Прочитайте онлайн Сабля полковника

Читать книгу Сабля полковника
3412+584
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Более двухсот бойцов частей особого назначения в годы гражданской войны были награждены высшей в то время наградой Республики Советов — орденом Красного Знамени, тридцать из них получили эту награду дважды.

Рассказ Онлайн библиотека litra.info

В рабочем кабинете квартиры, где живет пожилой полковник в отставке, на ковре висит сабля. Изогнулся полумесяцем стальной клинок. Неизвестный мастер-оружейник увенчал рукоять серебряной головкой сказочной птицы. Ее красный глаз-камешек потускнел, но смотрит на мир так же грозно, как в былые времена. По клинку выгравировано: «За верность революции». Хозяин редко вынимает саблю из ножен. Лишь иногда долго-долго всматривается в зеркальную гладь клинка…

Это было время, когда на улицах городов и деревень расклеивались плакаты: «Товарищ! Ты умеешь обращаться с оружием? Ты можешь зарядить винтовку и работать в общем строю? Ты справишься с пулеметом, с ручной бомбой? Если нет, немедленно иди в свой комитет и запишись на обучение. Член Российского Коммунистического Союза Молодежи должен быть готов во всеоружии защищать дело социализма!»

Шел 1919 год. В один из дней этого года секретаря комсомольской организации Виктора Сторожука срочно вызвали в ЧК. От металлических мастерских (бывшие «Загоруйко и сыновья») до особняка купца Свининникова, где разместилась Чрезвычайка, — километр. Виктор шел улицей, ловя на себе косые взгляды обывателей, лузгающих семечки на скамейках перед домами. Из подворотни прокричали злую частушку: «Я про комсу вам спою, про любовь свободную, отдавай скорей жену…», дальше шла брань. Виктор остановился, погрозил кулаком. Визгливый голос захлебнулся.

Городок был небольшим, здесь все знали друг друга. Знали, что Виктор Сторожук, слесаренок из мастерских, — секретарем у ненавистной кулацким подворотням комсы и каким-то командиром в ЧОНе, где выдали ему солдатскую папаху и длинную, до пят, кавалерийскую шинель. Почти новую, только дырочка на левом плече. Вот и сейчас Виктор идет в этой шинели, а папаху сунул в карман — солнце нынче ласковое.

Председатель Чрезвычайной комиссии Владимир Сидорович Петренко ждал Виктора. Он хмуро и озабоченно поглядывал на карту, всю в синих, красных и зеленых кружочках. Синий цвет — ликвидированные банды, зеленый — там, где и сейчас льется кровь. А красным обозначены места, где полегли в боях с бандитами большевики, комсомольцы и комбедовцы. «Здесь будем памятники ставить», — говаривал председатель. Красного цвета на карте было густо.

Рассказ Сторожука о делах в мастерских Петренко выслушал без присущего ему внимания, не переспрашивал, как обычно, чтобы отчетливо представить себе мельчайшие детали, не указывал Виктору на недочеты — видно, сегодня не за этим вызвал. Помолчав немного, спросил:

— Ты как будто сказал, что к тебе на учет новенькая стала. Ну и как — что она за товарищ? Стоящий, проверяли?

«Уже знает, — с неудовольствием подумал Виктор. — И как это он? Откуда? Хотя, конечно, у него опыт, он уж небось забыл, чего я и узнать не успел. И зачем я ее только на учет поставил?» Виктор поначалу даже не отдал себе отчета в том, что случайный вопрос председателя ЧК заставил его подумать о девушке с еще большей досадой, чем обычно. Но спрошено — надо отвечать.

— Да вот у нас мнение — исключать ее надо. Завтра собрание, ну и…

— Это чье же мнение, общее или твое лично? — все еще не улыбаясь, поинтересовался чекист. Голос его звучал сейчас сухо, строго.

— Мое, — кивнул Виктор. — Чего там — классово чуждый нам элемент…

Петренко недовольно поморщился. Ну и загнул, голова, — классово чуждый! Хлопец он верный, не подведет, если что, но вот насчет знания людей у него еще, как говорится, ах я швах. Ну, да это дело наживное. Поправим. — Вольно ты скор, секретарь, на оценки. Так говоришь, чуждая она нам? Давай выкладывай факты.

Виктора смутил тон Петренко, но он продолжал стоять на своем:

— А как же: интеллигентка она. Гимназии посещала, по-французски умеет. Это вам раз. В комсомол вступила, потому что революция прижала, — два. Много о себе понимает: ребята у нас в мастерских в рванье да лохмотьях ходят, а она в белую блузку вырядилась. Вот… — он загнул третий палец.

— Ты погоди, торопыга, — снова вмешался Петренко. — Ты что же — против грамоты или не по душе тебе, когда люди чисто одеты?

Виктор от удивления несколько раз хлопнул своими длинными пушистыми ресницами, предметом зависти окрестных девчат. «Уступи, Витенька, реснички, за каждую по разу поцелуем», — шутили они, чем сильно уязвляли комсомольского секретаря. Вопрос Петренко смутил его, заставил задуматься. А тут еще Владимир Сидорович «подлил масла в огонь оскорбленного самолюбия», как было сказано в одной книге про приключения английских рыцарей.

— А ведь Владимир Ильич по происхождению тоже из интеллигентов…

— Не-е-ет, Ильич из металлистов. Из Питера, с Путиловского. Нечего контру разводить…

— Ну вот и договорились, — Петренко не удержался и захохотал. — А ты парень не промах, чуть что — самого председателя ЧК в контры зачислишь. Вот что я тебе скажу, Сторожук. Ты у всех на виду, можно сказать, молодую революцию в нашем городе представляешь — учиться тебе надо. Грамотой гордиться надо, а не бежать от нее. Вот так, значит. Понял мысль?

Виктор и сам не раз думал об учебе, только не знал, правильные ли это мысли, когда борьба кругом и столько крови льется. Он откладывал их свершение в далекое будущее, когда у комсомольцев на все будет времени хватать, даже на учебу.

— Скинем всю контру — пойду учиться. В институт, на инженера…

— Вот, вот! И тебя тогда из комсомола — р-раз!.. Это тебе не гимназия, поднимай выше… — не удержавшись, уколол его Петренко.

Виктор в растерянности мял папаху. Выходит, прав Петренко: дубина ты, товарищ Сторожук, дубиной. А еще секретарь ячейки называешься.

— Не переживай, — добродушно пробасил председатель Чрезвычайки. — Перемелется, мука будет. А теперь к делу. Насчет Ларисы Колосовой вот что: подумайте хорошенько, а потом решайте. Батьку ее я хорошо знал: царская каторга познакомила нас, почитай, шесть лет вместе отбыли. Сама девчонка горя хлебнула — другим на всю жизнь хватит. Мать ее по чужим людям бельишко стирала да кухарничала, чтоб дочку выучить. В гимназию ее не принимали — кухаркина дочка, сам понимаешь. Да нашлись добрые люди, сочувствующие, помогли. Брат ее у нас работает, ты его знаешь — Вася Колосов. К нему и приехала она, как мать сыпняк свалил. Так-то. А вы — «классово чуждый элемент»…

— Так чего ж молчала? — совсем приуныл Виктор. — У нее ж, можно сказать, самое что ни на есть пролетарское происхождение…

— Не все о себе говорить любят. Особенно когда не спрашивают, — мягко объяснял председатель ЧК. — Девушка она гордая и заслугами своими хвастаться не станет, секретарь. У нас для нее будет важное поручение, для Ларисы, затем и звал тебя, чтобы обсудить…

Лариса Колосова появилась в городе с месяц назад. Знали ее здесь мало. После смерти отца — сшибла жандармская пуля при побеге с каторги — мать с братом и с ней подалась в Херсон, к родственникам. Матери тоже не довелось увидеть светлые дни: слегла она от сыпняка, да так и не встала. Лариса, оставшаяся в Херсоне одна, года через два после смерти матери разыскала брата.

Встречи у них по-настоящему не вышло: только и успел Василий, что определить ее на жилье, и тут же умчался в погоню за очередной бандой «зеленых». Так что их вместе даже не видели.

Ее направили в контору металлических мастерских — самого крупного городского предприятия. Город, такой маленький после Херсона, показался ей сначала чужим, неуютным. Она никак не могла привыкнуть к нему, к его сутолоке и гаму, к его шумным молодежным компаниям, к тому, что здесь все знакомы друг с другом и все здороваются. Она и вообще-то нелегко сходилась с людьми, а тут и совсем замкнулась, держалась гордо и как-то отчужденно. В мастерских ее так и прозвали гордячкой, а многие ребята считали, что она чурается их, обыкновенных работяг в замасленных рубашках и кепках. Что там, мол, говорить! Конторская барышня, вот и весь сказ.

И вот однажды, примерно неделю спустя после ее появления в мастерских, Лариса подошла к Виктору Сторожуку и попросила поставить ее на учет.

— Комсомолка? — не поверил секретарь. — Покажи билет!

Показала. Все честь по чести: фамилия… выдан… членские взносы… И наискось крупно написано: «Коммунистический долг выполнила». Но даже эти слова не произвели впечатления на недоверчивого секретаря ячейки.

— Разберемся, — сурово сказал девушке Сторожук. — Может, по ошибке билет выдан.

Так возникло, выражаясь современным языком, персональное дело Колосовой. Но тут подоспели события, которые, заставили комсомольцев посмотреть на Ларису Колосову совсем другими глазами.

Город занимал важное стратегическое положение, через него проходили хлебные дороги, отборное зерно шло из глубин Украины. Он был как бы хлебным перевалочным пунктом. До революции местные купцы жирели на зерне; центральная улица (она так и называлась — Хлебная) была сплошь застроена двухэтажными домами наиболее удачливых хлебных спекулянтов, возле которых кормились приказчики, маклеры, перекупщики и прочая торговая мелкота.

Вокруг на сотни верст раскинулись степи. Ровные, как натянутое полотно, они протянулись от горизонта до горизонта, и казалось, вся земля — вот такие бескрайние разливы пшеницы. Зелеными островками плыли в желтом море богатые хутора. Залегли в зреющих хлебах овраги. Понимая, что основные силы большевиков заняты на фронтах, подняли головы недобитые помещичьи и кулацкие сынки. Это были злобные и опасные враги; местные уроженцы, они знали все ходы и выходы в степных просторах и деревнях, держали в страхе деревенскую бедноту — когда еще ждать помощи из города? — они грабили и убивали без разбору. Вот подлинный документ эпохи, донесение киевского губвоенкома о зверствах банды Соколовского: «Погром в городе Радомысле имел ужасающий характер, большинство убитых — женщины, старики, дети. Пока зарегистрировано 235 трупов. Много трупов брошено бандитами в реку. На трупах детей массовые уколы штыками. У женщин проколоты штыками груди. У некоторых разрезаны животы… Все трупы обобраны чуть ли не донага. Женщины и дети обезображены до ужаса».

Напрягая последние силы, молодая республика разрывала огненное кольцо фронтов. А внутри этого кольца вспыхивали кулацкие мятежи. Крупные, вроде банды Григорьева, были разгромлены регулярными частями Красной Армии. Но оставалось еще очень много мелких банд — всяких «коршунов», «зеленых», «батька Андрия», «батька Степана», сумасшедшей Маруськи… Мелкие это были болячки, но от этого не легче. Такая банда в полсотни сабель вырубала активистов и комнезамовцев в очередном селе и исчезала бесследно в мареве степей, рассыпалась по хуторам, отъедалась и отсыпалась до следующего налета.

Каждую ночь дали пламенели пожарами. На крестьянских телегах привозили в город изрубленных комнезамовцев — под три залпа опускали в землю.

Стояла в городе небольшая красноармейская часть. Тягаться с бандами ей было не под силу — только бы город удержать. И еще было несколько десятков коммунистов и комсомольцев. Рядом с их рабочими местами стояли винтовки. Случалось, отстреливались от бандитов на окраинах. Иногда уходили в степи, пробивались через засады и возвращались угрюмые, иссушенные солнцем, везя на подводах раненых и погибших друзей.

Городской отряд ЧОНа да горстка красноармейцев — вот и все силы, противостоявшие разбойничьим кулацким хуторам.

— Если банды объединятся, нам их не сдержать, — докладывал Петренко ревкому. — Мы можем поставить под ружье максимум полторы сотни людей. Многие из них впервые держат винтовки. Остальных забрали на фронт… Дай мне, председатель, в ЧК человек пять коммунистов. Ты мои потери знаешь, — проговорил раздумчиво Петренко. — Мысль у меня одна появилась…

— Нет у меня людей. Нет! — жестко ответил предревкома. — И тебе, Петренко, это известно не хуже моего. Твоим коммунистам очень туго, знаю, но ведь каждый — золото. Справишься. — Он устало закрыл глаза ладонью. — А-а… говоришь… мысль?

— Тут недавно мои хлопцы перехватили связную. К Свининникову — младшему шла. Приказ у нее нашли — бандам сгруппироваться. Готовить мятеж. Очень подробные инструкции у нее, понимаешь, все в деталях.

— Кто посылал?

— Молчит. Мое мнение: либо эсеры новую контру заварили, либо ее послало на связь сборище тех же эсеров, украинских эсдеков и незалежников. В мае оно было, в Киеве… Вот я и подумал, а не воспользоваться ли нам…

— Ясно. Будет план, доложишь. И торопись. А людей нет и неоткуда взять, — уже мягче отказал все-таки предревкома.

— Тогда прошу ревком разрешить мне отобрать среди комсомольцев. И еще — мне нужна Лариса Колосова. Ведь связная…

— Хорошо… Это на твое усмотрение…

Бывший унтер-офицер царской армии Супрун был крут. Солдатскую науку знал досконально: как-никак в армии лет двадцать прослужил. Но в последние годы пытался приспособиться к мирной жизни — определился ночным сторожем в ревком. Там его и нашел Сторожук. Виктору стоило немалого труда уговорить Супруна обучать чоновцев.

— Ни, — отказывался бывший унтер-офицер. — Не хочу. У мене самостийна линия життя. Ни до червоных, ни до билых, ани до зеленых я не пиду. Я сам по соби, як той анархист, тильки наоборот: про мене уси власти добри.

Он нарочно говорил по-украински. Я, мол, не солдат, а теперь такой же «шпак», как и остальные.

Хитрый Сторожук затащил однажды Супруна на пустырь, где проходили занятия чоновцев. Парни и несколько девчонок неумело вертели в руках винтовки.

— Слушайте мою команду! — страшным голосом выкрикивал заместитель командира взвода Микола Марченко. — Я командую: «Равняйсь!», а вы что делаете?

Комсомольцы выстроились изломанной линией. — А теперь говорю вам: «Заряжай!»

Защелкали затворы, кто кулаком вколачивал обойму в магазин, кто ткнул ствол в спину товарищу…

— Молокососы! — не выдержал и закричал истошно Супрун. — Цуценята! Вы ж друг друга перестреляете! Бандиты ростовские!

(В Ростове у бравого унтер-офицера когда-то стащили бумажник.)

Комсомольцы исподтишка посмеивались. На этот счет они получили строгие инструкции от Сторожука.

— А как надо? — наивно спросил Виктор.

— В шеренгу по одному стройся! — зычно рыкнул Супрун, в один момент забывший о своей «штатскости».

Не особенно церемонясь, построил чоновцев. — Равняйсь! Полуоборот головы направо, животы убрать, глаза на грудь четвертого человека. Эй ты, куда винтовку выпер? Приклад до правого носка, и штык, штык примкни! Крайний слева, не шевелись, говорю тебе, лаптух с половой, строй для солдата есть святое место. Смирно!

Супрун повернулся к секретарю ячейки.

— В армии я из такой зелени за год солдатов делал. Орлов!

В строю зашевелились.

— Команды «вольно» не было! — громыхнул унтер.

— Надо из них сделать красных бойцов за десять дней, — сказал Сторожук. — Для этого у них есть все: революционный энтузиазм, желание сражаться с врагами трудового народа, комсомольская дисциплина. Нет только знания военного дела.

Он прошел перед строем. Супрун строго по-уставному следовал за Сторожуком. Унтер-офицер забыл, что на плечах у него латаная гимнастерка, пузырятся стираные-перестираные штаны, а разбитыми вдребезги сапогами лихо не щелкнешь. На него повеяло родными армейскими ветрами, перед ним стояли новобранцы, для которых он высшая власть. Разве ж это допустимо, чтобы человек даже команду «кругом!» не умел выполнить?

— Вольно! — скомандовал Сторожук. — Товарищи комсомольцы! Центральный Комитет призвал нас обучиться военному делу. Апрельская директива предписывает организовать коммунистов в боевые подразделения, которые должны быть готовы по приказу партийного комитета к быстрому сбору и выступлению. Учитывая напряженность текущего момента, это относится и к нам, комсомольцам. Мы должны уметь собственными руками дать по зубам классовому врагу, который пытается нас задушить. Лозунг Цекамола: «Победа куется в мастерских, катится по рельсам и завершается ударом штыка!» По постановлению партийного комитета города все комсомольцы объявляются мобилизованными для борьбы с бандами. Совсем недавно мы отдали по мобилизации каждого второго комсомольца фронту. Сейчас они проливают свою святую пролетарскую кровь в борьбе с мировым капиталом. Наша с вами задача, товарищи, уничтожить подлых наймитов капитала внутри страны. Обучать нас будет видный специалист военного дела, боевой товарищ Супрун, которого много лет мировая гидра угнетала в казармах и окопах. Все его команды выполнять как решение ячейки!

Онлайн библиотека litra.info

Рисунки П.Павлинова

На Супруна речь Виктора произвела большое впечатление. Особенно насчет «видного специалиста», «мировой гидры» и угнетения. Он расправил плечи, подтянулся. И когда Сторожук сказал: «Товарищ инструктор, приступайте к занятиям», — Супрун ответил: «Рад стараться!»

Хутор кипел страстями. В хозяйском доме — просторном, крытом жестью — гулял Свининников-младший. Он восседал под разлапистым фикусом и вместе со своим «штабом» глушил самогонку.

То была не обычная, каждодневная, тупая и бесконечная пьянка. Сегодня все было куда торжественней: к Свинин-никову прибыл его приятель, атаман такой же, как и у него, банды — Бокун. По сему случаю в доме хозяина хутора Трофима Стригуна собрался весь свининниковский штаб: заместитель Свининникова Сироконь, личный адъютант Мишка Гундосый и начальник штаба Иван Решетило, в прошлом петлюровский сотник. У стены под вышитыми рушниками сидела хозяйка, смиренно сложившая руки на коленях и мирно улыбавшаяся. В душе она все время боролась с искушением запустить в дорогих гостей «чем бог послал». Прислуживали хозяйская дочка Параска и наймичка Марыся. Гундосый время от времени лениво, словно для порядка, уговаривал Параску погулять с ним в степи, где он ей все, «ну, чисто все» расскажет про жизнь. А она так же привычно шептала в ответ: «Маты не дозволяють, а я б пишла…»

Пили и на обширном подворье хутора. Бандиты установили тачанки с тупорылыми пулеметами так, чтобы держать под огнем степь, окружившую хутор, распрягли лошадей, сложили под деревьями пожитки. Хоть они и чувствовали себя в безопасности, но оружие каждый держал при себе.

Свининников наливал стопку за стопкой.

Хозяин полудремал, размышляя о том, в какую копеечку влетят ему «гости». Впрочем, волновался он не особенно. Свининников всегда щедро расплачивался награбленным.

Решетило и Сироконь молча хлестали самогон, закусывая крепко и последовательно.

Свининников и Бокун держали совет, что делать дальше. Не завтра, не послезавтра, а вообще, в будущем. Приятели предчувствовали, что очень скоро им придется туго. Дошли слухи о разгроме Струна на Черниговщине, Зеленого под Киевом, Ангела… Да и другим приходилось не сладко.

В городах большевики организовали этот ЧОН, в деревнях — пораздавали оружие голытьбе. Приходится все время держать ухо востро. Как бы после крупных банд большевики не взялись всерьез и за мелкие.

Перспективы не из веселых.

— Я так думаю, — рассуждал Бокун, — погуляю, пока смогу, насолю побольше, и… — атаман выразительно рубил рукой.

— Рано отчаиваться, — убеждал Свининников, — крестьянин недоволен большевиками, а это уже много. Мы — мужицкая держава.

— Бунтует богатый селянин, — уточнял Бокун. — Но сила сейчас не у него. Подрезали его большевики под корень. Сто хворобин в печенку!..

Бокун был из зажиточных хуторян и знал, что говорит.

Вот так, слово за словом и текла по самогонке мирная беседа. Будто об урожае на будущий год беседовали или о том, ехать или не ехать на ярмарку в соседнюю Знаменку. А между тем банды Свининникова и Бокуна оставили кровавый след по всей округе. У каждого был свой «стиль». Свининников вешал и рубил только большевиков и комнезамовцев, а потом проводил горластые «митинги». В партии эсеров его в свое время учили, что вся опора на крестьянство, то есть на кулака.

Бокун, ни к каким партиям никогда не принадлежавший, выжигал все подряд — питал он лютую ненависть ко всем, кто отобрал у него землю. Там, где проходила банда Бокуна, оставались одни головешки.

В дверь просунулась чубатая голова одного из караульных. Он поманил Гундосого.

— Узнай, чего там, — лениво процедил Свининников. — Нет, все-таки самогонка из пшеницы лучше, у бурячанки слишком дух резкий.

— Там якась дивчина до вас добивается, — доложил Гундосый.

— Это еще что за новости? — удивился атаман. — Нехай войдет!

Вошла девушка. На чеботках — многослойная пыль, серая, едкая, степная. Пыль села и на лицо, только глаза блестят. Каштановые волосы коротко острижены. Одета в аккуратную свитку, какие носят здешние девчата, но сразу видно — с чужого плеча. Весь ее вид, манера здороваться и разговаривать свидетельствовали — не местная, не степнячка. Из города.

Первым делом Свининников спросил, откуда она.

— Из Киева, — сказала девушка. И капризно закусила губку. — Ваши вандейцы ни за что не хотели меня пропустить. А я так устала! Mon dieul Как я устала!

— Вы говорите по-французски? — оживился Свининников. — Какой приятный сюрприз в этой дикой глуши!

Он тоже перешел на французский. Атаман — купеческий сынок, недоучившийся студент, скороспелый прапорщик империалистической войны — считал себя интеллигентным борцом за интересы крестьянства. Всаживая пулю в лоб связанному комнезамовцу, он любил порассуждать о жестокости бытия и очищении кровью.

— Сотни километров пути, товарные вагоны, грязные лапы мешочников, эти бесконечные патрули, проверки документов, облавы, — рассказывала между тем девушка. — И вдруг у вас, у своих, вместо «здравствуйте» гнусное: «Под ними юбку, зараза, может, ты там пушку прячешь!» Боже мой, до чего довели народ! Кстати, как раз перед вашей дверью у меня пропала бриллиантовая брошь — подарок князя Ухтомского, воспоминание о первом бале. Вы понимаете, как она мне дорога, эта безделушка, как мне не хочется, чтобы к светлому воспоминанию прикасались чужие…

Девушка так и сыпала словами. Свининников улучил паузу.

— Я прикажу наказать виновных, мадемуазель! — заверил он и для убедительности даже приложил руку к сердцу. — Впрочем, вы должны их простить — такая война, как наша, ожесточает нравы.

— Я понимаю, все отлично понимаю, но это очень обидно…

Бокун таращил глаза. Поток французских слов привел его в недоумение.

— Про що воны, га? — толкнул он локтем Гундосого.

— Видчепиться, — отмахнулся тот, наполняя самогоном стопки, — хиба не чуете — про политыку балакають.

— За нашу дорогую гостью, — поднялся со стаканом Свининников. — За неожиданный подарок судьбы! Все деловые разговоры потом!

Онлайн библиотека litra.info

Ему хотелось быть галантным и предстать перед незнакомкой рыцарем, даже в мерзкие времена не утратившим душевного благородства.

— Нет, нет, — запротестовала девушка. — В таком виде я не могу сесть за стол. Нет, нет! На мне грязь всех теплушек. Я даже чувствую, как она липнет. Кажется, все отдала бы за ведро теплой воды, о ванной я и не говорю…

— Марыся! — гаркнул внезапно оживший хозяин дома. — Помоги панночке помыться.

Он погремел ключами, открыл пузатый комод, достал кусок мыла, которое тогда было дороже золота.

От такой щедрости хозяйка чуть не подавилась куриной косточкой.

Революция родила коммунистические части особого назначения, задачей которых была защита своей матери революции от внутренних врагов. И формировались эти части из самых храбрых и преданных сынов — коммунистов и комсомольцев, по каким-либо уважительным причинам не ушедших на фронт.

Впоследствии комсомольский поэт скажет:

Это были все бойцы решительные, Делу верные, ребята свойские: Пулями к телам их попришитые, Кровью смочены билеты комсомольские…

С трехлинейками уходили ребята в бои. Возвращались не все. Ведь они даже подучиться солдатской науке порой не успевали — не было времени, не было опытных командиров. Где удавалось, привлекали в качестве инструкторов бывших унтер-офицеров и других «чинов» старой армии.

Виктор Сторожук был командиром взвода отряда особого назначения. Но весь его опыт ограничивался несколькими стычками с бандитами — огневыми, быстрыми, стихийными. Поэтому и пришлось идти на поклон к Супруну. Понимал Виктор: одного желания сражаться с врагом мало, воевать нужно учиться.

Супрун муштровал чоновцев по всем правилам. Комсомольцы раздобыли ему тужурку, еще кое-что из одежды. Бывший унтер постепенно освоился и больше не заводил разговоров о «самостийной» линии.

Несколько раз на пустыре, где проходили занятия, появлялся председатель ЧК Петренко. Он одобрительно кивал головой, глядя, как Супрун до седьмого пота гоняет чоновцев, беседовал с ребятами о текущих событиях, делился новостями.

— А куда исчезла Колосова? — спросил как-то Виктор чекиста.

— Скоро встретитесь, — ответил неопределенно Петренко. И перевел разговор на другое: — Как у твоих ребят с оружием?

— На сорок человек двадцать две винтовки. К каждой — по две обоймы. Есть ещё три нагана и несколько бомб. В мастерских ремонтируем два пулемета…

— Не густо, заходи к нам — подбросим. Взяли недавно небольшой склад с оружием, так что теперь есть. А что с одеждой?

— Сами видите — кто в чем. На весь взвод — ни одной целой пары ботинок.

— С одеждой трудно. Раздобывайте, где можете. А теперь посмотрим, чему научились.

И Петренко принялся довольно придирчиво экзаменовать чоновцев по огневой подготовке. Супрун чувствовал себя как на инспекторской проверке в былые времена. Он ел глазами начальство, на все вопросы отвечал строго по-уставному, исподтишка показывал комсомольцам кулаки: мол, старайтесь, не подводите.

Петренко остался доволен. Поблагодарил Супруна за службу трудовому народу и пообещал переговорить с военкомом, чтобы зачислили инструктора на жалованье.

Девушка отдохнула, отоспалась. Когда на следующий день встретилась со Свининниковым, была тщательно причесана, аккуратно одета: длинная коричневая юбка и белая блузка с высоким строгим воротничком делали ее похожей на гимназистку.

— Леся, — протянула узенькую белую ладошку. Глядя на девушку, на ее руки, любой сразу сообразил бы, что физический труд ей незнаком, жила раньше в холе и ласке. — Я прибыла по поручению известных вам лиц…

— Ни от кого связных не ожидаю. — После ночной пьянки Свининников смотрел на мир хмуро и подозрительно. Голова трещала, хотя адъютант вылил на голову атамана ведро ледяной колодезной воды. Нет, надо все-таки пить пшеничную, а не бурячанку. Белки глаз прорезали красные нити. Словом, самочувствие атамана было неважным. От вчерашнего гостеприимства не осталось и следа.

— Вот, взгляните-ка, — Леся протянула Свининникову квадратик серого картона. Обычный клочок — обтерся, завернулся по краям. Брось такой в пыль, на дорогу — никто не подберет. — Вы должны знать, что с ним делать.

Свининников поднес к картонке горящую спичку. Картонка долго не загоралась, потом огонек словно нехотя лизнул закраины. Картон сгорел, и в руках атамана остались чуть оплавившиеся металлические буквы: «С» и «Р».

— Гм, старый способ опознавания, — проговорил Свининников, всматриваясь в рисунок букв.

— Наша партия не осуждает вас за то, что вы вопреки директивам нарушили дисциплину и… как бы помягче выразиться, стали предводителем вот этих… — Леся указала рукой за окно, где завтракала, чистила оружие, мыла лошадей и обстирывалась его банда.

— Но-но, полегче, — вскинулся Свининников. — Пока в Киеве разрабатывается туманная тактика, эти люди гибнут в борьбе с большевизмом.

— Давайте называть вещи своими именами, — спокойно сказала Леся. — Зарубить комнезамовца в нынешних условиях так же безопасно, как раздеть путника на большой дороге.

Она состроила презрительную гримаску, давая понять, что лично ей противно и то и другое. Заговорила жестко, решительно:

— От вас ожидают большего. Вы знаете, как напряжена сейчас обстановка. Лозунг дня: сплачивать, объединять все силы для борьбы с большевизмом, наносить удары по самым уязвимым местам. Не размениваться на мелочи, на бессмысленную лихость.

Леся перешла на доверительный тон:

— На вас очень надеются, ценят ваш боевой опыт и непримиримость к врагу. Впрочем, все это сказано в письме…

Она попросила нож, распорола подкладку свитки, извлекла листок папиросной бумаги.

Пока Свининников читал, она задумчиво постукивала пальцами по краешку стола, посматривала в окно. Голубела за квадратами стекол степь, у самого края горизонта подпирали небосвод тополя — там был другой хутор.

Атаман сказал:

— Мне надо все обдумать. Если вы не возражаете, встретимся позже.

— Нет, не возражаю. Тем более что понимаю ваше состояние: вести очень важные, а голова, наверное, раскалывается…

Свининников натянуто улыбнулся, поняв намек. Но в ее словах не слышалось ни презрения, ни упрека, и он промолчал.

На следующей встрече атаман спросил:

— В письме, помимо инструкций, есть приписка, что цель укажете вы. Что за цель?

— В этих местах есть только одна цель, достойная вашего внимания. Город… Он опора большевизма в степях. Придет время, красные окрепнут, и тогда город станет плацдармом для наступления.

— Этот орешек мне не по зубам.

— В одиночку — да. Но есть еще Бокун, есть другие, которых вы знаете. Наше влияние на них не распространяется, они самостийники, но вы-то у них авторитетом пользуетесь…

Леся зло и азартно сверкнула глазами.

— А если внезапно из пулеметов, как косой по траве, — чтоб после этого пусто и голо…

— Мы думали о городе, — сказал Свининников, — определенные планы у нас есть, но не такие конкретные… — И вдруг без всякой видимой связи спросил девушку:

— Вы из Киева?

— Вообще-то из Херсона, но в данном случае — из Киева. Да и детство мое там прошло.

— Как же, бывал, бывал… Даже свидания назначал у памятника святому Владимиру. Внизу, на Подоле.

— Видно, не очень были влюблены, если даже забыли, что памятник этот на Владимирской горке стоит…

— Прошу прощения, оговорился… Ах, Киев, Киев… Золото куполов, синь Днепра… Там мои лучшие годы прошли. Кстати, у вас в Киеве друзья есть? Могут оказаться

общие знакомые…

Леся назвала несколько фамилий. Действительно, нашлись и общие знакомые, и даже оказалось, что сестра одной из Лесиных подруг ходила к памятнику Владимира на свидания с юным студентом Свининниковым.

— А я тогда была маленькой и страшно завидовала тем, кто ходит на свидания.

Посмеялись: тесен мир. Шел мирный светский разговор, какой бывает у малознакомых людей, желающих больше узнать друг о друге.

— Как вы очутились в этих местах? — спросила Леся.

— В городе жил мой отец — очень уважаемый в здешних местах человек. Где он, я не знаю. В родительском доме сейчас большевистская ЧК заседает. Страшно подумать, что оплевано и уничтожено все, что было дорого… После фронтов подался к Петлюре, был ранен, думал отлежаться у отца — я еще не знал, что он вынужден был бежать отсюда ночью, как какой-нибудь каторжник. Приехал, а здесь никого… Затянулись раны, отлежался, ушел в степь, собрал лихих хлопцев, у которых есть о чем поговорить с красными, и айда саблей махать…

— Вот этой? — Леся указала на клинок, лежавший на скамье.

— О, у этой сабли богатая история! Я ее снял с убитого комиссара. Знатно рубился красный, если бы Гундосый не снял его из маузера, не одолеть бы в сабельной схватке. Комиссаровы пальцы прикипели к рукояти, пришлось отрубить. Но что за клинок! Восточной работы, древний, теперь такие не делают. Видно, во многих руках побывал, вспоен кровушкой…

Леся взяла оружие. Тускло сверкнула золотая чеканка на ножнах. Рукоять завершалась серебряной головкой сказочной птицы.

— Феникс… По преданию, сгорев, эта птица возродилась из пепла…

— Мы пройдем через любое пламя, чтобы победить, — очень серьезно сказала Леся.

В горницу заглянул адъютант.

— Вернулись наши. Все нормально. Дома комбедовцев выжгли, а самих в колодец отправили — испить водицы. Одному живот землей набили — пусть жрет нашу землю, — он грязно выругался.

Леся отвернулась к окну, смотрела, как прибывшие бандиты сгружают с тачанок узлы, какую-то утварь.

— Отбивались? — спросила она через плечо.

— Какое там… У них и оружия не было. Темнота деревенская.

Гундосый помялся: видно, хотел что-то сказать, да не решался.

— Ну что там? — резко спросил Свининников.

— Ребята обижаются… Давно ничего подходящего но брали — все горшки да ухваты. Надо бы эшелончик перехватить, а то разбегутся к добычливым…

— Все бы грабить, — вскипел Свининников, — а что великие идеи кровью захлебываются, так до этого никому дела нет…

Последние слова были явно рассчитаны на связную центра. Но она не поддержала атамана.

— Люди рискуют жизнью, и требование награды за риск вполне справедливо.

Она сказала это громко, так что услышали бандиты, топтавшиеся в сенях. Оттуда кто-то крикнул:

— Правильно скумекала, хоть и баба. Жалованья нам небось не платят.

— В борьбе издержек не избежать. И мы обязаны их компенсировать. А вот настраивать против себя местное население накануне сложной операции, вызывать озлобление не разумно, — тихо убеждала атамана Леся.

— Не понял, — у Свининникова портилось настроение. Не хватало еще, чтобы эта девчонка стакнулась с его головорезами, поучала его.

— Уничтожили пятерых, восстановили против себя сотню…

— Так что же, сидеть сложа руки?

— Я вам уже сказала: собирать силы для главного. У меня очень мало времени, поэтому прошу торопиться. Я думаю, стоит без промедления собрать всех… — она замялась, — повстанческих командиров… Да… Посоветоваться, разработать план.

— Командуете?

— Нет, советую и предлагаю…

— А стоит ли вообще заваривать эту похлебку?

— Решайте сами. Риск есть риск, а война есть война. Но если вы колеблетесь, я хотела бы встретиться с вашими людьми. Их мнение важно и для вас и для нашего дела.

Свининников поинтересовался, нет ли у Леси личных просьб.

— Разместили меня прилично. Хорошо бы время от времени выйти в степь, погулять, побыть одной. А ваши повстанцы, наверное, и за ворота не выпустят?

— Я распоряжусь…

На подворье хутора чубатые, обвешанные оружием бандиты плотным кольцом окружили пулеметную тачанку. Многие, несмотря на жару, были в сапогах и кожушках. Щетинились давно не бритые физиономии. Взлетали над головами кулаки, подтверждая правоту очередного оратора. На тачанке, у пулемета, стояла Леся. Рядом Свининников со своим штабом.

Говорила Леся.

— Вы проливаете кровь за свое будущее счастье, чтобы жить так, как вам хочется. Окончится эта жестокая война, и каждый из вас вернется домой, к своей земле. Всей своей крестьянской душой стремитесь, чтобы такой день настал как можно быстрее. А что получается? Неделя за неделей проходят в набегах, не приносящих вам ни победы, ни славы. Что изменится, если вы вырубите еще несколько большевиков? На их место придут новые, запасутся винтовками и в следующий раз встретят вас пулями. Для Советов эти ваши укусы болезненны, слов нет, но не смертельны. А время уходит. Все больше селян тянутся к большевикам. По нашим сведениям, даже зажиточные мужики становятся на их сторону, потому что по горло сыты гражданской войной, а Советская власть помотает им наладить хозяйство…

Из толпы понеслись улюлюканье и свист.

— Как же, они помогут… Всю землю забрали…

— Продотряды все закрома вылизали…

— Чуть что — реквизиции…

— Землю отобрали не у всех! Многим ее дали. Большевики перешли от продналога к продразверстке. Несмотря на тяжелейшие условия, они помогают крестьянам зерном и машинами…

— Вы что, за Советскую власть агитируете? — закричал Свининников.

— Я излагаю обстановку такой, какой она сложилась на сегодняшний день. Ваши люди должны знать правду. Правильно я говорю? — обратилась Леся к бандитам.

— Правильна-а…

— Валяй излагай про текущий момент…

— Не маленькие, разберемся что к чему…

— Но нам с Советской властью не по пути! Голытьбе — другое дело. А то что же получается: у тебя отбирают твой пирог, отрезают по ломтю Ивану, Петру да Марье, а остальное возвращают — на, угощайся! Кто держал в зубах весь пирог, не согласится на его шматок.

Леся говорила очень спокойно, почти не повышая голоса. И странное дело, ее слушали довольно внимательно — ведь речь шла об их собственном будущем. Имело значение и то, что эта дивчина прибыла откуда-то очень таинственно и с ней шептался сам Свининников.

— А если Красная Армия разобьет Деникина и возьмется за вас? Выстоите вы против богунцев или против Котовского?

В кольце, окружившем тачанку, прошел легкий гул. Да, против Котовского не выстоять…

— Выход один: пока большевики заняты сражением на фронтах, наносить им удары здесь. Такой план разработали наши руководители в Киеве. Он требует объединения сил. Вам поручается взять город…

Бандитская сходка снова заволновалась.

— Ты дывысь, хоч дурна, так хытра…

— У городи коммунистов багато, так боны тоби його и виддадуть…

Леся подняла руку, переждала выкрики.

Онлайн библиотека litra.info

— В городе коммунистов мало, почти все они ушли на фронт. Там есть и наши люди, они нас поддержат. И второе. На железнодорожной станции скопилось огромное количество вагонов с ценными товарами. Их задерживают, потому что в первую очередь пропускают эшелоны с хлебом. Вы хотите возвратиться к мирной жизни не с пустыми руками. Вам нужно будет подправлять разрушенные хозяйств. А чем? Села нынче нищие — в них ничего не возьмешь. Вы же заслужили вознаграждение за свои боевые труды, за то, что жертвуете жизнью, когда другие греются под боком у солдаток… Удачный штурм города вознаградит вас за все.

Леся сказала совсем доверительно:

— Верные люди сообщают, что на станции есть эшелоны с мануфактурой, солью, ценными товарами…

Это сообщение пришлось по душе «борцам против большевизма». Пограбить, пожить вольготной разгульной жизнью, пустить красных петухов над хатами ненавистных бедняков — да, это им любо!

Кто-то первым истошно завопил: «На город!..»

— Знаешь хутор Стригуна? — спросил Петренко у Виктора.

Виктор покачал головой. Чекист и чоновец склонились над картой.

— Смотри — вот он. — Петренко ткнул остро отточенным карандашом в еле приметную точку. — Этот хутор — база Свининникова. И отсюда он совершает набеги по всей округе. Удачно бандит окопался — сил у нас в этом районе никаких. Добраться к хутору большому отряду незамеченным — невозможно. По всему пути — кулачье, подкулачники, Свининникову сразу донесут. Он снимется — тогда ищи ветра в поле. А выжидать дальше нельзя — каждый день гибнут люди. Где выход?

У Сторожука сверкнули глаза.

— Поручите нам: подберемся по одному, незаметно, забросаем гранатами. Главное — внезапность…

— Не сможете. Это ты не по-комсомольски рассуждаешь: раз — и в дамках. Не обижайся, но дело это посерьезнее, чем кажется. Свининников — бывший офицер, и разведка, охранение у него поставлены отменно. Противника нельзя недооценивать. И кроме того: уничтожим его, останется Бокун, атаманы помельче. Если громить, так всех вместе. Одним ударом — и конец…

— Ого! — обрадовался Виктор. — Масштабы!

— Были бы у нас силы, вышибли бы их по одному, по очереди, не давая объединяться. Это лучший вариант. Но раз сил у нас нет, приходится рисковать. Сейчас появились кое-какие возможности, не буду о них рассказывать. Рано еще. У нас с тобой задача более конкретная. На хуторе находится наш человек. С ним необходимо встретиться, получить нужные сведения. Ты этого человека знаешь…

— Ваш товарищ? — уважительно спросил Виктор.

— Наш. Ты его еще из комсомола собирался исключить…

— Неужели…

У Виктора вытянулось лицо. Захлопал ресницами, полез рукой в потылицу — вот так так!

— Да. Она там под видом связной антибольшевистского центра. Когда посылали, учитывали все: настоящую связную мы перехватили, у Ларисы есть образование, соответствующий внешний вид, чтобы произвести впечатление на Свининникова, она умеет держать себя как интеллигентная барышня из бывших. Мы узнали, что Свининников ищет связь с центром, вот мы и пошли ему «навстречу». Специально для Ларисы никакой легенды не придумывали — так ее труднее будет на чем-либо зацепить. Только имя сменили — Леся. Задача у нее сложная, но пути к ее решению выбраны простейшие. На это вся надежда — не придет Свининникову в голову, что его так запросто купили.

— И Лариса уже там?

— Да. Ни одна душа живая об этом не должна знать. Ни одна: иначе не только сорвется операция — погибнет наш прекрасный товарищ. Я тебе одному рассказываю. Потому что к хутору Стригуна пойдешь ты. Согласен?

— Еще бы! Везде пройду, если нужно.

— Мешочников видел? Сходи на станцию, еще посмотри: как одеты, как разговаривают, что на что меняют. Сойдись с ними, узнай цены, выясни ходкие товары. Ты будешь спекулянтом: не голодным рабочим, который последнюю рубашку на меру зерна меняет, а барыгой, живоглотом. К таким у кулаков больше доверия — свои, ворон ворону глаз не выклюет. Уяснил картину?

Петренко говорил короткими рублеными фразами. Лишних слов он вообще не любил, а тут чувствовалось — продумал все до мелочей.

— Но это на случай, если столкнешься с подручными Свининникова или других атаманов. У тебя задача иная. Подойдешь к хутору незаметно. Лариса вечером выйдет гулять в степь. Вот тогда ты и объявишься. Но так, чтобы былинка не шевельнулась, чтобы даже ветер шепоток на хутор не принес…

Виктор вскочил, вытянулся.

— Можете не сомневаться, товарищ председатель ЧК. Выполню все в лучшем виде!

— Ну что ж, давай обсудим детали.

Проговорили они долго. Петренко попросил чаю, и кто-то из сотрудников притащил им пузатый купеческий самовар.

— Свининниковский, — улыбнулся чекист. — Знал бы сынок, о чем идет разговор у папенькиного самовара…

По городку ползли тревожные слухи. Откуда-то стало известно, что крупные банды собираются совершить на него налет. Обыватели злорадствовали: дождались большевички! Но на всякий случай чинили ворота, вешали пудовые замки, прятали ценное в тайники — «зеленые» выбирают все подчистую. Им дела нет — кто свой, кто чужой.

Ревком принял решение раздать весь наличный запас оружия в надежные руки.

Чоновский патруль задержал подозрительного типа. Парень лет двадцати шатался по базару, крупно выпил и в подпитии похвалялся, что красным крышка. Пытался оказать сопротивление, да зря — молотобоец из мастерских Вася Коробко легонько его пристукнул, а потом смущенно объяснял: «Я не хотел его так, чтоб свалился, кто ж его знал, что такой хлипкий».

Петренко сам допрашивал арестованного.

— Значит, крышка? — спросил насмешливо.

— Вроде того, — нагло скалился парень, — так уси говорять.

Тут же при парне Петренко звонил кому-то, сообщал о полученных сведениях, предлагал разработать план эвакуации.

— Осторожнее, товарищ председатель, — кивнул конвойный на задержанного.

— Неопасно, — рассеянно бросил чекист. — Завтра отправим его в губернскую ЧК.

Ночью арестованный сбежал. Оказалось, прогнили доски пола, он сделал подкоп и… Дежурный по ЧК за потерю бдительности был наказан: десять суток ареста, отсидеть после окончания гражданской войны. Так сработала еще одна пружина петренковского плана.

Чоновцы каждый день собирались на пустыре. Супрун водил их в «атаки», учил отрывать ячейки. Ребята до одури собирали и разбирали затворы, пронзали штыками соломенные чучела. На одном из них кто-то краской написал: «Свининников — гад и контра».

Сторожук добрался до хутора в три дня. Быстрее не смог: пришлось идти пешком, только дважды попадались попутные подводы. Лямки мешка оттянули плечи. И без того дышавшие на ладан башмаки разлетелись в прах. Дороги серыми лентами пересекали степь, подкатываясь к самому небу. Виктор избегал сел, только один раз зашел, чтобы наменять чего-нибудь из еды.

По совету Петренко он держался как нахальный, уверенный в себе мешочник — сам черт ему не брат. В селе напросился на обед к солдатке. Отмерил ситца, а солдатка выставила на стол чугунок борща, разваристую картошку, самогон. Во время обеда в хату вошли двое, поздоровались. По тому, как торопливо поставила хозяйка новые стаканы на стол, как уговаривала выпить, Виктор понял: гости пожаловали не простые.

— Чего меняешь? — спросили.

— Ситец, — Виктор лениво ворочал ложкой в густом, до одури пахнущем борще.

— Слышал, что на станции недавно вагон с мануфактурой исчез. Не оттуда ли ситчик? — задумчиво протянул один.

— Оттуда, — равнодушно подтвердил Виктор.

— Грабишь?

— Да не без того…

— Покажи документ.

Виктор отложил ложку, достал из-за пазухи наган, положил на стол:

— Вот…

Пришельцы захохотали.

— Видно птаху по полету.

— Отмерь им ситцу, — прошептала хозяйка.

Виктор с треском оторвал два куска: берите, мол, девкам на подарки, горячее целовать будут.

— Люблю, когда уважение оказывают, — сказал высокий парень.

Когда они ушли, хозяйка с боязнью проговорила:

— Это сынок Марка Панасовича заходили…

Кто такой Марко Панасович, Виктор не стал уточнять.

К хутору подошел днем. Долго кружил вокруг по степи, оглядывая подступы, запоминая, где можно укрыться. Нашел глубокий овраг, поросший кустарником. В его склонах пастушата вырыли ямы-схованки, там можно было пересидеть непогоду. Виктор залег в рожь неподалеку от хутора.

Ему хорошо было видно, как бандиты возятся у лошадей. Потом к хутору проскакали двое верховых, спешились у крыльца, небрежно бросили поводья. «Шишки», — решил Виктор. И из хутора неслись всадники: один, второй, третий…

«Эх, парочку бомб бы туда», — размышлял Виктор. Он даже ощутил тяжесть бомбы в руке, представил, как он хлебами подползает вплотную к дому, набитому бандюками. Но у него было другое задание, и Сторожук с сожалением отбросил мысли о внезапном налете.

Время тянулось медленно. Он было вздремнул, когда на дорогу, вливавшуюся из хутора в рожь, вышли двое. Ларису Колосову Виктор узнал сразу: тоненькая, стройная, в той же белой блузке, в которой и на работу ходила. Рядом с нею вышагивал приземистый широкоплечий мужчина лет тридцати. «Свининников», — догадался Сторожук.

Они шли неторопливо, оживленно переговаривались. Виктор слышал все так отчетливо, будто они стояли с ним рядом.

— Петлюра совершил огромную ошибку, когда сделал ставку на опереточные атрибуты старого украинского казачества. Ему бы надо было прочесать огнем всю Украину… — разглагольствовал Свининников.

— Он и пытался. Не дали, — перебила Лариса, — народ не дал. Вы задумывались, почему его разгромили? Потому что народ…

— Леся, серденько, вы рассуждаете, как большевичка.

— При чем тут эти большевики? Наша партия сейчас отметает любые иллюзии: только факты, действительная расстановка сил. Иллюзии — удел слабых. Смотрите: по всей Украине против большевиков действуют вооруженные отряды. Ни в решительности, ни в жестокости им не откажешь. Почему же их постоянно бьют? Даже самых сильных — проходит несколько месяцев, и — как это вы говорите? — крышка? Уж на что хитер был Григорьев… А где он? Батько Нестор пристрелил после того, как разгромили красные. По пьянке, потому что не было уже за Григорьевым силы, а битые атаманы никому не нужны. Так в чем же причина?

В том, что крестьяне и рабочие в массе своей поддерживают большевиков и помогают им. И если у нас сейчас нет лозунгов, которые отняли бы народ у большевиков, нам остается одно: покончить с Советами несколькими внезапными стремительными ударами, поддержанными извне. Только это!

«Ишь ты, — удивился Сторожук, — послушать, так выдающийся борец против большевиков. Ведь вот такие умные, трезво мыслящие враги наиболее опасны…»

Свининников шел рядом с девушкой, небрежно постукивая веточкой по голенищу сапога. «Контра ползучая, — кипел яростью Сторожук, — увивается…»

Атаман и Леся гуляли долго, и Виктор понял, что в этот. вечер ему с девушкой не встретиться. Приходилось ждать.

Встреча состоялась на следующий день. Лариса вышла в степь одна. Виктор окликнул ее:

— Скажите, я на этом хуторе телку не выменяю?

— Была, но уже нашелся покупатель.

Это был пароль, и они обменялись им серьезно, хотя узнали друг друга сразу.

— Как там у нас? — спросила Лариса.

— Неспокойно. Еще один бандит объявился, какой-то Сависько. Хлеба в городе нет, а на базар больше не везут, бандитов боятся: уже прошли слухи о налете. Ну, а в остальном все по-старому. Вот только еще несколько ребят ушли на фронт. Просился и я — не отпустили. Поредела ячейка сильно. Алешу-гармониста схоронили. Был в патруле, перестрелка, погиб парень, одним словом. Да ты о себе расскажи, у нас-то все нормально…

Лариса слабо улыбнулась.

— Ничего себе нормально — патрули, голод, мобилизация… Это у меня жизнь райская: отъедаюсь, отсыпаюсь, веду светские беседы, дипломатические переговоры с атаманами. Ладно, давай о деле, а то еще хватятся меня, пойдут искать. Передай Петренко: на хуторе побывали атаманы почти всех окрестных банд. С планом налета на город согласились — пограбить хочется. Тем более что лазутчики из города подтвердили — крупных сил там нет. Я упорно внушаю Свининникову, что он может стать вождем всех антисоветских сил в этом районе, если их объединить и подкрепить это объединение крупным успехом. Потому и старается.

— Тебе он верит?

— Здорово помог пароль. Пришлось, правда, немного помитинговать. Пока никаких подозрений не выказывал. Наоборот, чересчур внимателен, боюсь, как бы не предложил сыграть бандитскую свадебку. Да, самое главное: к налету банды будут готовы недели через две. За это время вы должны успеть подготовиться к встрече.

— Трудно тебе? — сочувственно спросил Сторожук. И сам ответил: — Конечно, трудно, о чем говорить. Но ты держись, Лариса, боевой ты наш друг. Не думал я, что ты такая смелая. А я-то хорош: белоручка, мол, ты, мамина доця, буржуечка недобитая. А ты прямо герой!

— Будет тебе, Виктор! Что пустое говорить. Сам видишь — так надо!..

Условились, что Виктор через недельку заявится снова — узнать точные сроки и маршрут налета. Попрощались.

Леся уходила к хутору медленно, плечи ее сникли, и даже на расстоянии чувствовалось, как тяжело ей возвращаться в бандитское логово.

А Виктору надо было вновь шагать десятки километров, избегая настороженных, враждебных глаз.

Шло заседание ревкома. Присутствовали не все: кто вместе с рабочими патрулями охранял город, кто с продотрядом ушел в степь. Докладывал Петренко. На город готовится бандитский налет, он возможен в ближайшие дни. Опасность огромная. И в связи с этим вырастает ответственность каждого коммуниста. Если город будет сдан — бандиты перережут железнодорожную нить, по которой идет хлеб с юга в крупные промышленные центры. А там голод. Председатель ЧК предлагал сформировать еще один отряд особого назначения, поставить под ружье всех способных держать винтовку. Все силы должны быть мобилизованы на разгром банды.

Кое-кто предлагал приступить к эвакуации советских учреждений: необходимо позаботиться о людях, ценностях, документах.

— Подумаем, — неопределенно отвечал Петренко. — Это крайний выход. Город должен держаться до последнего.

Приняли резолюцию: «Считать важнейшей задачей текущего момента защиту города от налета. Объявить военное положение». Военное положение в городе существовало всю революцию и гражданскую войну, но ревком считал полезным еще раз напомнить об этом.

После заседания председатель ревкома и Петренко остались наедине.

— Ты всерьез думаешь об эвакуации, товарищ Петренко? — спросил предревкома.

— Нет. Но полезно сделать вид, что мы не уверены в своих силах, паникуем. Более того, я бы днями вывез из города несколько второстепенных учреждений — об этом сразу станет известно Свининникову. Пусть бандиты смелеют.

— Хорошо. Скажи, ты уверен в успехе?

Петренко свел брови. За последние дни он исхудал, под глаза легли темные круги. Сказывались бессонные ночи, усталость, невероятное нервное напряжение.

— Могут быть случайности. Может не выдержать Колосова. Или бандиты что-нибудь пронюхают об операции. Да мало ли что может стрястись! Но это наш единственный выход. Судьба операции в руках у Колосовой. Только бы продержалась дивчина…

Вот уже который час Лариса доказывала главарям банд: город должен быть взят утром в понедельник.

— Мы по-другому делаем, — упрямился Вокун. — Лучший день — воскресенье. Люди на базар едут еще с вечера. С ними войдет часть наших. А потом паника, переполох — все нам на руку.

— Может, вы и правы. У вас опыт, вам виднее. Но в воскресные дни город охраняется особенно усиленно, разве не так? ЧК к вашей тактике приноровилась. Вот и нужно вы брать такой день, когда нас меньше всего ждут!

— То правда, правда, — кивали атаманы, и… все начиналось сначала.

Они сидели за столом пятеро, чьи имена наводили страх на всю округу. Но крупными считались только банды Свининникова и Бокуна, остальные помельче — два-три десятка головорезов. Атаманы были одеты кто во что — в пиджаки, френчи. Бокун натянул на себя суконную поддевку. Свининников щеголял в кожаном галифе и такой нее куртке, перетянутой офицерскими ремнями.

На столе мутнел в бутылях самогон, но к нему почти не прикасались — дело предстояло серьезное, сначала надо было договориться, а выпить успеется.

Адъютанты атаманов ржали, как стоялые жеребцы, у крыльца.

Леся сидела у края стола — строгая, неприступная, деловитая. Свининников представил ее на совещании как представительницу киевского антибольшевистского центра. Какие именно организации входят в этот центр, уточнять не стал. Атаманам импонировало, что о них знают аж в Киеве и направили оттуда своего представителя.

— Наши люди сообщают, что в городе паника. На вокзал вывозят имущество и архивы, — докладывал Свининников. — Гундосый побывал в лапах ЧК, так председатель при нем договаривался об эвакуации. Винтовки пораздавали рабочим, но это не страшно: застанем врасплох, выбьем поодиночке…

Атаманы кивали головами: так, так, выбьем…

— Ну, так на чем порешим? Навалимся с разных сторон или все вместе, кучно, прорвемся в город и уже там их покромсаем? Я за второе. Так сподручнее, все силы под рукой. А то выйдет: я до тебе в Киив, а ты до мене в Полтаву. — Свининников был горд: наконец-то затевалось дело, достойное его офицерского прошлого.

— Разом воно сподручнее, — поддержал Бокун.

На том и порешили. План был такой. Банды собираются в десяти верстах от города и вместе двигаются по направлению к нему. Неподалеку от городских окраин разворачиваются для атаки — впереди тачанки с пулеметами. Стремительным ударом сбивают реденькие заставы красных, тачанки врываются на центральную площадь, где ревком, ЧК и другие учреждения. Налет поддерживается «изнутри», еще с вечера в город войдет ударная группа с задачей во время нападения усилить панику.

День налета — понедельник.

Атаманы сели на лошадей и ускакали — готовить банды.

Леся смущенно улыбнулась.

— Дорогой Михаил, если вы так же решительно будете брать город, как мое сердце, то победа нам обеспечена.

Она порылась в складках свитки, извлекла откуда-то массивное обручальное кольцо.

— Его мне надел жених. Он полковник, сейчас в Польше. Очевидно, в ближайшее время мы услышим его имя — назревают новые события. Ему я обещала хранить верность. Но… — Леся лукаво улыбнулась глазами, — нынешняя жизнь странная и изменчивая. Все может быть…

Раззадоренный атаман не удержался от бахвальства:

— Мы возьмем этот город, Леся. Мы выпотрошим их, как карасей. И тогда я пошлю за вами нарочного с вестью- город ваш, Леся…

— Зачем нарочного, я буду с вами, рядом…

— Вы останетесь здесь. Нет смысла подвергать вас опасности. Управимся сами. Вы будете находиться на хуторе, ожидать нас. Как только закончим — сразу уйдем в степи, отсидимся. Вдруг большевики подтянут крупные силы…

— Но я не смогу спокойно сидеть на хуторе и ждать…

— Леся, спорить бесполезно. Вы для меня дороже города. Было бы глупо рисковать вашей жизнью.

Он не стал ей объяснять, что им движут не одни нежные чувства. Вчера вечером сбежавший из ЧК Гундосый отвёл его в сторону и горячо зашептал:

— Не подобаеться мени ця дивка, чуешь, отамане? Хочбый мене, а чую я, щось воно не тэ. Ти и залыш тут, так воно вирнише буде. Колы що — удавлю…

Свининников тогда еще вызверился на него, чуть не ударил: какие могут быть подозрения и у кого? Успокоившись и трезво поразмыслив, все-таки решил последовать совету адъютанта. Лучше бы иметь ее при себе, ну да вдвое прошито — крепче держит.

Леся понимала, что, если начнет настаивать, это может вызвать подозрения у осторожного Свининникова: он хотел иметь заложницу на случай неудачи. Оставалось надеяться, что выручат свои.

Они шли по принарядившейся в сиреневый вечерний убор степи. Свининников говорил о любви, обвенчанной с тяжелыми испытаниями. И в этом недоучившийся студент не мог удержаться от слащавой патетики. Леся думала: «Виктор был позавчера. До города ему — три дня. Должен успеть. Не имеет права не успеть».

— Послезавтра ваш день, Михаил, — говорила Леся Свининникову. Они шли по степи, сиреневой от заходящего солнца. Воздух казался настоянным на запахе спелых хлебов, был густым и прозрачным.

Свининников тяжело ступал коваными сапогами, вдавливая в пыль полевые цветы. Он был чисто выбрит, подтянут.

— Вот скоро и расстанемся, Леся, — сказал он. — Когда-то теперь свидимся? Очень вы мне пришлись по сердцу…

Степи подступили вплотную к городу. Прямо у околиц окраинных домов начинались разливы ржи. Рожь стояла высокая, в рост человека, тяжелый колос гнулся к земле. Синими искорками вкрапливались в желтизну колокольчики. Скоро уборка, придут мужики с косами, ляжет рожь под косой на горячую, насквозь прогретую солнцем землю. А пока стоит не шелохнется под едва приметным степным ветерком.

Онлайн библиотека litra.info

В нескольких километрах от города дорога ныряет в глубокий овраг. Овраг ни обойти, ни объехать: крутые склоны, непролазный кустарник. С противоположной городу стороны ползет по пологому склону, а потом круто поднимается вверх.

Здесь идеальное место для засады. Это знал Петренко, но это же знал и Свининников. Бандиты одолевали овраг небольшими группами под прикрытием пулеметных тачанок. Но не прогремел ни один выстрел, не шевельнулся ни один куст. Банда, наконец, выкатилась из оврага и поползла по дороге струящейся лентой: всадники, повозки, пешие. Миновав опасное место, бандиты и их вожаки на какое-то время забыли об осторожности. Строгий порядок был нарушен, смешались в обычную толпу пулеметные тачанки. После крутого подъема не так просто было развернуть тачанки к бою.

Здесь, в ровной как стол степи, отряд особого назначения, коммунисты и комсомольцы встретили бандитов. Они лежали в хлебах много часов подряд, ожидая непрошеных гостей. Вереница тачанок и конников втянулась в засаду, как змея в бутылку. И тогда ударили взахлеб пулеметы. Они в считанные мгновения размочалили голову и хвост колонны, вышибли бреши в ее боках. Звонко хлопали винтовочные залпы. Бывшему унтер-офицеру Супруну, ныне красному инструктору, удалось все-таки кое-чему научить чоновцев. Захваченный горячкой боя, он лихо командовал: «Прицел — постоянный… залпом…»

Потом чоновцы, городские рабочие, горстка красноармейцев, коммунисты поднялись в атаку. Это была страшная атака: штыки довершили то, что не успели пулеметы.

Виктор Сторожук и ребята из мастерских искали Ларису Они осмотрели каждого убитого и раненого, обошли пленных. Один из бандитов сумрачно процедил:

— Панночка з Кыева на хутори зосталысь…

Прибежал Петренко.

— Свининникова не видели?

— Нет…

— Ушел, гад! Виктор, на коней и — за ним!

Наспех собранная группа — Петренко, Сторожук, чекисты и чоновцы — унеслась в степь. Гулко стонала земля под неистовым карьером. Группа неслась туда, где пламенело солнце.

Не успели.

Неподалеку от хутора Стригуна, на перекрестке степных дорог Петренко и Сторожук наткнулись на изуродованное бандитскими саблями тело девушки.

…Петренко сказал:

— Похороним в городе, как бойца революции. Здесь поставим камень с надписью. Чтобы годы прошли, а новые люди шапки снимали перед ее светлой памятью!

— Я его догоню, — сказал комсомолец председателю ЧК.

— Возьми ребят с собой, бомбы и патронов побольше, — посоветовал тот. И очень по-штатскому добавил: — Не смею задерживать…

Виктор возвратился в город через несколько дней. Он пришел к Петренко хмурый, отрешенный от всего — глаза лихорадочно блестели, рука на перевязи. Молча положил на стол чекиста саблю атамана. Петренко не стал ни о чем расспрашивать. Он повертел саблю, протянул было Виктору: «Возьми». Потом передумал:

— Пусть пока у меня побудет. Вручим тебе торжественно, перед строем и надпись сделаем, чтобы память была…