Прочитайте онлайн Самые знаменитые ученые России | Александр Александрович Любищев

Читать книгу Самые знаменитые ученые России
396+4998
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Александр Александрович Любищев

Биолог, генетик.

Родился 5 апреля 1890 года в Санкт-Петербурге в семье крупного лесопромышленника.

С ранних лет вполне сознательно отказался от религии. Учась в Реальном училище поделил все области человеческого знания и культуры на обязательные и на ненужные. К последним решительно отнес художественную литературу, только с годами осознав ее роль в формировании общества. Чтобы не терять времени, немецкий язык изучал по переводу «Анны Карениной».

В 1906 году поступил в Петербургский университет.

Учился легко, свободно пользовался обширной научной литературой на немецком, английском, французском, итальянском. Изучение языков вообще не считал проблемой. Надо больше читать, утверждал он. «Постепенно словарный запас возрастает и всякие затруднения исчезают. А говорить – вообще очень просто после этого: надо только начать письменно излагать содержание прочитанного, таким образом создается привычка к составлению фраз, а уж говорить потом – проще простого!»

В 1909 году Любищев проходил обязательную практику за границей – сперва на биологической станции в Неаполе, затем в Особой зоологической лаборатории Академии наук – в Виллафранка.

В 1911 году окончил университет.

К главным событиям 1911 года Любищев относил свою женитьбу, после которой молодые совершили большое свадебное путешествие по Греции, Италии, Египту, а также знакомство с профессором А. Г. Гурвичем. Доклад Гурвича «О механизме наследования форм», прочитанный на заседании Биологического общества, произвел на Любищева столь ошеломляющее впечатление, что с этого дня во всех областях наук (и прежде всего, в биологических) он искал математического подхода.

Лето 1912 года Любищев провел на Мурманской биостанции, где познакомился с молодыми биологами В. Н. Беклемишевым, Д. М. Федотовым, И. И. Соколовым, Б. Н. Шванвичем. В 1914 году работал ассистентом на Высших женских курсах, а в 1915 году перешел на кафедру профессора А. Г. Гурвича, что позволило ему, наконец, постоянно общаться с ученым, чьи идеи он так высоко ценил.

В 1916 году Любищева призвали на военную службу. Правда, ему повезло: он попал в Химический комитет Главного артиллерийского управления, где имел время на то, чтобы, пусть урывками, заниматься научной работой. В том же 1916 году Любищев начал вести дневник, который вел до конца жизни.

В 1918 году, по приглашению профессора Гурвича, получившего место в Таврическом университете, Любищев приехал в Симферополь. В том году в Крыму оказалось множество известных ученых, отрезанных от столиц фронтами Гражданской войны. Никогда Таврический университет не имел такой профессуры; на его кафедрах работали Н. М. Крылов, В. И. Смирнов, О. В. Струве, А. А. Байков, Н. И. Андрусов, В. А. Обручев, В. И. Вернадский, В. И. Палладин, Г. Ф. Морозов, С. И. Метальников, Э. А. Майер, П. П. Сушкин, И. Е. Тамм, Б. Д. Греков и многие другие. Работы Любищева тоже были известны, особенно статья «Механизм и витализм как рабочие гипотезы», но чтобы прокормить семью, ученому приходилось, помимо чтения лекций в университете, давать частные уроки, сторожить сады, подрабатывать грузчиком на виноградниках. Кстати, тем же занимался в то время молодой студент Таврического университета Игорь Курчатов, работы которого в будущем изменили мир.

В 1918 году Любищев отметил в дневнике:

«Я сейчас задаюсь целью написать со временем математическую биологию, в которой были бы соединены все попытки приложения математики к биологии».

Этих мыслей Любищев уже никогда не оставлял.

«Три главных направления математической биологии станут ясны, – писал он в 1921 году, – если взять те три основные точки зрения, с которых можно подходить к изучению организмов: 1. Организмы или части организмов можно рассматривать с точки зрения их формы. 2. Организм можно рассматривать как определенный процесс или интересоваться процессами, в нем протекающими. 3. Наконец, отдельный сложный организм может быть рассматриваем как совокупность составляющих его элементов или же собрание более или менее однородных организмов рассматривается как некоторая реальная совокупность. Последнее направление, статистическое, развилось позднее других и дало уже наиболее заметные результаты. Второе направление может быть названо физиологическим в широком смысле слова, и, наконец, первое, самое спорное и еще не завоевавшее прав гражданства, является чисто морфологическим.

Как математическая физика при начале своего развития была точной копией своей старшей сестры – небесной механики, но затем эмансипировалась и поставила математике ряд новых задач, повлекших за собой развитие особых разделов, так и биология, развиваясь под влиянием своей старшей сестры – физики, сумеет от нее заимствовать только то, что ей нужно, а в остальном пойдет своей дорогой по пути предстоящих ей действительно великих открытий. А эти открытия не окажутся без взаимного влияния и на область чистой математики. Может быть, развитие учения о биологических формах вызовет к жизни или к развитию новые категории соотношений между геометрическими образами».

В 1921 году Любищева пригласили в Пермь на должность доцента университета по кафедре зоологии. Там он чуть не погиб, заболев сыпным тифом. Приступ болезни обрушился на него во время посещения Кунгурской ледяной пещеры. Буквально на плечах вынес Любищева из пещеры его друг доктор В. Г. Вайнштейн.

В Перми Любищев закончил работу «О природе наследственных факторов», которую считал самой интересной своей теоретической работой.

«…При всем разнообразии современных теоретических взглядов в биологии, – писал позже профессор С. В. Мейен, объясняя эволюционные взгляды Любищева, – наиболее распространенное убеждение, унаследованное от классического дарвинизма, таково: самой триады проблем „система – эволюция – форма“ не существует. Эволюция творит форму, из эволюции и только из нее вытекает и система. Естественные группы организмов – не более чем ветви филогенетического древа. Форма организмов – всего лишь внешний результат, чистый эпифеномен эволюции, руководимой средой и функцией, а через них – естественным отбором. Поэтому вне теории эволюции не может быть теории системы организмов. То же относится и к форме организмов. Если и обнаруживается в ней нечто независимое от физиологии и среды, то это обычно считается уже не биологической проблемой. Итак, признается связь, но не равноправие членов упомянутой триады. Существует лишь одна главная проблема – эволюционная – с ее частными аспектами.

Действительно (считал Любищев), в системе организмов нашла отражение их эволюция. Но не одна лишь историческая общность ответственна за существование естественных групп организмов. Конечно, в форме организма запечатлелись следы прошлой истории, эта форма не безразлична к функции и среде, но есть в ней нечто самостоятельное, нечто такое, чего мы никогда не поймем и не объясним, обращаясь лишь к физиологии, экологии и истории развития. Да и сама эволюция – не просто сумма утилитарных приспособлений. Это сложный процесс, ход которого контролируется множеством факторов, не сводимых друг к другу и не выводимых друг из друга. Но совокупность их рождает нечто совершенно новое – собственные законы эволюции, или номогенез. Стало быть, связь между членами триады теснейшая, но от этого не исчезает самостоятельность каждого ее члена, т. е. необходимо выявить имманентные законы системы, законы эволюции и законы формы».

В начале 20-х вышли статьи Любищева, посвященные указанным выше проблемам: «О форме естественной системы организмов», «Понятие эволюции и кризис эволюционизма» и «О природе наследственных факторов». В первой из них Любищев резко выступил против нескольких доныне распространенных убеждений. Во-первых, считал он, система не обязательно должна быть иерархической. Она может иметь форму, скажем, лестницы или сети. Во-вторых, естественная система не обязательно должна являться отображением филогенеза. И, наконец, проблема системы организмов может быть решена лишь с учетом принципов систематики любых объектов, в том числе неживых. Главный же вывод, сделанный Любищевым, заключался в том, что в вопросах систематики невозможно пользоваться языком эволюции. Прослеживание линий эволюции – совершенно бесплодная работа для истинной систематики. Строить саму систему надо, отрешившись от эволюционного подхода.

Среди многих существовавших к тому времени эволюционных теорий безусловное предпочтение Любищев отдавал номогенезу. При этом он ясно указывал на недостаток теории, развиваемой Л. С. Бергом и Д. Н. Соболевым: «…Оба автора недостаточно проводят различие между строгой закономерностью самого процесса и ограниченностью многообразия, известной предопределенностью конечных или наиболее устойчивых этапов, собственно преформацией». К этому Любищев добавлял «…непонимание необходимости полного пересмотра наших представлений о форме системы» и неверную связь учения о номогенезе с проблемой целесообразности.

«…В 1926 году университет представил отца к званию профессора, – вспоминала Е. А. Равдель, дочь Любищева. – Но в уже опубликованных работах (встретивших большую поддержку Н. И. Вавилова и Л. С. Берга) „О форме естественной системы организмов“, „Понятие эволюции и кризис эволюционизма“ и особенно в книге „О природе наследственных факторов“ отец выступил с позиции, которую многие тогдашние биологи восприняли как чересчур диалектичную. К тому времени его взгляды полностью сформировались, пройдя сложный путь от ортодоксального дарвинизма и механицизма к признанию номогенеза (с некоторыми оговорками) и ирредукционизма. Все это в те времена считалось недопустимой ересью. Друзья предупреждали отца, что опубликование этих работ может послужить препятствием к получению профессуры. Так и получилось: хотя ректор пермского университета поддерживал представление его к званию профессора, а декан биологического факультета лично ходатайствовал за отца, из Государственного Ученого совета (ГУС) был получен отказ».

В 1926 году Любищев переехал в Самару.

В Самаре он был назначен профессором кафедры зоологии Сельскохозяйственного института. Он успешно провел несколько работ, связанных с проблемами сельского хозяйства, много занимался прикладными работами. «Занятия прикладной энтомологией, – вспоминал позже Любищев, – мне были небесполезны и для моих чисто научных занятий. При работе с пилильщиком и изозомой я довольно хорошо практически овладел приемами математической статистики, а это уже привело впоследствии к углубленному знакомству с теми методами, которые я сейчас намерен применять в области систематики насекомых. Если я успею выполнить свои главнейшие планы, то придется сказать, что мое отвлечение в область прикладной энтомологии не было ошибкой…»

В 1930 году Любищев переехал в Ленинград, где начал работать во Всесоюзном институте защиты растений.

«Главной причиной переезда для отца, – писала Е. А. Равдель, – была надежда на то, что освобождение от преподавательской деятельности увеличит время на работу как по прикладной энтомологии, так и по общим проблемам биологии. Именно в этом он и ошибся: научной работой в Ленинграде ему пришлось заниматься мало.

Незадолго до переселения в Ленинград (в начале мая 1930 года) отец ездил на IV Съезд зоологов в Киев. Там были поставлены доклады по общебиологическим вопросам, в том числе (по предложению И. И. Шмальгаузена) доклад отца: «О логических основаниях современных направлений в биологии». Отец писал: «Мой доклад носил общий характер и был дальнейшим развитием доклада на III Съезде „Понятие номогенеза“. Номогенез, конечно, не является отрицанием морганизма, но ограничивает его, и поэтому на IV Съезде тогдашние защитники морганизма были в числе моих противников». Прения по докладу вызвали большое оживление; многие участники Съезда защищали в то время чистый морганизм. Среди них были М. Л. Левин, С. Г. Левит, Б. М. и М. М. Завадовские, А. С. Серебровский, И. И. Презент, И. М. Поляков, Е. А. Финкельштейн, М. М. Местергази. Против этой группы выступило значительное число зоологов, «не объединенных какой-либо общей идеей». Их позицию особенно ярко выразил палеонтолог Д. Н. Соболев. Имея в виду постоянные ссылки «морганистов» на классиков марксизма, он убедительно показал неправомерность прикрытия постулатов морганизма цитатами из работ Маркса и Энгельса. Ю. А. Филипченко произнес в защиту свободы научных убеждений блестящую речь, вызвавшую наибольшее количество аплодисментов».

Плановой работой Любищева в Институте защиты растений было определение экономического значения вредителей – злаковых мух, другими словами, в Ленинграде он продолжил работы, начатые еще в Самаре. Любищев побывал в Белоруссии, в Крыму, в Нижнем Поволжье, в Закавказье, в Узбекистане; тогда же он познакомился с американским биологом Ч. Блиссом, работы которого оказались ему близки своим математическим подходом.

К сожалению, условия работы в институте складывались сложно для Любищева.

Хотя в 1935 году ему было присуждена степень доктора сельскохозяйственных наук без защиты диссертации, И. А. Зеленухин, директор института, относился к ученому подозрительно и всячески противился внедрению в научные исследования института математических методов. Дело дошло до того, что в 1937 году на одном из Ученых советов против Любищева выдвинули политическое обвинение – в намеренном преуменьшении им экономического значения вредителей.

«…Ученый совет, – вспоминала Е. А. Равдель, – решил ходатайствовать перед ВАК о лишении отца докторской степени, а Зеленухин уволил его „за невыполнение плана работ“. Однако еще до этого И. И. Шмальгаузен пригласил отца на должность заведующего Отделом экологии Института зоологии украинской Академии наук и к тому времени отец уже был зачислен на работу в Киеве. Безработица ему не угрожала, но, как написано им в дневнике того времени, чувствовал он себя неважно.

Надо сказать, что ВАК (Высшая аттестационная комиссия) подтвердила свое прежнее решение о присуждении отцу докторской степени. Многие из знавших его считают, что именно тогда наиболее ярко проявились его особенности ученого и человека – стойкость в убеждениях, сила воли и антипатия к компромиссам. Позиция отца в оценке значения вредителей злаковых растений была подтверждена в послевоенных работах крупных специалистов биологов».

1938 году Любищев переехал в Киев.

В Институте биологии Академии наук УССР он совмещал теоретические исследования с практической работой в Отделе защиты растений Украинского института плодоводства.

В 1941 году, в самом начале войны, ученый был эвакуирован в Среднюю Азию – в город Пржевальск. Там в местном Педагогическом институте он заведовал кафедрой зоологии. В 1943 году Любищева пригласили в столицу Киргизской ССР – город Фрунзе. Во Фрунзе он заведовал эколого-энтомологическим отделом Киргизского филиала Академии наук СССР и возглавлял кафедру зоологии Киргизского сельскохозяйственного института. Одновременно в течение четырех лет он был председателем Государственной аттестационной комиссии на трех факультетах сельскохозяйственного института – биологическом, физико-математическом и географическом.

К сожалению, прямота Любищева, его любовь к полемике, опять создали для него некоторые проблемы. Он считал, что прогресс науки состоит не в накоплении окончательно установленных истин, а в последовательной и постоянной смене постулатов, понятий, теорий. «Поэтому не на основе фактов строятся теории, как думают представители так называемой индуктивной науки, – говорил он, – а всегда на основе теории факты укладываются в систему». Из-за склонности Любищева к полемике он часто оставался непонятым. Обиженные Любищевым коллеги награждали ученого отнюдь не безобидными ярлыками – антидарвинист, виталист, идеалист.

Идеалистом Любищев, конечно, не был.

Просто он отрицал механистические воззрения на природу и не принимал никаких источников познания, кроме реального человеческого разума.

«Всякое исследование, – писал он, – должно стремиться к тому, чтобы удовлетворить следующим трем требованиям: 1. Оно должно быть целеустремленным, т. е. иметь перед собой определенную, подлежащую решению задачу; 2. Оно должно быть эффективным, т. е. полученные выводы должны быть достаточно надежны, для того чтобы обладать принудительной силой, и мера надежности должна быть известна; 3. Наконец, оно должно быть экономным, т. е. должно быть осуществлено с минимальной затратой сил и средств».

В 1950 году Любищев переехал в Ульяновск. Здесь ему предложили кафедру зоологии в Педагогическом институте. В Ульяновске он прожил двадцать с лишним лет.

«Выйдя на пенсию (1955) – вспоминала дочь ученого, – отец продолжил исследования по теоретической биологии, начало которым было положено в ранней юности – он ведь поставил перед собой задачу создать естественную систему организмов. Накопленный материал ждал обработки. Отец составил план, разделенный на пятилетия. Эти планы сохранились в его дневниках. Он должен был обработать весь материал и создать стройную систему естественных форм. Отец начал и полагал, что успеет закончить книгу „Линии Платона и Демокрита в развитии культуры“. Сначала он замышлял эту работу как предисловие к книге по систематике организмов, в которой он собирался выразить также и свои философские взгляды на развитие жизни. В ходе работы оказалось, что именно противопоставление идейных линий Платона и Демокрита в истории культуры создает нужный угол зрения для надлежащей постановки и решения вопросов, наиболее сильно волновавших его в науке. Отец настолько сильно увлекся рассмотрением линий Демокрита и Платона, что отложил все, считавшееся в его плане основным.

Вообще жизнь отца в пенсионный период шла относительно спокойно, научная продуктивность в это время была, по-видимому, самой высокой: он был свободен от официальной деятельности. Еще перед концом войны он твердо решил, что в Ленинград не вернется. Нам, своим детям, он много раз говорил и раньше о своем неприятии ленинградского и московского образа жизни и стиля работы, связанных с поездками по городу на большие расстояния, суетой больших городов, многочисленными заседаниями и сверхобилием ежедневных текущих дел. Он понимал, конечно, что в Москве и в Ленинграде концентрировались главные культурные силы, но свое стремление покинуть город, в котором он родился, вырос, учился, где сложились основы его духовной жизни, направления творчества, он обосновывал тем, что ему будет гораздо спокойнее и лучше жить в маленьком городе, работать там большую часть года, а в большие центральные города лишь наезжать, чтобы участвовать в конференциях, съездах, работать в библиотеках и музеях. Все, что от него зависело в этом отношении, он выполнил: каждый год приезжал в Москву и Ленинград, где нередко имел возможность выступать с докладами и сообщениями. В последние годы у него завязались новые творческие связи, особенно с представителями молодого поколения ученых. Большей частью это были физики и математики, именно они проявляли особенный интерес к работам и идеям отца. В Академгородке Новосибирска он также встретил молодых ученых, с интересом и сочувствием слушавших его выступления. Среди них были люди той же специальности, что и отец, – биологи, в том числе и энтомологи, но немало было и представителей точных наук. В Ленинграде он делал доклады на биоматематическом семинаре факультета прикладной математики университета, на семинаре в Институте цитологии АН СССР, во Всесоюзном энтомологическом обществе. Несколько раз он выступал и в различных научных обществах Москвы. Его доклады неизменно встречали живой интерес у слушателей, который подчас переходил в те или иные формы длительного научного общения».

В 1958 году Любищев начал работу «Проблема многообразия органических форм». Но философское предисловие к этой работе (нечто аналогичное в свое время произошло с Вернадским) вылилось у него в совершенно самостоятельный труд – «Линии Демокрита и Платона в истории культуры».

Любищев считал этот труд главным делом своей жизни.

В дневнике ученого отмечено, что впервые идея о возможности создания «математической морфологии» возникла у него еще в 1910 году. «Эта книга – главное сочинение моей жизни, – писал он в ведении к „Линиям“, – резюмирующее все те мысли, которые накопились за несколько десятилетий достаточно напряженной работы. Начав работу как узкий специалист, дарвинист и сознательный нигилист типа Базарова, я постепенно расширял круг своих интересов и начал сознавать необходимость пересмотра самых разнообразных и часто противоречивых постулатов, которые выдвигались как непреложные истины представителями разнообразных направлений, господствующих в тех или иных областях знаний.

Моя работа имеет некоторое сходство по замыслу с известной книгой Бернала «Наука в истории общества» и в значительной мере является антагонистом этой содержательной и интересной книги. Для биологии, сейчас вступающей в новый период своего развития, такой процесс осмысления имеет еще большее значение, чем для неорганических наук, и вместе с тем биология гораздо теснее связана с политическими проблемами, чем физика и другие точные науки; закрывать глаза на это – значит уподобляться страусу.

За всю жизнь я много читал и думал по общебиологическим и философским вопросам; в этом отношении я квалифицирован больше, чем огромное большинство специалистов-биологов. Мой интерес к математике заставил меня познакомиться с рядом разделов этой замечательной науки, и поэтому я легче разбираюсь в философии точных наук, чем биологи, морфологи и систематики, не сведущие, как правило, в математике. С другой стороны, математики и физики, выступающие с общефилософскими работами, как правило, не понимают всей огромной сложности биологических проблем и противоречивости взглядов умных биологов. Все эти соображения давали мне всю жизнь уверенность в разумности предпринятого мной дела, и я имею право утверждать, что если моя книга будет недостаточно убедительна, то во всяком случае обвинить меня в недостатке обдуманности невозможно…

Надо говорить не о двух линиях – Платона и Демокрита, – писал Любищев, – а по крайней мере о трех. Третья линия, возникшая в лоне платонизма, но потом выступившая в качестве главного оппонента линии Платона, это линия Аристотеля, которую, строго говоря, нельзя отнести ни к чистому идеализму, ни к чистому материализму. Линия Аристотеля утратила веру в возможность точного математического описания Вселенной, она довольствовалась приблизительным описанием, но, потеряв стремление к точности, она усугубила требовательность к доступности в объяснении явлений. В этом и было основание ее успехов в естественных науках, недоступных в то время математическому описанию. Идеалистический же характер философии Аристотеля ясен в первенствующем значении в этой философии телеологического подхода, не чуждого и платонизму, но играющему там второстепенную, а не ведущую роль. Линия Платона дала блестящее развитие космологии, да и не только космологии. Линия Аристотеля склонна к консерватизму и временами приводит к полному застою, но, вообще говоря, она отнюдь не бесплодна, в особенности в биологии и многих других науках. Линия Демокрита привела к полной утрате научной космологии.

…Титаны науки – Коперник, Кеплер, Галилей и Ньютон – представляют математическую линию, связанную с именами Пифагора и Платона. Биология сейчас выходит на эту линию. Но даже крупнейшего представителя этого жанра – Менделя – можно сравнить с одним из математиков Платоновской школы: Эвдоксом, Менехмом или Теэтетом. До Коперника, не говоря уж о Ньютоне, биологам еще очень далеко».

При жизни Любищева многие сделанные им работы не получили должной известности в силу того, что автор мало заботился о своевременном их напечатании. Но пришло время и о них заговорили. Огромное рукописное наследие Любищева сейчас разрабатывается; не последнее место в этом наследии занимают дневники, которые Любищев вел много десятилетий – до самого конца своей жизни, факт уникальный.

В начале августа 1972 года Любищев был приглашен на Биологическую станцию Академии наук СССР, находящуюся в Тольятти. Неожиданная болезнь приковала ученого к постели. 31 августа 1972 года он умер.