Прочитайте онлайн Рюрик. Полёт сокола | Глава 3 Князь Рарог

Читать книгу Рюрик. Полёт сокола
4412+1097
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 3

Князь Рарог

Варяжское море. Возвращение Рарога из похода, рядом — Ольг. Кельтский крест. Сражение с викингами, захват Дана и Свена, освобождение раба-черпальщика. Встреча с родными в Велиграде. Мать сообщает, что приходили гонцы от деда Гостомысла из Новгорода: «Стар он, желает видеть тебя перед смертью». Посещение Дуба Прави и беседа с волхвом Ведамиром.

Дружина варягов-руси по весне возвращалась из дальнего похода, в котором они охраняли корабли купцов. Молодой князь был выше среднего роста, жилист и строен. Люди такого склада необычайно выносливы, что в труде, что в бою. Русая прядь на бритой голове служила отличительным знаком княжеского рода. Длинные усы без бороды, очи голубые с прищуром, нос с горбинкой, что делало его облик схожим с хищной птицей. В левом ухе — золотая серьга. На красном парусе — изображение белого сокола, стремительно падающего вниз. Это Рарог — воплощение священного огненного духа Сварога, тотем гордого племени славян-ободритов, обитающих на юго-западном побережье Варяжского моря. Вот в сыром и туманном утреннем мареве угадываются очертания скал.

— Рарог! Германское море позади. Проходим датский полуостров Эллинг! — кричит кормщик. — Впереди острова!

— Всем слушать и во все глаза глядеть, тут самое удобное место перенять купеческие лодьи, у сих островов с заливами-фиордами нурманы могут незаметно укрыть много боевых кораблей, — молвил князь громко, чтоб слышали все.

— Так ведь с данами и свеями у нас договор, — неуверенно возразил молодой воин.

— Запомни, Мирослав, — продолжая пристально вглядываться в утреннюю сырость моря, ответствовал князь, — викинги слово своё держат, пока это им выгодно. Потому от купцов не отрываться, чтоб всё время на виду были, корабли-то их помедленнее наших идут.

Рарог прошёл на нос. Пока всё было тихо.

— Ну что, Ольг, — хлопнул он по плечу рослого беловолосого воина с зеленоватыми очами, в сапогах из волчьей кожи, полосатых норвежских штанах, русской кольчуге и валянной из шерсти шапке-нурманке, — скоро Варяжское море, и будем дома. Не раздумал возвращаться в свою Ладогу? А то остался бы. Скажи, ты какого рода, власами белый, кожа светлая, по свейски речёшь добре, но ты ведь не свен, но и не словен, они русые….

— Я из кельтского рода, княже. В древние времена заселяли кельты многие земли, но сейчас не имеем своего государства или княжества. Рассеялись некогда славные в военном деле, железоделании и ворожбе кельты по миру. Среди франков их много, в Шотландии, Ирландии, есть и среди нурманов. Мой род относится к племени богини-матери Дану и солнечного отца Беленуса…

— Постой-постой, — перебил Рарог, — Дану — так прежде называлась священная река, откуда ушли наши предки-венды. А Беленус весьма схож с нашим Белобогом…

— Наши предания говорят, что некогда мы жили вместе со славянами, да так тесно, что теперь и не разберёшь, где кельтское, а где славянское. Многие столетия скитался наш род по свету, надолго осел в Ветреной Земле. Но после поражения от сыновей Миля, часть родов племени Дану ушла в другие места. Когда же на берегах Нево-озера, Волхова и Ильмень-озера стали селиться славянские племена, то мой род перебрался к Ладоге, поближе к тем, с кем так добре когда-то жил. Вот так оказались мои предки в том месте, где сейчас стоит дом моих родителей…

— Я ещё хотел спросить тебя, Ольг, при входе в гавань Овьедо в Кордовском эмирате, ты предостерёг нас об опасности. Ночью я отправил изведывателей, которые сообщили о засаде, как ты заранее узнал о ней? — поинтересовался Рарог.

— Я увидел кельтский крест, — ответил Ольг.

— Кельтский крест? Какой?

— Крест в круге — знак солнца и четырёх его домов. В миг опасности он как бы прорисовывается перед моим внутренним взором, накладывается тенью на явленный мир.

— Солнечный крест в круге — это же знак жизни, почему у тебя он предвещает беду?

— Рарог, нет жизни без смерти и наоборот. Со смертью тела душа переходит в Иной мир, откуда она снова может вернуться в мир Яви, только уже в другом теле, так нас учат жрецы и кельтские, и славянские. Выходит, когда я вижу кельтский крест в образе тёмной дымки, значит, грядёт переход чьей-то души в Навь. Такой знак дают зреть мне боги.

— И давно у тебя сей дар?

— Он был силён у меня в детстве, не так, конечно, как у сестры, но не раз помогал остаться живым, упредить других людей об опасности. Когда же ушёл с викингами, дар сей угас, я уже думал, навсегда…

— Получается, когда мы творим не по Прави, то боги и предки оставляют нас?

— Выходит, так.

— Почему же ты не вернулся домой после того, как тебя спасли эсты?

— Я не мог предстать перед родителями, сестрой и своей суженой жалким и несчастным. В поисках работы я оказался в Волине, когда туда же пришла лодья Трувора. Он-то и предложил мне идти с вами в поход, — кельт вздохнул.

— Чего вздыхаешь, от викингов спасся, сам жив, здоров, поход наш благополучно завершается, чего вздыхать-то?

— Не ведаю, княже, только тяжко мне на душе.

— Неужто снова кельтский крест видишь? — с тревогой спросил Рарог.

— Вроде того. — Ольг, стоя на носу лодьи, напряг свой необычайно тонкий слух. — Похоже на звон оружия… — молвил он.

И все вокруг замерли в тревожном ожидании.

Ещё немного и, обогнув скалу, мореходы узрели чьи-то купеческие корабли, зажатые в заливе чёрными драккарами викингов. Там в самом деле шёл бой. Охрана купеческого каравана не собиралась сдаваться, зная, что лепше в бою убитым быть, нежели в полон к викингам угодить.

— Это купцы из Вагрии! — крикнул Мирослав, разглядев на парусе купцов изображение утки и одним движением надевая островерхий шелом.

— Кормчий, — подал команду Рарог, — правь на ближайший драккар! Дружина, багры, мостики, тараны, кошки готовь, лукам бить до самого касания бортов!

Запели тугие многослойные луки русов, коим нет равных ни на заходе, ни на восходе, которые не боятся ни сырой погоды, ни даже купания в воде.

Несколько викингов, увлечённых разбоем, пали от стрел. Остальные выставили в сторону ободритов чёрно-красные окованные железом щиты и стали отвечать своими стрелами.

Ободриты умело закрылись щитами с изображением Сокола, лодья сблизилась с чёрным разбойником, и вот уже смачно вцепились в просмоленные борта драккара кошки и багры, застучали деревом по дереву балки да мостики, перекинутые на вражеский корабль. Скрестились в жестокой схватке клинки варягов-руси и грозных викингов, рождённых их богом Вотаном лишь для того, чтобы убивать и повелевать. Никто не может сравниться с ними в мужестве и владении оружием, никто, кроме русов. Потому схватка шла отчаянная и кровавая.

— Княже, ещё два чёрных заходят ошую! — упредил, перекрикивая шум сечи, Ольг.

— Пусть! Трувор сразу за нами идёт! — зычно ответил Рарог, врезаясь в гущу схватки.

— Нурманы отступают! — послышался вскоре хриплый и радостный голос кормщика. В самом деле, завидев появившиеся из-за скалистого мыса лодьи бодричей, расчётливые викинги, круто развернув свои драккары, поспешили уйти в сторону спасительного берега. На вражеском драккаре поняли, что сейчас придётся иметь дело с другими ободритскими лодьями, и стали рубить просмоленные верви кошек, сбрасывать мостки и балки, поспешно отталкиваться баграми и копьями от высокого борта насады Рарога. Но воодушевлённые подмогой рарожичи так навалились, что уйти викингам не удалось. Когда подоспела ещё одна лодья с соколом на парусе, схватка уже была закончена. Черноволосый, с седеющей бородой ярл, поняв, что ему и двум оставшимся в живых собратьям грозит позорный для викинга плен, сам полоснул ножом по своему горлу и с предсмертным хрипом упал за борт.

Обшарив вражий корабль, забрав добычу, оружие, своих раненых и погибших, русы вернулись на лодью.

— Что, княже, супостатов за борт, а драккар их возьмём как добычу, нам не сгодится, так данам или свеям продадим после? — спросил кормчий.

— Нет, себе не возьмём, зловонный он больно, не отмоешь, а нурманам продавать — разговор лишний, у нас с ними всё ж как бы мир. Сжечь его, пусть викинги вознесутся в свою Валльгалу и нас за то благодарят!

— Гляди, как горит жарко! — воскликнул Мирослав, когда на драккар метнули огонь. — Только дымит шибко…

— Он ведь не только просмолен, но и напитан китовым жиром, что твой факел. Нурманы же на китов на этих драккарах ходят, оттого и смердят они запахом мертвечины так, что собаки на берегу, ещё не видя их, выть да лаять начинают, — молвил кормщик.

Молодая память кельта тут же услужливо представила внутреннему взору, как по студёному морю, поскрипывая своими гибкими членами, будто рыбина, стремится вдогонку за могучими животными сине-чёрный «Медведь», а на носу косматый Лодинбьёрн сжимает в увесистом кулаке свой хитроумный гарпун. «Киты, я вижу впереди и справа фонтан!» — кричит кто-то из викингов. «И я вижу» — подхватывает другой… Потом всплыли знакомые лики ладожан, и Ольг тяжко вздохнул: выжил ли из них кто-нибудь, или все погибли?

— А я-то думал, как его обшаривали, — кивнул в сторону горящего корабля Мирослав, прервав течение невесёлых воспоминаний Ольга, — что там какая-то дохлятина под настилом завалялась, а оно выходит… — он осёкся на полуслове и вдруг закричал, широко открывая глаза: — Человек, там человек, живой!!!

— Чего мелешь, — возмутился осанистый вёсельный начальник, я там сам всё осмотрел…. Погоди, а ведь и вправду человек!

Два пленённых викинга, привязанные к мачте, пустыми очами смотрели, как полыхает их родной драккар, как вместе с чёрным дымом возносятся в ватагу Великого Вотана их боевые друзья, — там сгорала их вольная жизнь и начиналась жизнь рабская, которая для викинга страшнее смерти. Когда ободриты заметили на носу горящего судна человека, рыжий свен что-то равнодушно проговорил.

— Это не человек, — перевёл его речь Ольг, — это черпальщик…

— Как не человек, — возмутился вёсельный начальник, — а ну-ка, ребята, наддай на вёслах, подойдём к нурману!

Кормчий мигом оказался на своём месте и зорко следил, чтобы лодья не подошла слишком близко к горящему драккару. Привязанный к мачте свен снова что-то молвил.

— Говорит, что черпальщик цепью прикован к драккару и потому сгорит вместе с ним.

— А это мы ещё поглядим, помогите мне кольчугу скорее снять! — раззадориваясь, крикнул всегда добродушный и улыбчивый воин Сила, который был почти вровень со всеми статью, но силой отличался неимоверной: лучшую подкову мог сломать как чёрствую краюху. С него мигом стянули кольчугу вместе с подкольчужной рубахой, он сбросил мягкие сапоги и прыгнул в холодную воду. В несколько сильных гребков оказался у горящего корабля и, уцепившись за заклинившее весло, влез на борт. Несчастный пленник отчаянно рвался, заслоняясь грязной шкурой от подступающего к нему пламени, но цепь, которой был прикован его ошейник, не давала больше отойти и на пядь. Мокрый Сила ловко пробежал по самому бортовому брусу, закрываясь от пламени руками. Времени, чтобы снять ошейник с раба, не было, потому воин присел, положив цепь себе на могучие рамена, а затем резко выпрямился, легко разорвав толстую железную перевязь. Так с обрывком цепи Сила и влёк спасённого раба за собой вплавь, а затем помог ему вскарабкаться на борт насады. Только здесь с полуобезумевшего, полуобгоревшего бедняги сняли ошейник, дали напиться и завернули в тёплую шерстяную накидку.

Пленные викинги, кажется, на время даже забыли о своей тяжкой участи, настолько странным и даже диким показался им поступок бодричей. Рисковать в схватке, играть со смертью ради добычи, это понятно, но ради спасения никчемного замученного раба, которого даже продать с толком невозможно, это нельзя было ни понять, ни осознать. Викинги с презрением отвернулись: низкое племя, чего можно хотеть от народа, спасающего рабов?

Ободриты, ловко подведя лодью, стали борт о борт с одним из уцелевших в сече купеческих кораблей вагров, на котором находился старший каравана.

— Благодарствуем, рарожичи, за помощь, коли б не вы, не видать нам более белого света, — приложив руку с собольей шапкой к сердцу, поклонился ободритам в пояс ладный седой купец с пронзительными очами, перебравшись на ладью Рарога. — Примите от нас за спасение душ наших подарки для жён ваших и сородичей.

Он махнул охоронцам, и те передали спасителям несколько прочных сундуков.

— Мы ж соседи, — отвечал на поклон князь рарожичей, — потому сегодня мы вам подсобили, а завтра, глядишь, вы нам.

Подношения купцов, по заведённым издавна правилам, не смотрели, а лишь приняли и установили так, чтобы нечаянной волной не смыло в море. Перевязали раненых и прибрали после сечи на лодейных настилах обломки оружия и разбросанные товары, смыли с палубы кровь.

— Я знаю, что море по вашему имени Варяжским называется, а отчего вы зовётесь варягами? — спросил любопытный Ольг у старшего каравана, что ещё находился на лодье Рарога.

— Некогда вагры первыми пришли на побережье Варяжского моря, — степенно отвечал купец. — Они имели большую силу и отличались храбростью и взаимовыручкой, потому одолевали противников на суше и на море. Само название «вагры», как я слышал от волхвов, происходит от древнего «вагара» — храбрый, удалой. Отсюда и варяги, веринги — храбрые морские воины. Самоназвание же наше — венды, венеды, вены. Позже под давлением угров и авар-обров другие славянские племена ушли с Дуная и поселились рядом с ваграми. Вот ободриты, соседи наши и союзники, пошли им Свентовид многая лета! И другие племена живут от Лабы на заходе и до Одры на восходе, от Рудных гор на полудне до Варяжского моря на полуночи: полабы, лужичане, глиняне, череспиняне, смоляне, руги, поморы, хижане, укране, лютичи или вильцы и многие другие. Лютичи завоевали часть наших исконных земель, потому мы с ними враждуем. Проще с франками общий язык найти, чем с лютичами….

Когда мореходы закончили приводить в порядок свои лодьи, вагры и ободриты снова подняли паруса и единым караваном продолжили путь домой.

Так вместе и вошли в родное Варяжское море: попутный ветер надувал паруса с изображениями Мировой Уточки и белого Рарога-Сокола.

Ещё немного — и показались знакомые берега Вагрии. Благодарные купцы-вагры поспешили с товарами в свой стольный Старгород, а Рарог с побратимами поплыли дальше. И вот лодьи и насады из Велиградского залива одна за другой по извилистым протокам вошли в родную гавань Великого града Рарога. Расположенный на холме, ограждённый высокой и широкой стеной из камня, земли и дерева, окружённый глубоким рвом с водой, он был настоящей крепостью, в которой укрывались окрестные жители во время вражеских нападений. Но сегодня врата широко распахнулись, с радостью встречая благополучно вернувшихся из похода рарожичей. Ткани, пряности, благовония и щедро изукрашенные камнями и перламутром восточные клинки — много разной добычи принесли в своих чревах нагруженные лодьи. Было и пятеро убитых в битве с нурманами, — их семьи получили долю погибших и сверх того — из княжеской казны.

Тонкие восточные паволоки, которые преподнесли матери Рарог и Трувор, не оставили её равнодушной. Но самым дорогим подарком было для неё возвращение сыновей живыми и невредимыми.

— Я уже не чаяла вас увидеть, ведь осенью обещали возвернуться, а вот аж весною пришли.

— Там, где купцы хотели товар с выгодой сбыть, мор перед тем покосил народ, какой там торг! Вообще заходить не стали. Решили далее уходить, аж в море Срединное, потому зазимовать пришлось.

— Я уж глаза фсе выплакала, — причитала жена Рарога Ружена, что сразу повисла на шее мужа со слезами радости, — на дочку-то, на дочку свою погляди! — щебетала она с франкским выговором. Рарог смотрел на родившуюся за время его отсутствия малышку, такую же рыжеволосую, как Ружена, осторожно брал её, целовал жену, обнимал мать и меньшого брата Синеуса. Ружена вмиг осушила слёзы, когда узрела жемчужное ожерелье, серьги с огромными голубыми камнями и перстень тончайшей работы с изумрудом. Только теперь отчаянные мореходы по-настоящему почувствовали, что они наконец вернулись домой. Как бы сам собою начался пир в честь удачного похода, продолжилась раздача подарков.

— Куда в следующий раз пойдёшь, Рарог? — спросил кто-то из гостей.

— Думаю к осени, после Свентовидова дня, на Сицилию двинуться.

— Возьмёшь и меня с собой, брат? — стал просить Синеус. — Не хочу боле дома сидеть.

— Непременно возьму! — пообещал Рарог.

— Тут, брат, гонцы от деда Гостомысла приходили, рекли, что дед нас видеть желает, особенно тебя.

— Так, сыне, — согласно кивнула мать Умила, — передали те послы слова деда, что стар он уже, не можется ему, видеть тебя желает по какому-то спешному делу. Слово важное молвить хочет перед смертью, — тихо произнесла мать, утирая покатившиеся вдруг из очей слёзы.

— Ещё гонцы рекли, что неладно нынче в земле их Словенской, — добавил дядька Добромысл. — Нурманы данью тяжкой обложили, бесчинствуют, грабят. Начали с чуди, веси да мери, а потом и на словен перекинулись. А князья да бояре с купцами более всего о барышах своих думают, а не о едином отпоре врагам.

Спокойное по обыкновению чело Ольга помрачнело от этих слов.

— Выходит, нам с тобой опять по пути, а, Ольг? — хлопнул товарища по плечу Рарог. — Пойдём в Словению, в Новгород!

Три дня на отдых и сборы!

Уже к вечеру лодьи вытащили на песчаный берег, и мастеровые принялись споро ладить их после дальнего похода. Всё это время Ружена не отходила от мужа, по которому соскучилась за предыдущую долгую отлучку.

— Как ше так, мьилый, только фернулся и опьять уходишь? — жаловалась она.

— Ну что ты, Руженка, — успокаивал Рарог, — через месяц вернусь, не воевать ведь еду, а к деду родному. Мать о тебе и малышке позаботится.

Дав все распоряжения по подготовке к походу в Нов-град, Рарог с Трувором, Ольгом и ещё несколькими дружинниками отправились к Дубу Прави в Священную рощу, прихватив с собой дары.

Пока шли, Рарог вспоминал о своей учёбе мальцом у волхва. Будто наяву перед взором встали образы прошлого.

— Деда, — вопрошает любопытный княжич, — а у кого я спрошу совета, коли тебя рядом не будет?

— У всех и вся! — кратко ответил Ведамир. Потом, уловив немой вопрос растерявшегося отрока, пояснил: — У ветра учись, у солнца, у воды, у человека каждого, какого встретишь.

— Как это, у каждого, — возмутился малец, — а коли злой человек, не по Прави творит, что же я и у него учиться стану?

— Добра и зла отдельно не бывает, про то мы уже с тобою не раз беседы вели. Теми речами о добре и зле лукавые папские слуги людей морочат и от истины уводят, а для нас, русов, есть либо правые деяния, во славу Рода, либо нет. У всякого человека, Рарог, можно чему-нибудь научиться. Коли он не по Прави поступает, так ты на себя оборотись и гляди, не поступаешь ли сам так же. А видишь несправедливость — пресеки, вступись за Правду. Ибо тот, кто попустительствует злу, способствует его приумножению. Никогда русич не должен проходить мимо слабого, нуждающегося в помощи, оскорблённого несправедливостью. Зло, не пресечённое в корне, порождает ещё большее зло.

— А у дерева, скажем, можно чему-нибудь научиться?

— Так ты уже сколько раз учился, вспомни, как я тебя посылал на сосну большую лазать. Вначале ты высоко не мог залезть, сил и ловкости не хватало, да и боязно было. Весь в ссадинах и царапинах был по первости, пока с деревом ладить не научился. Теперь ты вон как споро и высоко лазаешь, а мне голову морочишь, как у дерева учиться. Хватит уже попусту болтать, за стол садись, поедим и трудиться пойдём, нам ещё много чего сегодня сделать надобно….

У Священного дуба встретили крепкого бородатого старика с посохом, одетого в белое, с амулетами на груди и поясе.

— Вот, Ольг, это мой учитель, отец Ведамир, — крепко обнял волхва Рарог, — он многому научил меня.

Старец тоже был рад увидеть своего ученика и даже смахнул слезу с выцветших за долгую жизнь очей.

— Я тебя не учил, Рарог, я помогал тебе научиться! — веско заметил волхв, одобрительно оглядывая ладную и крепкую стать молодого князя. Потом задержал взгляд на юном кельте. Ольг ощутил, как меж ним и старым волхвом возникла незримая, но живая связь.

— Доброго помощника боги привели к тебе, Рарог, душой чуткого, мыслями светлого, сердцем чистого. Но хитрость и коварство, — обратился он к ладожцу, — будут стараться воспользоваться твоей чистотой и открытостью, не пускай их в душу свою! В том мы, славяне, с вами, кельтами, схожи. Бог Прави запрещает нам лгать и искажать истину, мы открыто принимаем душой и сердцем весь мир божеский, и потому чуем связь с Родом своим, разумеем язык птиц и зверей, ведём беседу с ветром и солнцем. Но есть люди и целые народы, чьи боги дозволяют им хитрить, лгать, убивать сородичей, нарушать данное слово. Перед такими людьми нельзя открывать душу свою, ибо они сочтут это слабостью и сотворят тебе вред. Придёт время, и у тебя откроется третий зрак, тогда ты сможешь легко видеть ложь и отделять её от правды, как полновесные зёрна от сорняков.

Начался обряд жертвоприношения: Рарог с дружинниками, а вслед за ними Ольг подходили к Священному дубу, складывали у его подножия дары — зерно в корзинах, фрукты, овощи, мёд, читали богу Прави благодарственные молитвы, кланялись, приложив правую руку к груди.

— Дякуем тебе, отче, что сохранил нас в сём нелёгком походе, приумножил наши сокровищницы и дал силы отразить врага!

Волхв Ведамир брал часть от приношений, с молитвами бросал в Вечный Огонь, что пылал неподалёку от дуба, следя за движением дыма и пламени.

Когда обряд закончился, Ольг спросил волхва о богах, какие особо почитаемы в этой земле.

— Все племена варягов-руси чтят прежде всего богов Свентовида и Радегаста, — отвечал Ведамир. — Это древние боги света и созидания — Сварожичи. Когда Свентовид создал Явь из Нави, Свет из Тьмы, благодаря которому мир стал зримым, тогда бог Радегаст послал Мировую Уточку, чтобы она нырнула в Мировой Океан и достала землю, из которой была сотворена твердь. Потому на голове Радегаста изображалась утка. На груди его бык, символ мощи и плодородия. В руке — секира — первейшее орудие труда. Радегаст-Радогощ есть бог славянского гостеприимства, торговли и мореплавания, изобилия и плодородия. В давние времена войско вендов-вандалов во главе с князем Радегастом, принявшем имя сего бога, ходило в союзе с готами Алареха покорять Римскую империю. Радегаст был пленён и казнён римлянами. Случилось так, что спустя почти три века Радегаст, второй из Рода того самого Радегаста, стал последним князем вагров и первым князем ободритов. Ну и, конечно, мы чтим бога Прави, бога справедливости, воплощение коего есть Священный дуб, — волхв поклонился огромному величественному древу.

— Отче, — с трепетом в голосе попросил Ольг, — дозволь мне прикоснуться к священному древу Перуна-Прове-Перкунаса, или по-кельтски — Перкиная?

— Я ведаю, что кельты не только железо добре понимают, но и душу разных дерев и животных по-своему зрят. Душа твоя бела, как твои власы, потому подойди, и пусть Священный дуб сам речёт ответы на твои вопросы!

Ольг медленно, даже с некоторой осторожностью, подошёл к могучему стволу древнего великана. Он стоял так некоторое время, закрыв очи, и даже на расстоянии чувствовал, как текут в сём священном древе токи земной силы вверх, к сварге, а оттуда, напротив, небесные, устремляются к матерь-земле. Он стоял, всё более проникаясь теми едиными токами, и ощущал, как они очищают тело и укрепляют душу. Всплыли слова старого колдуна из селения эстов о двух началах его, Ольга, души — противоположных, но единых. Юноша зашептал на кельтском какое-то древнее заклинание, которое слышал в детстве от бабушки, и перед закрытыми очами пронеслись видения то ли прошлой, то ли ещё несостоявшейся жизни. Тогда он наложил обе руки на шершавую кору древа, и едва не отнял их — в голове вспыхнуло, будто от удара Перуновой молнии, и в том мгновенном блеске Ольг узрел образы, о которых решил не говорить никому.

— Благодарствую, отче, — тихо произнёс кельт, отступил от древа и поклонился ему, приложив правую руку к груди.

В сей миг послышался свист, и стремительные бело-пёстрые тела из небесной сини ринулись к земле, но, не долетев до неё нескольких саженей, снова взмыли вверх, а потом, описав несколько кругов вокруг священной кроны, уселись на раскидистые ветви дуба.

— Сварга, Суженый! — радостно воскликнул Рарог. Ему показалось, что со священными птахами прилетело само его детство. — Милые мои, волшебные птицы!

Отец Ведамир тут же достал из висящей на боку сумы рукавицу из бычьей кожи, надел её на шуйцу и призывно свистнул. Сварга слетела на привычное ей место, а более осторожный самец остался на ветке. Рарог подошёл к пернатой сродственнице, осторожно и даже нежно погладил её. Божеская птица притихла и прикрыла очи от того прикосновения.

— Добрый знак, коли сама Сварга с Суженым благословляют вас перед дорогой. Подойди и ты, сыне, — оборотился волхв к Ольгу, — прикоснись к птице божеской, она дозволяет. — Молодой кельт, подойдя к птахе, погладил её и что-то тихо промолвил.

— Ну, что ж, — заключил отец Ведамир на прощание, — пусть все светлые боги хранят вас на пути в Новгородскую землю. Священный Огонь предрёк, что путь сей будет непрост. Поклон от меня земле Словенской, и волхвам-братьям, её хранящим, и князю Гостомыслу многая лета!