорошела. Исполнив две пьесы, они ушли со сцены.

Появившись снова через несколько секунд, они предстали перед публикой уже в амплуа певицы и аккомпаниатора. Марта исполнила прекрасный испанский романс, и так, что публика потребовала исполнить его на «бис». Брат и сестра по очереди то солировали, то аккомпанировали друг другу. Под конец Марта исполнила немецкую песню, в которой были такие слова:

С той первой нашей встречи, Когда меня остановил твой взгляд, Как только наступает вечер, Я выхожу в наш опустевший сад.

Ни смысл слов на незнакомом языке, ни тем более их сентиментальный дух публика, конечно, не могла воспринимать адекватно, но тем не менее после этой песни поднялся такой шквал аплодисментов, что, казалось, дощатый сарай вот-вот обрушится. Марте пришлось исполнить еще раз два куплета из этой песни.

— Не хочет ли мой брат разузнать, где они живут? — спросил Виннету. — Мы должны поговорить с ними.

Мы встали со своих мест и стали пробираться к выходу. Вдруг кто-то произнес:

— Бог мой! Да это же Олд Шеттерхэнд!

Я оглянулся и заметил, как два человека в широких сомбреро и с окладистыми черными бородами поспешили спрятать свои лица от моего взгляда. Очевидно, говорил кто-то из них. Это небольшой инцидент не остался без внимания публики, и теперь уже десятки людей смотрели на нас во все глаза. Мы стали выбираться из зала еще поспешнее.

Мы подошли ко входу для артистов, и в коротком перерыве между двумя номерами я спросил по-немецки:

— Разрешите войти?

Мне было отвечено, что можно.

— Неужели это вы! — пораженный, воскликнул Франц.

Со словами «господин доктор!» Марта бросилась мне навстречу. Мне показалось, будто она пошатнулась, я поддержал ее, а она схватила мою руку и поцеловала ее. Я усадил ее на стул и сказал, обращаясь к Францу:

— Я очень рад, что встретил вас. Я хотел бы сообщить вам нечто важное, но не здесь. Где вы остановились?

— В одном доме на окраине города.

— Вы разрешите проводить вас туда сегодня?

— Разумеется.

— Отлично.

Марта приводила себя в порядок, чтобы продолжить концерт. Мы с Виннету вернулись в зал, чтобы рассмотреть получше тех, кто скрывал свои лица под широкими полями сомбреро. Однако их в зале не было. Ну и ладно, подумал я.

Концерт шел к финалу, однако публика долго не хотела расходиться. Но вот, когда последний посетитель наконец покинул зал, я снова отправился в уборную к Фогелям. Виннету со мной не пошел, поскольку разговор предполагался на немецком языке. Выяснилось, что Франц должен был еще на какое-то время остаться в салуне: требовалось утрясти финансовые расчеты с хозяином, и мы с Мартой покинули салун вдвоем.

Отель, в котором жили Фогели, располагался недалеко, в квартале от салуна, у самой реки. Хозяйкой его была немолодая вдова-испанка. Поскольку отель был весьма недорогой и располагался на отшибе, здесь очень часто селились люди, по разным причинам избегавшие людных мест. Хозяйка выразила на лице большое удивление по поводу того, что Марта вернулась с незнакомым мужчиной, однако ничего не сказала. Молча она проводила нас в комнаты Фогелей, зажгла лампу и только после этого поинтересовалась, где же брат сеньориты. Мы заверили, что он скоро вернется, и она ушла.

Мы с Мартой сидели друг напротив друга. Первым заговорил я:

— Я полагаю, вам известно, что Франц приезжал ко мне в Германию, чтобы рассказать о том, что произошло с вами.

— Да, конечно. Я воодушевила его на эту поездку.

— Что значит «воодушевила»? Вы хотите сказать, что для того, чтобы обратиться ко мне, необходимо мужество?

— Мы думали, что вы вряд ли согласитесь помогать нам после всего, что случилось.

— Хм! Ну ладно. А направил вас ко мне Виннету?

— Да, Виннету. Этот человек был послан нам Богом, он вытащил нас из нужды, познакомив с джентльменом, который сумел организовать наши концерты.

— И, я думаю, внакладе он не останется, судя по тому, как принимает вас публика.

— Да, наши слушатели — благодарные люди.

— Куда вы поедете отсюда?

— В Санта-Фе, а дальше — на Восток.

— Ах, так вам недостаточно успеха у публики, вы хотите еще стать миллионершей?

— Миллионершей? Нет, я изменилась с тех пор, как мы с вами встречались в последний раз, деньги теперь не имеют для меня такого большого значения. А успех… Неужели вы думаете, что он может опьянить меня? Я всегда любила петь, независимо от того, платили мне за это или нет, петь для друзей, для членов своей семьи мне нравится гораздо больше, нежели для публики. С одной стороны, конечно, хорошо, что концерты позволяют нам жить довольно безбедно, но с другой — кто знает, живя в бедности, я, может быть, была бы более счастлива.

— Господи, неужели вы несчастливы?

Она посмотрела невидящим взглядом куда-то в пустоту и ответила:

— Кто знает, что есть на самом деле счастье и что — несчастье? Наслаждение — это еще не счастье, а душевная боль — еще не несчастье. Если вы спросите меня, довольна ли я своей нынешней жизнью, я отвечу «да», но при этом сделаю усилие над собой.

Я немного растерялся, не зная, что ей сказать — утешить, ободрить или согласиться. И тут вошел Франц, чем очень меня выручил.

— Дорогой доктор! — воскликнул он. — Мы должны отметить столь знаменательное событие, как наша новая встреча. Я тут кое-что принес… Угадайте, что?

— Думаю, вино.

— Верно. Но какое?

— Не берусь угадывать название.

— Тогда читайте. — И он поднес к моим глазам бутылку.

«Ридесхаймерберг», — прочел я на этикетке. Мне не хотелось разочаровывать Франца, но скрывать истину тоже не в моих правилах, и я сказал:

— Это вино — фальшивое, посмотрите, на этикетке написано «Ридесхаймер», а должно быть «Рюдесхаймер». Сколько вы заплатили за бутылку?

— Пятнадцать долларов… — обескураженно произнес Франц Фогель.

— Это еще по-божески, — сказал я. — Бутылка настоящего «Рюдесхаймерберга» стоит долларов тридцать.

— Ну не пропадать же вину, — не унимался Франц, — какое бы оно ни было! Давайте попробуем его.

И он разлил вино по бокалам. Я поднес бокал ко рту, но пить не стал: мне не понравился его запах. Он напоминал смесь уксуса и отжатого винограда. Франц и Марта отпили по глотку, и их лица вытянулись…

— Да, вино какое-то странное, — сказал Франц, — да ну его к чертям, расскажите нам лучше о ваших приключениях в Египте. — И, взглянув на меня с явной тревогой, добавил: — Я подозреваю, что ваши поиски еще не увенчались успехом.

— А я подозреваю, что этот разговор неприятен вашей сестре.

— Почему?

— Она не желает вновь становиться миллионершей.

— Вот как? Но это странно… Выкладывайте, что все это значит. Поговаривали, что наследство получил один мошенник по имени Джонатан Мелтон. Это так?

— Так.

— А что с Хантером?

— Он мертв.

— Бог мой! Значит, единственные законные наследники состояния — только мы с сестрой.

Он ринулся ко мне, чтобы поднять меня вместе со стулом, на котором я сидел, — настолько переполняла его радость. Но я остановил его:

— Не торопитесь торжествовать. Наследство, как таковое, все еще в руках Мелтона.

— А способствовал этому Фреди Мерфи? — высказал догадку Франц.

— Именно, — подтвердил я и рассказал ему обо всем происшедшем.

— Где прячется этот негодяй? Я желаю немедленно поквитаться с ним! — воскликнул разгорячившийся Франц.

— Он здесь, в этом городе, — спокойно ответил ему я. — И я здесь оказался из-за него и его сообщницы. Они планируют пробыть в Альбукерке дня два-три.

— Где они остановились?

— Скорее всего в гостинице Пленера.

— В гостинице Пленера! Я бываю в его салуне каждый день. Может быть, я даже сидел с ним за одним столом.

— Во всяком случае, это вполне вероятно.

— Ах, он же может улизнуть! Это все вы, вы виноваты! Почему вы сразу же не навели о нем справки?

— В чем и почему вы меня обвиняете? Имея дело с такими опытными негодяями, как Джонатан Мелтон, надо держать ухо востро, не лезть на рожон, иначе все усилия будут напрасны.

— Вы правы! Извините меня. Из-за этих миллионов я совсем потерял голову.

— В самом деле, возьмите себя в руки. Уверяю вас, выследить Мелтона мне было очень нелегко.

И я подробно рассказал всю историю поисков, особо выделив роль Виннету и Эмери в них. Франц поблагодарил меня в пышных выражениях, но сопровождаемое лишь выразительным взглядом рукопожатие его сестры тронуло меня куда больше.

— Итак, дружище Франц, поберегите силы, — сказал я. — Возможно, нам они очень скоро понадобятся для того, чтобы преследовать негодяев. Сегодня на вашем концерте двое каких-то людей узнали меня в лицо. Я их не смог как следует разглядеть, но почти уверен, что это были отец и дядя Джонатана Мелтона.

— А как они выглядели, хотя бы в общих чертах?

— То, что они оба высокие и худые, я успел заметить.

— Похожи… Я, кажется, видел этих людей недалеко отсюда, сегодня, после концерта.

— Давайте порассуждаем. Если те двое, которых видели вы, и те двое, что узнали меня на концерте, — одни и те же люди, а именно ближайшие родственники Джонатана, то что они сделают в первую очередь?

— Наверное, постараются предупредить его о вашем появлении в городе или даже попытаются вас убить.

— Логично. А вы не заметили: у тех, кого встретили вы, было в руках какое-нибудь оружие?

— Да, у них были ружья.

— Так. А на концерте они были без оружия. Времени прошло немного. Следовательно, ружья они раздобыли где-то поблизости от вашего отеля.

— Ради Бога, не выходите отсюда! — воскликнула Марта.

— Не могу, — ответил я. — Во-первых, меня ждут Виннету и Эмери. Во-вторых, события могут развернуться так, что мне необходимо будет вмешаться в них. Я ухожу!

— Нет! — закричала Марта. — На улице вас поджидают убийцы. Слышите — убийцы! — И она схватила меня за руку.

— Не пытайтесь остановить меня, — сказал я, отстраняя ее руку. — Я должен идти, поскольку…

Раздался выстрел. И вслед за ним крик: «Там! В кустах!» Я узнал голос Эмери. Почти в буквальном смысле слова скатившись по лестнице, я выскочил на улицу. И сразу увидел Эмери и Виннету.

— Друзья! — воскликнул я. — С вами все в порядке?

— Им надо поучиться целиться, — ответил Эмери.

— Они скрылись?

— Еще бы! В кустах у них были спрятаны лошади. А мы не взяли с собой ружей. Как ты думаешь, Чарли, они могут еще вернуться?

— Вряд ли. Они же видели Виннету, а он для них страшнее самой смерти. Но все же, друзья, вы совершили ошибку: вышли из дому безоружными. Я тоже виноват, не смог просчитать возможные варианты развития событий, да и ружей при мне тоже не было — ну не брать же их с собой, в самом деле, идя на концерт. Ладно, не будем об этом, все время от времени делают ошибки. Эмери, скажи лучше, что ты хотел сообщить мне, когда пошел меня разыскивать?

— Джонатан Мелтон и Юдит остановились в отеле Пленера, но вчера утром поменяли лошадей и сразу же уехали. Пленер порекомендовал им кучера. И еще я узнал, что сегодня утром к нему обратились двое мужчин, которых очень интересовало, не останавливались ли у него мужчина и женщина, приехавшие в экипаже.

— И оба были в больших сомбреро?

— Да.

— Теперь я совершенно уверен, что это отец и дядя Джонатана. Странно вот что: почему они не бросились сразу же за ним вдогонку?

— Возможно, просто потому, что они и их лошади очень устали.

— Но они, в общем-то, не слабаки какие-то, к тому же могли поменять лошадей, уж деньги-то у них наверняка есть. Надо учитывать, что они довольно хитры. Я, честно говоря, когда собирался уходить отсюда, думал, что они прячутся в кустах, и собирался идти лугом. Они же разгадали мои намерения, залегли в траве, а в кустах спрятали лошадей. Нет, было бы очень опасно считать их глупцами. Думаю, сейчас они на пути туда же, куда уехал Джонатан, и о том, по какой дороге ехать, они договорились заранее.

— Джонатан обычно придерживается другой тактики, — возразил мне Эмери. — Он привык петлять в пути и вряд ли на этот раз изменит своим привычкам.

Тут вмешался Виннету:

— Замок белого господина, куда они направляются, находится между Литл-Колорадо и Сьерра-Бланкой. Туда можно добраться только по одной дороге.

— Я тоже думаю, что вряд ли старшие Мелтоны рискнут двигаться по непроходимым местам, они поедут по этой дороге, — сказал я. — Ну а мы — следом за ними. Выступаем на рассвете.

— Возьмите меня с собой! — воскликнул Франц Фогель.

— Как? — улыбнулся я. — Вы что, хотите дать концерт в Сьерра-Бланке? (Здесь я должен заметить, что Сьерра-Бланка слывет очень диким местом.)

— Непременно! Причем специально в честь Джонатана Мелтона. Я сыграю мелодию, которая станет последней в его подлой жизни.

— Дорогой друг, я вас хорошо понимаю. Но, когда говорят пушки, музы молчат, и, право же, это мудро подмечено. Мы повоюем с Мелтоном, а вы отправляйтесь лучше, как планировали, с концертами в Санта-Фе. Мы вас там обязательно разыщем и вручим вам ваши миллионы.

— Но это же несправедливо: вы будете рисковать жизнью, чтобы добыть деньги для меня, а я в это время — играть на скрипочке. И потом, я могу вам пригодиться.

— Вы умеете ездить верхом?

— Умею, хотя, разумеется, не так хорошо, как вы.

— А стрелять?

— Я не могу назвать себя снайпером, но с трех шагов попадаю в цель.

Что ж, подумал я, по крайней мере Франц не трус, и это уже немало, но ничего не сказал, только кивнул, мол, к сведению принял.

Марта тоже стала просить нас взять Франца. Только на этот раз она обращалась уже не ко мне, а к Эмери. Женская интуиция ее не подвела: такой джентльмен, как Эмери, конечно, не мог устоять перед дамой и тут же стал ее союзником.

— У тебя есть какие-то серьезные основания для того, чтобы отказать Францу в его просьбе? — спросил он.

— Нет, но поговори об этом с Виннету, ты же знаешь, такие вещи я без него не решаю.

— Готов ли мой юный брат скакать без отдыха несколько дней в седле? — спросил Франца Виннету.

— Да, — ответил тот.

— В таком случае он может пойти и купить себе лошадь, седло, подпругу и ружье с патронами.

Франц был счастлив. И не переставая улыбаться, обратился ко мне:

— Лавка, где есть все, что перечислил вождь, еще работает. Вы поможете мне?

— С удовольствием, — ответил я.

— А Юдит будет в замке? — спросила вдруг Марта.

— Очевидно.

— Тогда купите, пожалуйста, и для меня лошадь.

— Господи, что вы такое выдумали? — начал сердиться я. — Юдит едет туда в экипаже, а не в седле. Для женщины несколько дней пути верхом — тяжелейшее испытание. Я категорически против.

Марта вновь умоляюще посмотрела на своего покровителя, но Эмери дипломатично промолчал, дав ей понять, что решающее слово тут скажет Виннету. Он, как и я, знал, что Виннету, с его манерой быть абсолютно непреклонным, когда речь шла о чем-то бесполезном, сумеет ответить девушке, не обидев ее.

Так оно и вышло. Атака Марты на нас разбилась о невозмутимость вождя апачей.

Лавка, о которой говорил Франц, оказалась все-таки закрытий, и мы с ним просто пошли по домам хозяев, которые могли продать нам все необходимое. За то, что мы беспокоили их так поздно, пришлось платить отдельно. Особенно долго искали мы лошадь. С десяток их пересмотрели, пока не нашли действительно стоящую. Франц заплатил за нее не торгуясь.

На рассвете мы выехали. Пока Франц постепенно осваивался с ролью наездника, мы вынуждены были ехать очень медленно.

К вечеру второго дня пути мы достигли Акомы, где Мелтоны наверняка останавливались.

Под пуэбло обычно понимают старые городки, основанные первыми оседлыми индейскими поселенцами из племен хопи, зуни, керес, тано в этих местах. Слово «пуэбло» — испанское, означает оно «народ», так, скопом, окрестили испанцы индейцев юго-запада Северной Америки, а заодно и их поселки. В Нью-Мексико их около двадцати, и самые значительные из них — Таос, Лагуна, Ислета и Акома. Эти городки издали похожи на крепости или укрепленные замки феодалов. При ближайшем рассмотрении архитектура их кажется еще более своеобразной, а все дело в том, что строились они так, чтобы дома защищали друг друга. Они стоят как бы на террасах, одни над другими.

Место для города выбиралось, как правило, в промежутке между двумя высокими скалами, в это пространство свозились каменные плиты, которые крепились между собой при помощи глины. Таким образом выстраивалась каменная ограда высотой примерно с одноэтажный дом. Кое-где в ограде пробивались двери и отверстия для окон. Пространство внутри членилось на отдельные прямоугольные секторы также при помощи камней и глины. Сверху накладывались опять-таки плиты, покрываемые толстым слоем глины. Потом возводился второй этаж, третий, четвертый, обычно было не больше шести этажей. Они соединялись между собой дырами-люками. Перемещаться с одного этажа в другой можно было по приставным лестницам, и это делало пуэбло почти неприступными для врагов. Это что касается образцов, созданных, так сказать, в классических традициях пуэбло, но не всегда эти традиции поддерживались неукоснительно, и тогда пуэбло представляли из себя попросту хаотичное нагромождение серых каменных прямоугольников.

Жителей этих странных городков никоим образом нельзя сравнивать с индейцами прерий. Они, хотя и считаются потомками ацтеков, отличаются довольно слабой сообразительностью, отнюдь не воинственны и вообще люди добродушные и флегматичные. Многие из них приняли католичество и в то же время сохранили верность языческим обрядам, возносят молитвы и Христу, и Маниту. Однако есть тут один нюанс: христианскую религию при индейцах пуэбло можно критиковать безбоязненно, чего никак нельзя сказать про их языческие верования.

Индейцы пуэбло занимаются как земледелием, так и животноводством, иногда ремеслом, а чаще всем понемногу, и ничему не отдают себя всецело. Обычно небольшие участки пашни располагаются в непосредственной близости от поселений и возделываются крайне примитивными инструментами. Все новое они принимают в штыки и предпочитают лучше голодать в годы неурожая, чем использовать удобрения. Животноводство в применении к ним — тоже термин весьма условный. В пуэбло можно встретить иногда тощих куриц, немногочисленных свиней, но зато здесь обитает множество собак. Собаки носятся туда-сюда повсюду, но зато свиньи… сидят на цепи.

Хотя среди индейцев пуэбло не так уж мало ремесленников, занимающихся в основном плетением всевозможных корзин и гончарным делом, чувство прекрасного не свойственно им ни в малейшей степени — все их изделия примитивны и грубы. Дети играют глиняными фигурками местного изготовления. У этих фигурок есть еще одно, скрытое от постороннего глаза назначение: они, как правило, олицетворяют индейских божеств. В дни празднеств их собирают в специальном помещении, называемом «эстуфа». Оно очень небольшое, и входить туда непосвященным не рекомендуется — можно нарваться на крупные неприятности.

Вечерело, когда мы подъехали к Акоме, но праздношатающихся было достаточно. Мы сразу же поинтересовались, где живет губернатор (так, на испанский манер, называют в пуэбло обыкновенных сельских старост), но на нашу просьбу жители Акомы реагировали довольно странно: уставились на нас, молча и явно недружелюбно. Удивило нас и то, что никто из них не предложил напоить наших лошадей, что в толпе не было ни одной женщины. Обычно индейцы первые предлагают позаботиться о лошадях, не спрашивая об оплате. Разумеется, мы всегда платим за это, но они ничего не предлагали… Мы привязали лошадей уздечками к выступу в скале и отправились на поиски воды под суровыми взглядами пуэбло.

На пути нам попался небольшой садик, в котором рос какой-то чахлый куст, несколько цветов, из земли в одном месте торчали листья редиски. Эмери вдруг почему-то пришло в голову, что он не нанесет садику большого урона, если съест редиску, она все равно тут единственная, и он выдернул красный шарик из земли за листья. В тот же момент на него буквально кинулся парень из толпы. Пришлось мне их разнять, а редиска перешла к парню. Он страшно растрогался, от избытка чувств сорвал цветок и отдал его мне — как оказалось, эта единственная редиска предназначалась для его больного отца, и только тут я заметил, что это вовсе и не парень, а девушка, только в брюках и с коротко остриженными волосами, видимо, все здешние женщины так выглядели — вот почему нам поначалу показалось, что толпа состояла из одних мужчин. Мне очень захотелось сделать ответный подарок. Я вспомнил, что в сумке у меня есть серебряный футляр от давно потерянного перочинного ножа. Я достал его, несколько раз открыл и закрыл, чтобы девушка поняла, как с ним обращаться, и протянул ей со словами:

— Это тебе за цветок, прекрасная незнакомка!

Она только с изумлением смотрела на меня, руки за подарком не протягивала. Тогда я сказал:

— Твой цветок гораздо дороже этой вещички.

— Благодарю тебя, — ответила она на этот раз. — Ты очень хороший. Я это сразу поняла.

Она взяла футлярчик, потом быстро поцеловала мою руку и, радостная, помчалась к своему дому, то есть к тому месту в стене, где стояла лестница, по которой можно было в него подняться.

Как мало нужно человеку, чтобы чувствовать себя счастливым, подумал я. Порой одно-единственное слово друга бывает дороже любых наград. Очень скоро жизнь предоставила мне возможность еще раз в этом убедиться, но, кажется, я забегаю вперед…

Появился Виннету. Он нашел воду — естественный резервуар, наполненный дождевой водой. На скале возле него на веревке висел большой глиняный кувшин. Только мы взялись за него, как индейцы закричали, замахали руками, выражая свой протест. Пришлось взять в руки ружье. Они отступили, а я ощутил укол совести: действительно, они, наверное, дорожили каждой каплей этой воды, а мы пришли за ней как захватчики. Я достал деньги и без всяких объяснений положил их на камень. Нас поняли — никаких выражений протеста больше не было, и мы набрали воды. Но о том, чтобы переночевать в пуэбло, разумеется, и речи быть не могло, и мы расположились под открытым небом. Караул, как всегда, несли поочередно.

Часа через два после рассвета я заметил человека, медленно приближающегося к нам со стороны пуэбло. Остановившись на расстоянии, с которого мы могли слышать его голос, человек прокричал:

— Я хочу поговорить с добрым сеньором!

Это был голос девушки, подарившей мне цветы.

— Подойди к ней! — подтолкнул меня Эмери.

Когда я подошел к ней, она произнесла, понизив голос до шепота:

— Я пришла тайно… Нас никто не должен слышать, чтобы с тобой не случилось чего-нибудь плохого.

— Но разве здесь есть кто-то, кто желает мне зла?

— Не здесь, но близко.

— Кто же это?

— Двое белых. Они вчера проезжали мимо нас.

— Давно это было?

— За три часа до того, как вы приехали.

— Как долго они оставались у вас?

Тут она подошла ко мне еще ближе и сказала совсем еле слышно:

— Они все еще здесь. Они знали, что вы приедете, и сказали всем нашим, что вы нехорошие люди, поэтому обязательно скинете фигурки наших богов в эстуфе.

— Ложь! Это они, а не мы — нехорошие люди, хуже — мошенники и убийцы. Ты мне веришь?

— Я пришла сюда, чтобы спасти тебя.

— Спасибо тебе, девочка, но мы можем и сами защитить себя. Где эти двое белых?

— Не могу тебе это сказать. Скажу — значит, буду предательницей своих. Они же этих белых приняли.

— Хорошо, не говори, но ты знаешь, что они задумали?

— Не знаю, но, мне кажется, они желают вашей смерти.

— А твои пуэбло?

— Нет.

И она резко повернулась и быстро-быстро пошла назад. Я даже не успел поблагодарить ее. Вот так я и убедился в очередной раз, что слово друга ценнее всего на свете, а также и в том, что настоящие люди на добро всегда отвечают добром.

Когда я рассказал Виннету, Эмери и Францу, о чем мы говорили с девушкой, англичанин сказал, что надо немедленно потребовать ответа от индейцев, но Виннету остановил его:

— Мой брат не должен горячиться в таком деле. Краснокожие сами не желают нашей смерти, они лишь поверили этим белым койотам.

— Но мы должны заставить их выдать нам Мелтонов.

— Заставить? — сказал я. — Иными словами, пустить в ход оружие? Это было бы огромной ошибкой. Силы слишком неравны. К тому же под шумок Мелтоны просто сбегут. Нет, тут надо действовать только хитростью. Вне сомнения, они скоро здесь появятся, а мы должны приготовить им достойную встречу.

Мы решили для начала удвоить посты, то есть двое должны стоять на вахте, пока двое других отдыхают. Мне выпало стоять с Фогелем. Мы дважды сменили Виннету и Эмери, но вокруг все было спокойно. Это насторожило нас.

— А тебе не кажется, что девушка могла нас обмануть? — спросил меня Эмери.

— Нет, не кажется. Мне другое кажется: что Мелтоны почему-то решили в данный момент с нами не связываться, просто смыться потихоньку, и все, и поэтому нам надо поменять место лагеря. Лучше всего перебраться на восток от этого места. Они поедут туда.

Виннету поддержал меня, и мы перешли на другое место. Там Виннету и Эмери легли спать, а мы с Францем разошлись на некоторое расстояние друг от друга, чтобы обзор был шире. Я лег на землю и время от времени стал прикладывать к ней ухо. Минут за сорок до рассвета послышался шум. Я подбежал к Фогелю и спросил:

— Вы ничего только что не слышали?

— Слышал шум, похожий на стук копыт.

— А тебе не пришло в голову, что мимо нас проехали галопом всадники?

— По-моему, это были лошади без седоков.

— А я уверен, что это были Мелтоны.

Я разбудил Виннету и Эмери, чтобы посоветоваться, что делать дальше. Эмери сказал, что надо немедленно отправляться в погоню, Виннету — что надо дождаться утра и осмотреть как следует следы.

— Но ведь мы знаем, что они поехали в сторону Колорадо, — продолжал настаивать на своем Эмери.

— Они вполне могли предпринять обманный маневр, чтобы запутать нас и сбить со следа.

— Но какой в этом смысл, если мы знаем, куда они едут?

— Они прибыли в Альбукерке позже Джонатана, то есть они не знают, что произошло с ним в последнее время. Поэтому полагают, что, запутав следы, избавятся от нас.

— Так поехали прямо в замок!

— Чтобы оказаться между двух огней: сзади старики, впереди — Джонатан? Не забывай, что при Юдит несколько преданных ей индейцев, и не считаться с ними как возможными Противниками по меньшей мере глупо. Поэтому мы должны делать вид, что позволили на этот раз провести себя.

— А до рассвета мы еще успеем напоить лошадей, — добавил Виннету.

Но, как только мы подвели лошадей к водопою, откуда ни возьмись появились индейцы. Один из них вышел вперед и заявил:

— Вы снова хотите напоить своих лошадей? Платите еще раз!

— Кто ты такой, чтобы требовать с нас плату? — спросил я.

— Я — губернатор этого пуэбло.

— Да? Интересно, почему же это ты вчера не представился, хотя мы говорили, что хотели бы повидать губернатора.

— Вчера меня не было в пуэбло.

— Лжешь. Я видел тебя вчера в толпе. Ну да ладно. Так когда, говоришь, ты уехал из пуэбло?

— Вчера утром.

— Следовательно, позавчера ты был здесь?

— Да.

— Тогда скажи мне, любезный, кто были те двое белых, что появились в пуэбло за пару дней до нас?

— Никаких белых, кроме вас, в последние дни тут не было.

— Опять лжешь. Понимаю: возможно, ты дал слово, что будешь молчать… Но ты дал слово убийцам.

«Губернатор» весь как-то сжался и посерел лицом — явно испугался. Мне стало жаль его, и я, протянув ему требуемые за водопой деньги, дал своим друзьям знак, что нам пора ехать.

Следы мы обнаружили довольно скоро. Сначала они шли на восток, потом резко повернули на северо-восток. Как мы и предполагали, они предприняли обманный маневр — в этом у нас не было сомнений. Мы остановились и посовещались. Решено было, что я и Виннету поскачем по следу Мелтонов, а Эмери и Фогель поедут по нашим следам, поскольку Франц еще не настолько хорошо держался в седле, чтобы пустить свою лошадь галопом.

Чем дальше мы продвигались, тем чаще на плато стали появляться холмы, а через два часа пути начались предгорья. Мы находились у южного отрога Сьерра-Мадре. Заканчивался третий час пути, когда с вершины горы мы наконец увидели Мелтонов. Они как раз пересекли близлежащую долину и поднялись на очередное плато. Оба сидели на одной лошади. Мы дали шпоры своим лошадям. И тут Мелтоны заметили нас. На скаку Виннету прокричал мне:

— Далеко они не уедут!

Победа была уже близко, однако все получилось совсем не так, как мы думали. Когда мы поднялись на плато, Мелтоны уже спустились в следующую долину. Мы видели их теперь отчетливо, а они не обращали на нас никакого внимания, потому что им было не до нас — они яростно делили лошадь. Наконец Гарри, оттолкнув брата, поставил ногу в стремя. Томас замахнулся на него прикладом, и Гарри рухнул на землю с проломленной головой. Все это произошло в одну секунду. Потом мы увидели, как Томас склонился над телом брата, отпрянул, сел в седло. Через две минуты мы были на месте трагедии. Томаса Мелтона уже и след простыл. Гарри казался мертвым. В левой части его груди зияла рана.

— Братоубийство! — воскликнул Виннету, потрясенный чудовищным злодеянием. — Догоним его!

— Нет, — ответил я. — Вдруг Гарри еще жив? А если нет, мы должны его похоронить.

Гарри Мелтон еще дышал. Мы разорвали его рубашку и, как сумели, перевязали, стараясь остановить кровотечение. Через несколько минут к нему начало возвращаться сознание. Он увидел кровь и хрипло прошептал:

— Кровь… Откуда?..

— Это твоя кровь.

— Моя… Кто?..

— Твой брат.

Гарри закрыл глаза, а когда через несколько минут открыл их, гримаса невыносимой боли исказила его черты, и боль эта была не только физической. Собрав последние силы, он прохрипел:

— Будь ты проклят, Иуда Искариот! — Потом спросил: — Он оставил меня на вас?

— Вряд ли он рассчитывал на нас.

Неожиданно Гарри резко поднялся и спросил:

— Где мой сюртук?

— Да вот он! — И я подал ему сюртук.

Дрожащими руками Мелтон проверил нагрудный карман. Там ничего не было.

— Пусто! — простонал Мелтон.

— Что пропало?

— Деньги. Мешочек с деньгами.

— Чьи это были деньги?

— Мои, мои…

— Но ведь они были украдены, не так ли?

Он промолчал. Я повторил свой вопрос. Он опять не ответил. Потом прошептал:

— Черт бы побрал вас всех!..

Он изловчился, схватил свой лежавший на земле нож, который мы вытащили у него из-за пояса, и замахнулся на меня. Я резким ударом выбил нож из его руки. Он откинулся назад и стал шептать:

— Виннету… Шеттерхэнд… Собаки… Обманут… Томас… Иуда… проклятый Искариот… Месть… месть.

Это был уже полубред. Я спросил:

— Он забрал вашу часть денег Хантера?

— Да… денег Хантера.

— Но у него ведь и без того было много денег?

— Да. Много…

— А остальное у Джонатана?

— Джонатан… У него — все! Мы преследовали его до самого…

Он замолчал, потом продолжил:

— До самого Флухо-Бланко… Форт-Уайта…

— Где находится замок Юдит?

— Ее замок в пуэбло.

Он потерял сознание, а когда снова открыл глаза, уставился на меня и спросил:

— Кто ты?

— Вы меня отлично знаете.

— Да… Олд Шеттерхэнд… Виннету… Вы оба дьяволы… Оставьте меня в покое.

— Мы должны отомстить вашему брату.

— Отомстить… Отнимите у него деньги и принесите… — Вдруг он сжал оба своих кулака и почти твердо сказал: — Нет, нет… Пусть Томас убежит от вас! Я ничего не скажу! Идите к черту…

Это усилие стоило ему новой потери сознания.

Виннету спросил меня:

— Мой брат жалеет его?

— Признаться, да.

— Он этого не заслуживает. Он был диким зверем. Виннету больше жаль лошадь, и он хочет пристрелить ее.

Выстрел Виннету заставил Гарри Мелтона вновь очнуться, и он произнес:

— Кто стрелял? Скажите ему…

Не договорив, он опять потерял сознание и примерно через час закончил свой земной путь. К моему большому сожалению, без раскаяния в тяжелейших своих грехах.

Появились Эмери и Франц. Наутро мы похоронили Гарри Мелтона, завалив его тело камнями, после чего продолжили свой путь.