Прочитайте онлайн Рюрик. Полёт сокола | Глава 9 Итиль

Читать книгу Рюрик. Полёт сокола
4412+680
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 9

Итиль

В столице Каганата. Размышления Бека. «Пора решать с этим варягом!» Булгарские купцы Айер и Сила. Скоморох и Молчун в Итиле. «Купи мне раба, Полидорус!»

Новая столица Каганата, раскинувшаяся на двух берегах реки Итиль, состояла из двух частей: западная носила прозвище Ханбалык — Ханский город, а восточная Сарашен — Жёлтый город, в котором обитали купцы, ремесленники, рыбаки, люди разных верований — мусульмане, иудеи и язычники. В то время как Ханбалык занимала верхушка иудеев, и только хорезмийские стражники — лариссии — выговорили себе условие, служа кагану и каган-беку, оставаться мусульманами.

Более семи десятков лет как пришлось подальше от арабской угрозы перенести столицу Каганата из Семендеры. На острове размером три на три фарсаха, посреди устья великой Реки, в неприступной крепости построены великолепные дворцы из обожжённого красного кирпича, среди которых Камлык — дом кагана и рядом подобный ему дворец бека.

Ранняя весна уже пришла в царские сады. Земля проснулась от зимней спячки и зазеленела первой робкой травой, расцвеченной тут и там синими, жёлтыми и красными первоцветами. Дорожки сада, выложенные плитками из того же красного кирпича, что и стены, просохли. Ласково-тёплое, но ещё не жаркое солнце безбоязненно касалось холёного лика хозяина дворца — грозного бека, которого арабы называли Малик, а иудеи Хамалех. Он прогуливался неспешно по саду в сопровождении своего главного советника Исхака, человека с непроницаемым ликом и внимательными холодными очами. Чуть поодаль следовали два личных охоронца и тучный помощник эльчибаги — главного сборщика податей, — здесь само угодничество и покорность, а за пределами дворца недоступный высокомерный вельможа, властного взгляда которого опасались не только богатые купцы, но даже беи и баилы.

Несмотря на теплое весеннее солнце, тревожные мысли не давали покоя грозному властителю, который хоть и считался вторым в государстве после великого кагана, но на самом деле давно уже, ещё со времён Булана, являлся настоящим правителем Хазарии. Нерадостные вести сообщал каган-беку Менахему помощник эльчибаги. Причём эти худые вести приходили с разных пределов Великой Хазарии.

Словно стараясь отстраниться от неприятных мыслей, навеянных докладом сборщика податей, повелитель Хазарии плотнее запахнул свой длинный шёлковый халат небесного цвета с мягкой белой подкладкой, щедро расшитый золотыми нитями. Мягкие, тоже расшитые ичиги на ногах и белая шапка из молодого барашка составляли его одежду.

— Почему снова уменьшился поток податей? — сурово спросил бек, грозно глянув на упитанного помощника.

— По многим причинам, великий Хамалех, — низко склонился чиновник. — Из-за того, например, что столько лет не платит дань Куяба, с тех пор, как пришлый варяг по имени Аскальд со своими людьми возглавил воинов Куябы-Киева и изгнал всех наших сборщиков дани вместе с нукерами, часть из которых убил. Очевидцы рассказывали, как закованные в железо жестокие северные воины, закрывшись своими большими щитами и ощетинившись копьями, пошли прямо на отряд наших конных нукеров и разрезали его надвое своим пешим железным клином, как жирную баранину острым ножом. Свои обоюдоострые мечи, которыми поляне платили нам дань, они повернули против хазар и тем нанесли большой урон казне.

В последние годы участились грабительские налёты беченегов и угров, с каждым годом уменьшается поступление дани с народов Кавказа. Но, пожалуй, самое главное — это уже известные великому Менахему синьские беспорядки. Ведь после того, как там вспыхнуло восстание земледельцев, а их каган-император жестоко подавил его, пришло в упадок всё шёлковое дело. Земледельцев порубили столько, что теперь некому выращивать шелкопряда и кормить его тутовыми листьями. Нам просто нечего возить, наши шёлковые караваны, которые приносили большую часть дохода, теперь почти не ходят к синьцам… Да и с Булгарии получили в этом году меньше, потому, что урусы из Куябы пограбили их земли, особенно вокруг Булгара и Сувара. И хотя города не были взяты, а враги отогнаны, многие купцы и баилы лишились своих людей и имущества и не смогли заплатить весь налог. С них, конечно, взяты долговые расписки, если не вернут, отдадут свою землю или будут проданы в рабство, но это не меняет положения дел…

Бек помрачнел, его большие пухлые губы искривились, выражая крайнее недовольство и досаду, а в чёрных сливовидных очах под мохнатыми дугообразными бровями сверкнули искры гнева. Рассерженный сын Авраама оглянулся и кликнул одного из своих верных хорезмийских стражников.

— Всыпь ему десять плетей за дурную весть, — велел он. Тучный сборщик податей побледнел и покорно согнул спину. Он старался не кричать, зная, что бек этого не любит, и только тихо стонал после каждого удара плети, лик его при этом покрылся капельками пота. — Манасия, как всегда, мудр, — проронил негромко бек о старшем сборщике налогов, мельком взглянув на искривлённый болью лик тучного, — с плохими вестями посылает своих помощников, а не приходит сам!

Советник Исхак угодливо закивал, боясь, что великий Хамалех накажет и его.

— Мы в тот раз не наказали урусов, оттого обнаглевший волк заявился прямо в нашу кошару. Войско киевского кагана Дира и его бека Скальда осмелилось прийти грабить Волжскую Булгарию, подвластную нам! — рассержено проговорил бек.

— Прости, великий Менахем, сын божественного Аарона, нам пришлось тогда укрощать беченегов, — ответил Исхак, — но в Булгарии урусы получили достойный отпор и убрались к себе. И ещё, о великий Хамалех, в Северной Словении укрепляется другой варяг — каган Рерик, который, говорят, ещё свирепее Скальда. Он заставил платить ему дань все окрестные племена и собирается завоевать те славянские земли, которые издавна платят дань Великой Хазарии…

— Если дать окрепнуть этому Рерику, он, наверняка, захочет оторвать у нас своих собратьев-данников: северян, кривичей, радимичей и вятичей. Он и так уже подобрал под себя те города, где сходятся пути из Азии и из Кунстандии в Прибалтику и Северную Европу. Этот дерзкий варяг стал богатеть с каждым днём, почему молчали раньше мои мудрые советники, уже давно пора с ним решать, — так же сердито ответил бек.

— Думаю, о великий, что нужно отправить сильное войско и проучить зарвавшегося морехода, — кланяясь, учтиво отвечал Исхак. — Реки вскрылись, и пришли первые торговые корабли этих дерзких северных урусов. А вдруг они замышляют что-то против Великой Хазарии, может, в их кораблях оружие и воины для нападения на нас? — предположил советник с притворным испугом.

— Так проверь… — мимоходом обронил бек, потом добавил: — Если они убьют или ограбят наших торговцев, мы не сможем удержать священного гнева наших нукеров… — Исхак, понимающе улыбаясь, склонился ещё ниже, выражая мудрейшему всю свою преданность, и после жеста бека хотел удалиться.

— Погоди, а чем ты думаешь заменить потерянный для нас шёлк? — остановил его Хамалех.

— Если мы разделаемся с каганом Рериком, то заменим синьский шёлк не менее драгоценными мехами сказочной Биармии, которой сейчас владеет этот северный варвар. А какие там хорошие рабы и рабыни! Женщины из склавенов не только красивы и выносливы, но ещё и умеют делать все, мусульмане охотно берут их в свои гаремы, оттого они ценятся дороже мужчин. Склавены-мужчины тоже хороши, но слишком строптивы и непокорны, поэтому их лучше кастрировать перед продажей.

Ответ Исхака понравился Хамалеху, и он милостиво отпустил его, не прибегая к плети.

* * * Булгар

Торговый караван из Новгородской земли, пройдя долгий путь, наконец прибыл в Волжскую Булгарию и бросил якоря в её торговом граде Булгар, что стоит на левом берегу Волги, недалеко от впадения в неё Камы, по-булгарски Кара-Идель.

Купец из Ладоги по имени Зуй с полной лодьей товара, с помощниками да охоронцами, среди которых были и Молчун со Скоморохом, уже несколько дней стоял у большой торговой пристани. Купец что-то продавал, покупал, к чему-то приценивался, потом молвил:

— Ух, хитры купцы вятские, вспомните, братцы, как стращали про опасности пути и предлагали товар наш по двойной цене забрать?! Только мне-то лукавство их ведомо. Здесь, в Булгаре, наш товар уже не вдвое, а вдесятеро дороже, а уж в Итиле и подавно, может, стократную цену возьмём! — довольно потирая длани, рёк купец, и очи его блеснули в радостном предчувствии доброго куша.

— Когда снимаемся-то? — спросил его главный охоронец и помощник Божедар.

— Так чего уж, отдохнули маленько перед дальним переходом, завтра поутру и двинемся далее на Итиль. — Купец ещё раз оглядел всех быстрым взором. — Я по торжищу пройдусь напоследок, ещё кой-чего гляну. Божедар, со мной пойдёшь, — распорядился Зуй. Скоморох с Молчуном переглянулись, потому что им непременно нужно было встретиться с Айером и Силой, которые оставались в Булгаре.

— Давай, Скоморох, поищи его лавку, а я буду здесь, на лодье, иначе Зуй разгневается, что оба ушли, — тихо промолвил Молчун. Но Скоморох ещё не успел покинуть уставленную лодьями пристань, как узрел среди купцов, грузчиков и прочего люда, снующего на пристани, крепкую стать Силы. Изведыватель прибавил ходу и, пройдя некоторое время чуть стороной, поглядел, не идёт ли кто за богатырём. Потом пошёл наискосок, так, чтобы его путь пересекался с тем, по которому шёл Сила.

— Мы завтра с восходом уходим вниз по реке, купец торопится в Итиль, лодья стоит вон на том краю причала, — указал он одними очами, — перед восходом будем ждать с Молчуном на берегу, где три лодки малые лежат вверх дном.

Утренняя прохлада и ранний предрассветный час заставили всех на лодье завернуться в плащи и крепко спать. Только оба изведывателя не спали, вслушиваясь в тишину, плеск ленивой утренней волны и крики петухов. Когда трижды ухнул филин, оба молча встали, будто тени перепрыгнули на пристань и растворились в утреннем тумане, а ещё через несколько шагов попали в крепкие объятия Силы и Айера.

— Как вы тут, торг ладно идёт? — как всегда, весело спросил говорливый Скоморох.

— Добрый торг, а как иначе, меха-то сами с Хабуком выбирали. Сила своими штуками богатырскими не только всех мужей здешних очаровал, но и жену градоначальника приворожил, — в тон ему ответил Айер. — Его местные уже успели прозвать Урус-Батыр. Вот только купцы здешние на нас косо глядят, мы ведь цену за свои меха не ломим, но козни какие супротив нас опасаются пока творить.

— Эге, брат Сила, ты с жёнами поосторожней в чужом краю, от беды подальше, лепше обходи их стороной, как я, — с дружеской улыбкой подначил Скоморох.

— А Айера булгары назвали Аурайя, что означает по-ихнему «погода», — кивнул на купца Сила.

— Ну, братцы, Аурайя так Аурайя, — обнимая Скомороха и Молчуна на прощание, молвил новоиспечённый купец, — коли человека ко мне с вестью пошлёте, то пусть ищет купца Аурайя. Я тут от торжища главного совсем недалече обосновался, почти у самой мечети.

— Так ты, брат Аурайя, прямо под защитой ихнего бога устроился, ловко! — лукаво подмигнул молчаливому сотоварищу Скоморох.

— На торжище моя меховая лавка недалеко от колодца, — уточнил пожилой изведыватель.

— Главное, чтобы тот товар, за которым мы отправились, добыть удалось! — тихо промолвил Скоморох.

— И чтобы в срок! — добавил Молчун, и они ещё раз крепко обнялись.

Едва из-за виднокрая появился огненный шар солнца, купец Зуй приказал отчаливать, и гружёная лодья легко заскользила по течению великой Ра-реки.

Позади остался Булгар, торговый город Волжской Булгарии, где затерялся среди многочисленного люда пожилой купец средней руки с непроизносимым для местного люда именем Айер, что по вепсски означает «весло».

Купец Айер с кротким своим работником Силой открыл в Булгаре свою лавку и повёл удачный торг мехами, быстро перезнакомившись не только с местными и многими приезжими купцами, но и с влиятельными гражданами сего торгового града. Частенько градоначальник и его приближённые звали к себе купца Аурайя с его помощником, чтобы батыр Сила показал именитому приезжему гостю чудеса мощи человеческой.

— Сильный у тебя помощник, купец, очень сильный, — восхищённо покачивали головами именитые гости, — жаль, что его не было, когда к стенам нашего города пришли воины киевского кагана Дира. Вот бы когда пригодилась могучая сила славного батыра!

— А что, они хотели взять Булгар? — спросил Аурайя.

— Да, но им это не удалось, наши доблестные воины на своих полудиких лошадях прогнали их прочь. Говорили, даже, что в бою погиб сын их бека Аскальда.

Мужи вели неторопливую беседу о делах, ценах на товар, податях и войнах, и никто из них не обращал внимания, что всякий раз, когда пожилой купец оказывался в гостях у градоначальника вместе со своим необычным помощником, где-нибудь за резными деревянными колоннами всегда мелькала стройная женская стать. Если бы кто догадался взглянуть туда, а не на сказочного батыра, то узрел бы сияющие очи жены хозяина дома. Не так давно привнесённые магометанские порядки ещё не искоренили прежних многотысячелетних отношений булгар, и женщина ещё не стала бессловесной и покорной собственностью для услады господина и рождения ему воинов и наследников. Здоровая смесь тюркских, славянских, иранских и сарматских кровей ещё не была переплавлена новыми устоями, привнесёнными выгодной для владык верой.

— Я обижена на тебя, — поджав губы, заговорила жена градоначальника, когда они обедали в тенистой беседке греческого дворика. — Уже три раза ты приглашал купца Аурайя с его помощником-батыром, а я видела всё только издали, будто подглядывала в щёлку.

— А разве тебе это тоже интересно? — искренне удивился градоначальник. — Я думал, что такие зрелища волнуют только мужчин.

— Не только мне, но и моим сёстрам, которые слышали разговоры о невероятной силе этого батыра, тоже интересно взглянуть! — отвечала, уводя разговор от себя, мудрая жена, а про себя подумала: «Если бы мужчины понимали, что на самом деле волнует женщин, то жизнь и тех и других была бы намного приятней».

— Хорошо, Лайпи, я как раз хочу пригласить купца с его помощником к нам на праздник, который не отмечается у магометан, и значит, не будет гостей из Хорезма или Халифата, у них, ты знаешь, свои правила в отношении присутствия женщин.

— Тебе нравятся их дикие обычаи прятать женскую красоту, словно награбленные сокровища, в тёмных чуланах и сундуках?

— Нет, конечно, дорогая, но я не вправе этого показать, потому что нам не нужны неприятности.

В этот раз Сила, показывая свою мощь, ощущал на себе особое внимание. Рядом с городским головой, его гостями-баилами и богатыми купцами сидели в ярких одеяниях из синьских шелков их знатные жёны. Одна из них, похоже, жена градоначальника, выделялась небесно-голубым, будто струящимся нарядом и игривой улыбкой. За их спинами нет-нет да вспыхивали восторгом очи служанок.

Эти восторженные взгляды будто высекали в душе богатыря невидимые искры, и в нём вспыхивал внутренний пламень, приятно обжигая и даря такую силу, что самые тяжёлые гири он вздымал неожиданно легко, а крепчайшие цепи рвались, будто сами собой. А это рождало новые восторги булгарских жён.

Вскоре в лавку Аурайя в сопровождении охоронцев и двух служанок пожаловала жена самого градоначальника. Она принялась неторопливо перебирать шкуры, любуясь их золотистыми и серебристыми переливами, прикладывала то одну, то другую к себе, оценивая, к лику ли ей этот мех. Старый изведыватель, мимо которого не проскочили незамеченными неравнодушные взоры жены градоначальника, обращенные на Силу ещё там, в их доме, тут же кликнул помощника.

— Сила, помоги госпоже Лайпи выбрать самый добрый товар, принеси всё самое лучшее, что есть у нас для такой знатной жены! — молвил он на булгарском, с учтивым поклоном подавая гостье связку песцов.

Богатырь, как всегда, чуть смущённо вышел из складской половины лавки. Он принялся показывать гостье разные связки шкур соболей, белок, горностаев, лис, куниц и бобров, приносил из другого помещения всё новые и новые. Торг длился долго.

— Купец, пусть твой помощник завтра доставит всё, что я выбрала, ко мне домой, там и оплату получит, — стрельнув очами, будто добрый лучник, молвила знатная жена. Лавка опустела, а растерянный Сила всё стоял посредине, глядя вслед недавним посетителям.

— Эх, брат Сила, после таких взглядов я в молодости женатым человеком стал, — проговорил купец, невольно окунаясь в далёкие воспоминания.

— Ведаешь, Айер, меня ведь не очи жены градоначальника в душу ранили, — тихо молвил богатырь.

— Так и я не о госпоже реку, а об её служанке. У госпожи это блажь пустая, желание владычества, а вот у служанки её сама душа через очи с твоей душой разговор вела. Я давно на этом свете живу, многое понимаю.

— А что сталось с твоей женой? — осторожно спросил ободрит.

— Мор был большой, много народу сгинуло, вот и моя Весняна с сыном и двумя дочерьми… — тихо молвил изведыватель. — Она у меня красавица была, из словен, потому словенской речью я не хуже вепсской оволодел, а уж как в изведыватели попал, так и другим пришлось выучиться. — Айер ещё раз пристально глянул на помощника. — Да тебя, гляжу, брат, тоже крепко зацепило. Что ж, рад за тебя, настоящая-то любовь нам от богов даётся, береги её. То не беда, что она в служанках у градоначальницы, коли боги дают нам чувства светлые, то волей их могут свершаться чудеса, о коих мы и помыслить не можем.

Взволнованный Сила доставил на другой день меха в дом градоначальника. Потом пару раз приходила с разными поручениями и её прислужница по имени Серпике, тонкая, грациозная, с тёмными глубокими очами. Передавая дары разные от своей хозяйки, она вскидывала на Силу свой зачарованный взгляд, от которого богатырь вконец смущался, терялся и не знал, что молвить и куда девать свои могучие руки.

* * * Итиль

Шумный и жаркий Итиль, особенно его восточная часть — Жёлтый город, где находились всевозможные торжища и мастерские, встретил разноязыкой круговертью, в которую, будто в водоворот, втянуло приехавших новгородских купцов. Множество торгового люду приезжает сюда из разных концов, более всего византийцев, арабов, славян, хорезмийцев. Потому и стояло посреди Сарашена три храма: христианский, для торговцев из Византии и дугих европейских стран; мечеть для арабов, хорезмийцев да тех купцов, кои хаживали торговать в Халифат; и, само собой, синагога иудейская, наиболее роскошная из трёх храмов Итиля, потому как иудеи и их хазарские единоверцы были самыми богатыми купцами и высшими чинами государства, начиная с божественного кагана и властителя Хазарии каган-бека. Им принадлежала самая доходная торговля рабами и шёлком, мехами, оружием и всяческими драгоценностями, а также сбор налогов со всех проходящих купеческих караванов.

Только не было здесь ни храма, ни капища для язычников. Потому купец Зуй заблаговременно сходил к славянским идолам ещё в Булгаре, где стояло такое капище, и старательно перечёл богу Велесу — владыке достатка и богатства — все свои товары и попросил покровительства в удачной торговле, чтобы купцы не перечили той цене, которую он скажет.

Едва встретившись с родичами в Итиле и передав им подарки, купец Зуй с помощниками поспешил разложить в лавке на торжище свой товар. А товар у него был добрый, и разноплеменный люд столпился вокруг, прицениваясь. Ещё бы, тут были отборные северные меха и изделия новгородских и ободритских кузнецов. Особый восторг у спокойных и величавых арабов вызывали болотные мечи и ножи с дивным серо-чёрным узором, напоминающим лепестки цветка, который не могли сотворить даже их прославленные на весь мир мастера, никто, кроме кузнецов из Вагрии, которых привёз с собой на Новгородчину князь Рарог. Купцы брали в руки дорогие клинки, любуясь, как на их до зеркальности сглаженной поверхности играют лучи яркого итильского солнца.

— Кара лыг, кара лыг! — одобрительно повторяли они на тюркском языке, что на словенском означало «чёрный цветок», и восторженно цокали языками в знак восхищения.

— Харалуж, харалуж, а как ты думал, он самый, — довольно кивал Зуй и крепко держал высокую цену.

Вечером, чтоб смыть с себя пот и пыль торжища, отправились Скоморох и Молчун на песчаный берег реки.

— Сдаётся мне, тот худощавый в рыжей шапке купец, что на словенском немного речёт и сегодня приценивался к нашему товару да языком цокал, наш с тобой собрат из хазарской тайной стражи, — молвил шустрый изведыватель, разоблачаясь у воды и незаметно оглядываясь по сторонам. Его спутник только согласно кивнул, развязывая на ощупь под рубахой пояс с четырьмя ножами.

— Если на днях появится, я с ним поскоморошничаю, покажусь ему эдаким жадным до пенязей да гульбищ охоронцем, у коего только и есть в голове, что заработать да прогулять, а о другом и головушка не болит.

— Зачем, опасно это…

— Если он поверит, что я такой и есть, то станет выспрашивать напрямую, а там, глядишь, и своим соглядатаем сделать захочет, тогда и сам чего-то скажет.

— Гляди, в западню угодить можем!

— Можем, как в трясину в чужом болоте, — согласился Скоморох, с разбегу влетая в речную волну. — Только служба наша такая, чтоб по краю трясины хаживать, — продолжил он, когда снова оказался на берегу.

— Что ж, попробуй, брат, — нехотя согласился Молчун, — я, сам ведаешь, не смогу так.

— Я вчера на невольничьем торжище одного мальца приметил, сам чернявый, а очи голубые, мать его из славян, а отец булгарин, малец одинаково добре речёт булгарской и словенской. Последние пол-лета у хазарского вельможи в услужении был, да сбежать пытался, вот хозяин его и решил продать, кому нужен строптивый раб. Я б его купил.

— Нам-то он на что, своих забот полно явло.

— При случае неприметный малец, да ещё темноволосый, пройти сможет там, где нам с тобой ни за что не проскользнуть.

— А как он и от нас сбежит?

— Я сам сиротой рос, ведаю, чем мальца можно привязать покрепче цепи железной. А и сбежит, так невелика беда. Вернётся в свой Булгар-град.

— Я-то с детишками не умею толком ладить, а к тебе они повсюду льнут, что к мамкиной плахте. Но мы не можем тратить деньги, данные воеводой, на первое, что нам заблагорассудится. Рабы-то дорого стоят, — заосторожничал Молчун.

— За мальца просят всего сто дирхемов, это втрое дешевле, чем прочие!

— Это почти все деньги, что у нас есть, — тихо, но веско промолвил Молчун.

Скоморох обиженно засопел и отвернулся.

— Что «Лисья шапка»? — как всегда кратко спросил Молчун на следующий день.

— Похоже, ему по нраву такой жадный до пенязей и весёлой гульбы охоронец, как я, вот! — Скоморох подкинул в длани несколько медных монет. — Кой-какую плату уже получил, сегодня в греческую харчевню пойду. Важных людей там, конечно, не бывает, но хвастливые слуги, охоронцы и прочий люд порою занятные вещи выбалтывают, особливо под вино греческое. Есть там слуга одного стратигоса византийского, весьма своим хозяином гордится.

— Это из тех, что хазар воинскому строю обучают? Коли так, пошли сегодня вместе, — сказал Молчун.

Дородный чернявый грек, хозяин харчевни, с улыбкой кивнул своему постоянному гостю, который неплохо рёк на греческом.

— Где ты греческому языку поднаторел? — спросил сотоварищ. — У нас его редко услышишь.

— Сам знаешь, брат, на язык я особо боек. И как-то захотелось мне греческому научиться. Месяц-другой походил в помощниках у купца византийского, что желал в Ладоге обосноваться — и всё. Теперь я любой незнакомый язык за седмицу понимать начинаю, на второй разумею почти всё, а через месяц уже и говорить могу, не велика трудность.

— Ты лепше меня на хазарском речёшь, это так, — согласно кивнул Молчун.

— Удачный день: и пенязей подзаработал, и византиец, гляди, пожаловал, не зря сегодня пятый день седмицы, надо пользоваться покровительством Макоши, — скороговоркой прошептал изведыватель, махая рукой чуть прихрамывающему коренастому мужу с косым шрамом на лике. Молчун взял свою чашу и пересел за соседний пустующий стол, так, чтобы сидеть за спиной Скомороха.

— Полидорус, брат, у меня сегодня завелись монеты, и я угощаю, садись, вино уже на столе! Я приветствую славного воина, бесстрашного человека, побывавшего во многих сражениях и победившего всех своих врагов. За настоящего воина Полидоруса! — громко провозгласил Скоморох на греческом, поднимая чашу.

— Ты наивен, мой молодой весёлый друг, — промолвил после нескольких здравиц в свою честь довольный византиец, важно выпятив мощную грудь. — Для настоящего воина сражение никогда не заканчивается, оно только прерывается на время.

— Но сейчас нет войны, брат, и мы можем предаваться наслаждению.

— Скоро будет война, поверь мне, — уже изрядно захмелев, прошептал византиец. — Мы ходим в термы, если этим словом можно назвать глиняный сарай с бочками, только раз в седмицу…

А раньше мылись три раза…

— Причём тут термы? — искренне удивился Скоморох.

— Все остальные дни стратигос, у которого я служу, гоняет по степям этих вонючих варваров хазар, обучая их по-настоящему воевать, слушаться команд, выполнять перестроения в движении и прочее… Тебе, мелкому купцу, этого всё равно не понять, да оно тебе и не нужно…

— Так я даже не знаю, как натягивать лук, — согласно кивнул Скоморох, — мне важнее уметь торговать, чтобы потом повеселиться, выпить вина с настоящим воином.

— Ха-ха, натягивать лук! Все думают, что война есть махание мечом и метание копий. Как бы не так: война — это стратегия, всё должно быть заранее предусмотрено, продумано и рассчитано, это искусство, мой весёлый и щедрый друг!

— Шрам-то на челе и ланите изрядно потемнел, ещё немного — и доблестному воину одному трудно будет дойти домой, поможем, брат? — молвил по-вепсски Скоморох как бы про себя. Молчун, не оборачиваясь, в ответ ткнул его слегка локтем в спину.

— Вот потому-то я и служу у стратигоса, который в предстоящей войне хазар с северными скифами и есть почти самый главный человек! Ты не думай, — рёк византиец, пошатываясь и опираясь на плечо Скомороха по пути из харчевни, — я ведь не слуга какой, да он же со мной, со старым и опытным воином, всегда советуется, и только потом заносит всё на свой пергамент.

Когда до небольшого опрятного дома, где жил стратигос, оставалось уже немного, Полидорус остановился и поднёс перст к устам.

— Тс-с, — тут хазарские стражники следят, чтобы никто чужой не появлялся, поэтому я пойду дальше сам. — Он сделал с трудом несколько шагов и остановился.

— Послушай, Полидорус, — тихо предложил Скоморох, — а давай мы пройдём с тобой к жилищу не по улице, а так, чтоб никто не видел, иначе наговорят на тебя всякой ерунды.

— Ты, пожалуй, прав, весёлый купец, все так и пытаются всунуть свой нос в чужие дела да оклеветать старого воина, а что они знают о моих делах, что? — Они пошли вокруг через какие-то кусты и остатки полуразрушенного строения. Наконец пробрались к небольшой калитке в каменном заборе. Ещё раз, попрощавшись и приложив перст к устам в знак молчания, византиец, пошатываясь, скрылся за калиткой. Скоморох подождал, пока появится Молчун, что незаметно шёл за ними от самой харчевни.

— Он рёк, — шепотом стал пересказывать разговор Скоморох, — что война — дело решённое. Стратигос по шесть дней в седмицу хазарскую дружину обучает для сражения с северными скифами, так они нас называют.

— То, что со всех концов Хазарии воины под Итиль начинают подходить, мы и сами видим, — махнул шуйцей Молчун, — но когда они выступят и каким путём, вот что нам надобно!

— Так давай стратигоса, когда он завтра будет возвращаться из «терм», прихватим да поспрошаем с душой.

— Шум велик, а толку мало. Тихо надо деять и незаметно, — прошептал в ответ Молчун.

— Эй, кто там, выходи! — раздался повелительный окрик на хазарском. Изведыватели замерли, всматриваясь в темноту.

— Византиец не закрыл калитку, укроемся в его дворе, — прошептал Скоморох.

Всё-таки старая калитка предательски скрипнула, и тут же в доски воткнулась стрела, метко пущенная на звук. Три быстрые согбенные тени скользнули следом за изведывателями во двор, где на широком деревянном помосте лежал на спине, раскинув руки, слуга стратигоса. Хазарские стражники остановились, потом один бросился к телу.

— Живой, — с облегчением проговорил он.

— Да если этого пьяного грека кто-то зарежет, с нас могут живьём снять шкуру, — ответил ему другой, держа наизготовку лук.

— Я думаю, сюда всё-таки кто-то вошёл, мы же слышали, как скрипнула калитка, — вступил в разговор третий, — может, это воры, надо посмотреть в доме, давай разбудим его. — Старший наклонился над спящим и принялся его трясти, но Полидорус только пробормотал что-то и перевернулся на бок. Вдруг раздался гортанный крик, похожий на крик ночной птицы, и с росшего во дворике карагача что-то рухнуло прямо на голову лучнику, сбив его на выложенную камнем дорожку. Одновременно сзади другого воина возникла тень, он успел повернуться, держа в руке узкий и длинный кинжал, но тут же, захрипев, осел от мощного удара в челюсть, а второй удар в печень он получил, уже падая наземь. Кинжал зазвенел по камням, а старший из стражников, что будил грека, даже не успел толком распрямиться, когда метательный нож Молчуна вошел ему в шею. Снова наступила тишина, только молодая луна с удивлением глядела сверху, стараясь понять, что творят эти суетливые люди.

На рассвете выпитое вино попросилось наружу, тем более что к утру стало зябко, и старый воин, кряхтя, поднялся со своего ложа. Вытаращив глаза, он тут же снова закрыл их. Потряс тяжёлой головой и снова открыл очи, однако ничего не изменилось. На дорожке и у самого ложа валялись три мёртвых тела хазарских стражников. Кровь была повсюду. Тут же лежали окровавленный меч и кинжал, с которыми старый воин никогда не расставался. Растерянно обходя двор и дрожа всем сильным телом не то от холода, не то от страха за содеянное, несчастный Полидорус вдруг услышал какой-то шорох, и вслед за этим кто-то выполз на четвереньках из-за угла сарая. Человек сел и поднял руки, показывая свою безоружность. На его челе красовалась изрядная ссадина.

— Это же тот самый щедрый купец, который меня вчера угощал, — проговорил вслух потрясённый грек. — Что тут стряслось, друг? — дрожащим от волнения голосом спросил Полидорус.

— Ты, в самом деле, великий воин, я бы не справился и с одним, а ты разделался с тремя стражниками, как лев с жалкими псами, — отвечал купец.

— Скажи, как это случилось? Хотя какая разница, сегодня к обеду здесь будет повар, а к вечеру приезжает сам стратигос, всё пропало, я погиб! — Старый воин схватился за гудящую голову двумя руками. — Что я скажу ему и хазарской страже? Конец, мне конец! Как же это получилось?

— Это было жутко, Полидорус, ты был так разъярён, я испугался и забился в какую-то щель между очагом и сухими дровами. Ты рычал зверем, а твои меч и кинжал в свете луны блистали как молнии, кромсая хазар, словно туши скота на бойне. А когда ты разделался с варварами, то упал на ложе и заснул.

— За что я их убил?

— Они оскорбили тебя. Этим заносчивым шакалам досталось поделом, но если честно, то я и сам не помню причину, я ведь тоже был пьян. Но ты герой, и я должен помочь тебе.

— Мне уже ничем не помочь! — обречённо выдохнул византиец.

— Погоди, но ты воин, ты можешь уйти в поход, вчера ты говорил о какой-то там скорой войне, правда, не помню против кого.

— Поход в день святого Ильи, это через три седмицы… А у хазар смена караула сразу после восхода солнца…

— Если мы с тобой хорошенько спрячем тела хазар, никто ни о чём не узнает. А потом ты спокойно отправишься в свой поход. Надеюсь, он будет не близким?

— Мы пойдём по Танаису вверх, — задумчиво проговорил, держась за гудящую голову старый воин, — а потом на полуночь через землю скифов-вятичей.

— Ну, вот видишь, кто же там тебя достанет. Главное сейчас — успеть убрать трупы, — уже решительно произнёс купец.

— Но куда? — с проснувшейся робкой надеждой в голосе молвил Полидорус.

— Быстро вспоминай, есть у тебя где-то поблизости старые подвалы, колодцы, ямы или ещё что-то подобное?

— М-м, — растирая виски, с трудом вспоминал грек, — есть, там, — он махнул рукой в сторону заднего двора, — там развалины какого-то строения и старый заброшенный колодец, в нём нет воды, но он достаточно глубок.

— Тогда скорее, что же мы сидим! — крикнул малорослый купец, на ходу снимая с себя одежду. Они принялись почти бегом носить через узкую калитку тела изрубленных хазарских стражников и сбрасывать их в старый колодец. Туда же полетело их оружие, окровавленная одежда грека, все, чем было устлано ложе, и предметы, на которых была видна кровь.

Они носились как одержимые, забыв о головной боли.

— Теперь давай забросаем всё это обломками из развалин, скорее, — торопил старого воина купец. Когда всё было сделано, он окатил себя водой из медного круглого сосуда.

— Теперь уже можно не торопиться, до смены стражников мы успеем вымыть от крови камни, а мой торг всё равно пропал, сегодня я ничего уже не заработаю, — проворил он уже спокойно и несколько печально.

— Брат, ты спас меня, я скопил кое-какое золото и серебро, я заплачу!

Купец поглядел на него и радостно улыбнулся: — Купи мне раба, Полидорус!

Голубые очи чернявого мальца глядели недоверчиво на новых хозяев. Когда же с него сняли ошейник раба, то он немного растерянно молвил вятской скороговоркой:

— А коли сбегу-то?

— Дело твоё, — равнодушно молвил Скоморох, — только прежде оглядись, может, чему полезному научишься, мы-то, охоронцы, многое умеем, что для настоящего беглеца надобно. Путь по звёздам и солнцу сыскать, под водою плавать и даже хорониться в воде, так чтоб враг не заметил, из лука стрелять, любым клинком орудовать, да много чего, — неторопливо продолжал изведыватель. — Отныне ты сам себе хозяин. — Скоморох взял со стола нож и, неожиданно обернувшись, метнул его в столб, что подпирал потолок мазанки. Очи недавнего раба вмиг засияли.

— А он тоже так могёт? — восторженно спросил вятич-булгарин, кивнув на Молчуна.

— Он-то ещё лепше меня с клинками управляется, — усмехнулся довольный Скоморох. Теперь он видел, что малец никуда не сбежит, детское сердечко сироты потянулось к двум охоронцам. Теперь главным было сие хрупкое доверие укрепить.

— Моя мать из вятичей. Была в полон хазарами взята, и купил её в Булгар-граде молодой булгарский земледелец. Полюбил он свою рабыню крепко, и стала она его женой. Это мои родители. Отец назвал меня Еркинбеем, а мать Ерошкой. У нас была земля и стада коров, лошадей и баранов, я на лошади раньше ездить научился, чем ходить, а ещё рожь сеяли и заморским купцам продавали. Добре жили, — глядя очами в прошлое, печально молвил отрок.

— А в невольники-то как угодил? — спросил Молчун.

— Когда стали насильно в магометанство гнать, отец отказался веру предков предать, за то его баилы и убили, хозяйство разграбили, мать тоже погибла, — тяжко вздохнул малец, — а я в отроках оказался в Итиле.

— Видал, брат Молчун, не только словен северных да русов, у Варяжского моря живущих, в чужую веру гонят. Но мы тому не поддадимся, так, брат Еркинбей-Ероха? — И Скоморох ласково потрепал волосы мальца.