Прочитайте онлайн Рюрик. Полёт сокола | Глава 1 Битва Тора

Читать книгу Рюрик. Полёт сокола
4412+693
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 1

Битва Тора

864 г. Стычка в Бел-озере, гибель Синеуса. Старый Уго доносит Олафу, что младший брат Ререга мёртв. «Мы, свободные люди фиордов, рождаемся, чтобы повелевать другими». Выступление Гуннтора в поход. По реке Сясь. Разбой на порогах. Посланник от боярина Гореваты. Месть мечника Хабука.

Торговый град Бел-озеро, что стоит на одноимённом полуночном озере, как и Ладога, находится на важном торговом пути. Из далёкой Асии купцы идут через море Хвалисское, Хазарию и Булгарию, через земли словенские прямо к загадочным полночным народам, охраняемым студёными морозами да свирепыми зимними вьюгами. Только отважные искатели диковинных товаров осмеливаются дойти сюда, а уж пройти далее в самую сказочную полночную Биармию и вовсе решаются самые отчаянные из тех купцов. И из далёких стран на самом краю земли, куда усталое солнце уходит спать после дневного пути, где обитают воинственные, не ведающие страха варяжские и нурманские народы, оттуда их купцы идут из своего Варяжского моря через озеро Нево. А из него либо по Свири, где вёрст за десять до впадения в Онежское озеро поворачивают в свирский приток Оять, что по-вепсски означает просто «ручей». С Ояти они попадают на Суду, а из другого притока Паши на Колпь и оттуда по Шексне на Волгу. Из Нево можно пройти и по реке Сясь на Чагоду и Мологу; оттуда опять же по Шексне на Волгу.

Онежское и Белое озеро соединяют волоки из впадающей в Онегу Вытегры до впадающей в Бел-озеро Ковжи. На южном берегу Бел-озера в месте впадения в него реки Шексны и был срублен град. Потому, едва вскроются полночные озёра да реки, начинается в Бел-озере великий и выгодный торг. Окрестные племена вепсов, корелов, мери, заволочской чуди привозят на торжище великолепные северные меха, коим нет равных по густоте и красоте «перелива», рыбий зуб с вырезанными узорами, а ещё каменья самоцветные да золото, коим, как гласят досужие купеческие байки, устлано дно сказочной реки, именуемой Полночной Двиной. Глазчатые бусы из Ладоги, варяжские мечи, застёжки, пояса, замки, огнива, фризские гребни, византийские стеклянные браслеты и амфоры, грецкие орехи, булгарские чаши, поморский янтарь, — чего только не встретишь на Белозерском торжище!

Нынче, с приходом молодого варяжского князя Синеуса, град Бел-озеро преображался. Строились новые склады для товара, настилались бревенчатые мостовые, укреплялся крепостной вал. Был подновлён и достроен бывший посадский терем, превратившись в княжеский. К нему прирубили на высоком каменном подклетье великую гридницу, чтоб собирать тут лепших дружинников, волхвов, купцов да бояр на совет княжеский, и поставили домы для доброй варяжской охраны. Понастроили много новых причалов, потому как каждая купеческая ладья несёт пополнение в городскую казну.

Вот ещё один из многочисленных гостей — юркий нурманский шнеккар — одолел долгий и трудный путь из своей далёкой Скандинавии и причалил к пристани Бел-озера.

— Мне нравится ваш град, тут хороший торг. Хочу привезти сразу несколько больших кнорров своих товаров, — говорил старый нурманский купец с седеющей бородой толмачу из местных, — только мне нужно найти хороший склад. — И он выразительно подбросил в руке монету.

— Это не трудно, я знаю несколько сухих и не старых помещений, — отвечал толмач.

Старый викинг придирчиво осмотрел все предложенные сараи, наконец выбрал два из них. В тот же вечер ударили по рукам, и на следующий день товар с нурманской лодьи перекочевал в склады.

— Мы завтра уходим, я тороплюсь, чтобы скорее привезти побольше товара, — довольно улыбаясь, говорил старый купец, прощаясь с толмачом.

На шнеккаре стали готовиться к отплытию. В это время к причалу подошла одна из местных плоскодонок, в которой сидели шестеро нурманских гребцов и три раба. Под окрики старшего рабы стали выгружать товары и носить их на торжище, несколько прохожих столпились вокруг, разглядывая и прицениваясь к новому товару. Один из гребцов старого купца, держа в руках запечатанный кувшин, сошёл со шнеккара на берег и пошёл в сторону торжища. Там он остановился около только что прибывших земляков, поговорил с ними и, передав кувшин, быстро проследовал в сторону складов.

Вскоре в ту же сторону прошёл и старый купец в добротной одежде с опушкой из соболя. Открыв тяжёлый замок одного из складов, он скрылся внутри. А ещё через короткое время из склада вышел старый согбенный рыбак в ветхой, пропахшей рыбой одежде и надвинутой на глаза засаленной войлочной шапке. Нетвёрдой походкой он поплёлся к торжищу, неся с собой смесь из запахов тины, рыбьего жира и сырой рыбы. Он чуть замедлил шаг возле шестёрки крепких нурманов, что сегодня пришли на плоскодонке и готовились к торгу, покрикивая на нерасторопных рабов и с удовольствием отпивая по очереди из кувшина. Проходя за спиной раба, несшего тяжёлый куль, «рыбак» лишь мимолётно коснулся его краем своего истрёпанного старого плаща из рыбьей кожи и пошёл дальше. Раб издал какой-то непонятный звук, зашатался, уронил куль на добротно одетого местного купца, что приценивался к товару, а потом с удивлённым ликом стал оседать на землю, ухватившись за одежду купца.

— Что ты делаешь с моим рабом, не трогай его, отпусти! — завопил один из нурман на своём языке.

— Да не трогаю я твоего раба, на что он мне? — ответил по-словенски купец, немного понимавший нурманскую речь. Нурманы крикнули двум другим рабам, и те быстро подхватили упавшего собрата.

— Да ты убил его! — вскричал старший из викингов. Взъярившись, он схватил за грудки местного купца и тряхнул так, что у того слетела шапка. Купец тоже разгневался и с силой оттолкнул от себя викинга, тот, споткнувшись, рухнул на груду сложенного товара. Вокруг закричали, кто-то кликнул стражу. Викинги схватились за мечи, крича и сверкая очами. Ещё один из них, не успев выхватить клинок, упал от удара в скулу крепкого словена или вепса. Подоспела городская стража и стала разнимать дерущихся белозерцев и нурман. В это время шнеккар старого купца уже отошёл от пристани, видимо, отплывавшие нисколько не интересовались драчкой на торжище между их земляками и местными.

Ближе к полудню на свежесрубленное, ещё пахнущее сосновым духом резное крыльцо терема легко вбежал начальник городской стражи и, справившись у охоронца, где князь, пошёл в указанную им светлицу.

— Княже, на торжище нурманские купцы повздорили с местными, вроде кто-то раба ихнего убил. Ну, нурманы, знамо дело, за мечи сразу схватились, городская охрана их развела. Да викинги, они же пузырятся, что твоя медовуха, княжеского суда требуют, ярятся! — доложил начальник городской стражи.

— Много ли тех нурманов? — спросил Синеус.

— Да нет, княже, человек шесть, не считая рабов.

Десяток дружинников сопровождали князя к торжищу. По новой деревянной мостовой дробно застучали конские копыта. Когда уже подъезжали к торжищу, из-за угла какого-то склада выкатился воз с нерасторопным возницей, который вконец растерялся, увидев всадников. Он попытался придержать лошадь, но как-то неуклюже, и гружёный воз выкатился на самую середину мощёной брёвнами улицы, преградив проезд князю и его воинам. Рассерженный десятник заорал на непутёвого возницу и замахнулся на него плетью, конники стали объезжать неожиданную преграду. И в этот самый миг князь охнул и запрокинулся назад: стрела с характерным звуком вонзилась ему прямо в ямку под кадыком на открытой шее.

* * * Княжеский терем Рарога в Ладоге

Ольг шёл к Рарогу с самой дурной вестью.

— Княже, — молвил, входя в гридницу, воевода, — в Бел-озере беда стряслась!

— Что-то со Синеусом? — поднимаясь навстречу, тревожно спросил Рарог, которому уже два дня было весьма беспокойно на душе.

— Погиб твой младший брат, княже, — с трудом выговорил кельт.

Князь сжал зубы так, что побелели скулы.

— Как случилось? — глухо выдавил он.

— В Бел-озере произошла стычка с нурманами, вроде бы кто-то из наших убил их раба, нурманы потребовали княжеского суда. И когда князь с малой дружиной направился к торжищу, его поразили стрелой. Завязалась схватка, нурманов, конечно, побили, но рана Синеуса оказалась смертельной, — сиплым голосом молвил Ольг.

— Как мыслишь, сие случайность или..? — князь вперил в него свои синие, подёрнувшиеся пеленой от внутренней боли очи.

— Обо всём разузнаю, обещаю тебе, Рарог!

— Как же так, брат Ольг? Ведь совсем недавно Трувора не стало, от хвори неведомой помер, а теперь и Синеус, самый младший… Как матери о том сообщить, рука не поднимется написать ей такую весть… Всё сердился на меня, что в Вагрии его в охрану ставил, берёг, младший ведь… — Рарог сел за дубовый стол и обхватил голову руками, покачиваясь из стороны в сторону. Пред ним вставали картины детства и юности: снова несут его сильные руки воинов средь огня и треска разбиваемого камнемётными машинами Гам-града; снова он стоит испуганный на стене родного града Рарога и со страхом глядит на многие костры большого воинства Людовика; а вот он в кольчуге под алым стягом с белым соколом перед началом похода на нурманов; или в лодьях, причаливающих к Ладоге. И всюду рядом были его младшие братья: басовитый основательный Трувор и тонкий задумчивый Синеус. Князь тяжело выдохнул: — Всё, теперь я один остался, как дед Гостомысл, у которого было четверо сыновей, и все голову сложили раньше…

— Ты неправ княже, — угрюмо возразил Ольг. — Горе великое приспело, братья погибли, то верно, неизбывное горе, но не один ты нынче. С тобой побратимы-рарожичи, верные и преданные до последнего часа, дружина наша славная, что за тебя и всю Русь костьми готова полечь. Врагов, их не счесть ни тут, ни в чужих странах, но какой воин без врагов и какое большое и важное дело легко делается? Не гневи богов наших и не реки, что один остался! — с некоторой обидой в голосе веско закончил кельт.

— Прости, брат, Ольг, от печали душевной те слова я рёк, от горя по братьям погибшим. Не уберёг я их, и как старший, первым за их смерть ответ перед богами и матерью несу…

— Княже, я тоже свою вину чую за гибель братьев твоих, знать, плохо службу изведывательскую правлю, — с горечью признался Ольг. — А виновных я найду, хоть на дне морском, а достану! Честью своей клянусь!

* * * Фиорд скандинавского конунга Олафа Жестокого

Шнеккар уже заходил в родной фиорд, и старый Уго нетерпеливо поглядывал на приближающийся берег. Сколько раз он уходил и сколько раз возвращался к этой изъеденной морской водой пристани. Холодная волна привычно покачивала наполовину загруженный корабль, по-особому пронизывающий весенний ветер нет-нет да коварно швырял в морщинистое чело старого викинга солёную пригоршню холодных брызг. Сколько раз Великий Один хранил его в опасных походах. На своём веку старый мореход проводил в Вальгаллу многих, не всегда из похода возвращаются с удачей. А сегодня душа Уго пела: он исполнил всё, как задумал, и победил, даже не обнажив меча. Погибли шесть воинов, но сделанное ими стоит сотни жизней!

Едва шнек закачался у пристани, Уго заспешил по знакомому до последней щербинки настилу к большому дому Олафа.

— Я только вернулся из Бел-озера, младший брат конунга Ререга мёртв! — доложил он прямо с порога, едва слуга проводил его в помещение. — Мы сделали всё, как надо. Всё выглядело, как обычная воинская стычка. Перед делом я дал моим воинам питьё из грибов, это лишило их страха, они стали берсерками, сражались, как тигры, и ушли в Вальгаллу, отправив на тот свет немало храбрых ререгов. Их смерть была угодной Тору, конунг!

— Благодарю, Уго! Ты получишь достойную награду. Ну, ступай, потискай свою жену! Гуннтор, иди сюда! — кликнул Олаф, когда старый моряк ушёл. Когда высокий и крепкий сын пришёл на зов, хмуря брови, как это всегда делает отец, у старого конунга приятно потеплело в груди: хорошего воина он воспитал себе на смену. Это была не пустая родительская похвальба, Гуннтор и в самом деле великолепно владел мечом, и уже не один десяток голов пал от его точных быстрых ударов. Но Жестокий ничем не выдал своей радости.

Перед внутренним взором Олафа возникла картина детства его сыновей, когда он, вернувшись с охоты, выпустил из полотняного мешка перепуганного косулёнка.

— Это вам, — как всегда кратко бросил он сыновьям. Старший тут же схватил косулёнка и хотел выскочить с ним из дома, но Гуннтор вцепился в его рукав пальцами, как клещами. Старший почти на два года брат начал тянуть за собой младшего и почти вырвался у двери из его цепких рук. Гуннтор и в самом деле отпустил одну руку, но тут же со всего маху ударил старшего брата в нос. Тот завизжал от боли и ещё больше от страха, когда по его ладоням, прикрывшим лицо, побежала тёплая струйка крови. Мать было рванулась разнять драчунов, но Олаф грозным окриком остановил её. Гуннтор тем временем схватил косулёнка и вихрем помчался к сараям, чтобы в укромном месте в одиночку насладиться привычным развлечением — разделыванием живого существа. Между тем Олаф подошёл к плачущему старшему сыну и отвесил ему тяжёлый подзатыльник за слабость и слёзы, которых не должен знать настоящий викинг. Потом сказал, глядя ему прямо в глаза, так, как когда-то ему самому говорил отец:

— Запомни, сын, и передай своему сыну, чтобы он сказал то же своему: мы, викинги, свободные люди фиордов, рождаемся, чтобы повелевать другими! Остальные народы существуют только для того, чтобы повиноваться нам. Тот, кто не может принести тебе пользу, должен умереть. Чем больше ты будешь убивать, тем больше тебя будут уважать и бояться, потому что власть покоится на силе. Запомни, кто силён — тот господин, кто слаб — раб или покойник. Ты должен быть только господином, если нет, то лучше умереть!

Видимо, эта слабинка и стоила ему жизни. Старший сын погиб, не достигнув совершеннолетия.

Олаф вернулся к действительности, взглянул на Гуннтора и сказал:

— Я хочу поручить тебе очень важное дело, настолько важное, что никому другому я его доверить не могу. — Конунг ещё раз внимательно посмотрел на сына, как бы в последний раз оценивая, справится ли он.

— Я исполню всё, как ты скажешь, отец! — склонив голову, ответил польщенный таким доверием Гуннтор. — Говори, что я должен сделать.

— Об этом чуть позже. — Олаф задумался, прохаживаясь туда-сюда, как он делал всегда, чтобы собраться с мыслями. — Нас ограбили, сын! — Увидев удивленный лик Гуннтора, добавил: — Да, ограбили, залезли в наши сундуки и очистили, оставив жалкие крохи.

— Нам с Лодинбьёрном тогда просто не повезло, — пожал плечами Гуннтор, — но волей Одина мы остались живы…

— Я не о том, сын. Это случилось не сегодня и не вчера. Проклятые веринги ограбили нас гораздо раньше! Вначале они отобрали у нас наше море, в котором мы всегда были безраздельными властителями. Теперь оно даже называется их именем, а наше господство на нём ушло в прошлое и осталось разве что в наших сагах. И мы, кажется, уже смирились с этим, и даже если хотим пойти в поход за добычей в Грецию, Италию, Кордовский Эмират или ещё куда, то вынуждены договариваться или идти вместе с ними… — Старый конунг тяжко вздохнул. — Но два года назад случилось то, чего мы не должны простить, потому как если мы им и это спустим, то наше могущество истает окончательно, как лёд по весне.

— Что ты имеешь в виду, отец?

— Альдога, озёра Нево, Чудское, Онежское, Бел-озеро и земли живущих там народов — исконно наши охотничьи угодья. В сезон охоты мы приходили туда и брали то, что принадлежит нам по праву сильных, — шкуры, железо, рабов и прочее. А теперь ненасытные ререги прибрали все эти угодья к своим загребущим рукам. Их конунг Рерик то ли купил, то ли силой захватил княжескую власть в Хольмгарде и провозгласил себя единственным владетелем всех этих богатых земель! — Разгневанный Олаф Жестокий быстрее заходил по дому, от широких деревянных настилов для сна до очага и обратно. — Скажи, сын, разве это не грабёж, разве не бесстыдное коварство и безмерная жадность? Мы ютимся в скалистых фиордах, всякий раз рискуя жизнью ради добычи и пропитания наших семей, а ненасытный конунг Ререк жирует там, где всё само идёт в руки!

Наступило тяжкое молчание.

— Но что мы можем сделать, отец, — ведь собрать вместе всех конунгов не то что Скандинавии, но даже нашей Норвегии, невозможно, ты же пытался, но каждый тянет только в свою сторону. Каждый хочет быть самым главным. Несколько вожаков могут на короткое время объединиться для похода, а потом по дороге домой в удобный момент прикончить союзника и забрать его долю добычи. Всё бесполезно, отец, никто не пойдёт с тобой против верингов, — опустил глаза Гуннтор.

— А я никого и не собираюсь приглашать. Я придумал свой план, и мы сами, почти сами, — дополнил конунг, — можем его осуществить. Ты знаешь, сын, почему я назвал тебя «Битва Тора»? — Олаф выдержал паузу. — Потому что никто не может устоять против его могущественных ударов. Я хотел, чтобы часть божьего могущества Тора проявилась в тебе. Ты будешь конунгом в новом походе! Старого Лодинбьёрна назначаю твоим советником, прислушивайся к нему, но не повторяй его глупостей, решай всегда сам, помни, что за поход отвечаешь ты! — Про себя Олаф вновь усмехнулся наивности Медведя: «сможешь построить не один кнорр», да если я сделаю то, что задумал, то без всякого труда смогу позволить себе не один десяток драккаров и шнеккаров, глупый Косматый Медведь!

— А ты, отец, разве не пойдёшь с нами? — спросил Гуннтор.

— Нет, у меня другие дела, но успех их будет зависеть от успеха вашего похода. Слушай внимательно, что ты должен сделать! — И он изложил сыну свой план. — Запомни, Гуннтор, если ты сделаешь всё, как я сказал, то большинство конунгов Скандинавии будут зависеть от нас и приходить к нам с дарами. Иди, сын, готовь драккары и людей, и прославь своё имя «Битва Тора», как это было до сих пор! — торжественно закончил Олаф свою речь.

— Отец, — радостно сверкнув очами от предвкушения нового необычайно дерзкого приключения, ответил молодой конунг, — с помощью Тора я сделаю всё, не сомневайся!

— Можешь взять с собой Ас-скальда, он, как никто, умеет в трудный час поднять дух воинов, — молвил Олаф. — И ещё, — добавил он, — старый Уго пойдёт на твоём драккаре. Он будет надёжным проводником.

— Эй, воины, пора уже приниматься за еду, а вы всё не наговоритесь! — выглянула из двери большого дома жена конунга. — Я сегодня приказала рабам зарезать молодого кабана, чтобы порадовать вас доброй домашней едой, а вы всё со своими делами, мало, что не вижу вас месяцами, когда вы в походах…

— Ладно, хватит скрипеть, как старая мачта под ветром, — осадил жену конунг, — мы в самом деле проголодались как океанские акулы и готовы съесть быка, а не то что молодого кабана.

— Мясо почти остыло, — продолжала ворчать хозяйка, когда мужчины уселись на лавку за большой стол с другой стороны длинного очага. — Вы, я вижу, опять в поход собрались, только что-то никак не привезёте обещанных рабов. Стадо свиней выросло, а часть рабов не пережила зиму, да и на поле тоже их не хватает. Я же тебе в прошлый раз об этом говорила, Олаф! — Ставя на стол полные дымящегося мяса каменные и деревянные миски, не переставала трещать своё жена конунга. На ней была надета плиссированная льняная рубаха с завязками у горла и на концах рукавов, сверху — зелёный сарафан, лямки которого спереди пристёгивались большими выпуклыми брошками, служившими и украшением, и показателем статуса хозяйки, и к ним же на цепочках и ремешках были подвешены различные ключи от дверей и сундуков, а также игольник, гребень, маленький нож и оселок, ножницы, — всё, что должно быть у каждой женщины «на подхвате». От одной броши к другой тянулась нитка янтарных бус. Связанные в пучок волосы на время работы были покрыты косынкой. На ногах мягкие туфли из козьей кожи.

— Помолчи, Гирдис, я всегда говорил, что тебя неправильно назвали, ты не «Богиня копья», а само копьё на языке какой-то очень болтливой богини. Я лучше знаю, что нужнее в хозяйстве!

— Знаешь? Да ты в своих походах всё время, а хозяйство, кроме меня, никому и не нужно. Посмотри, наш сын уже взрослый, ему давно пора жениться. Когда по осени мы с тобой плавали в Бирку, я там даже невесту ему приглядела, помнишь — рыженькая, ей уже тринадцать исполнилось, дочь того ярла, что торговал поблизости, я с матерью её поговорила. У них овец много, шерсть прядут, и дочка прясть и ткать умеет, мне такая помощница нужна. Тощенькая, правда, да ничего, откормим…

— Когда ты успела, я даже не заметил этого, — удивился конунг, а Гуннтор только усмехнулся, обрабатывая молодыми зубами кости почти дочиста.

— Это потому, что в голове у тебя одни походы да битвы, от которых в последнее время не очень много толку.

— Да замолчи ты наконец, от твоей болтовни и у голодного волка пропадёт аппетит! — грохнув кулаком по толстенной столешнице, рявкнул разозлившийся Олаф. Гирдис обижено замолчала, поджав в возмущении губы. Но благословенное молчание было недолгим, ей всё равно нужно было высказать всё, что она заранее наметила, и Олаф это тоже знал, потому с удовольствием уплетал мясо, запивая ячменным элем, наслаждаясь короткими мгновениями тишины.

— Да, наш дом большой, — медленно, как будто про себя, ни к кому не обращаясь, опять негромко начала Гридис, — но и народу тут полно — родственники, слуги. А привезём невесту для Гуннтора, они будут ютиться в закутке? Это не дело, Олаф, — продолжила она миролюбиво. — Гуннтору нужен свой дом, такой же большой и добротный, как наш, а ты об этом даже не думаешь, — она бросила на мужа просительно-укоризненный взгляд.

— Глупая женщина, ты всю свою жизнь прожила в этом фиорде и не видела настоящих домов. Да ты знаешь, что в таких домах, как наш, в Гардарике содержат коров и лошадей? Там у их конунгов дома во много ярусов с резным крыльцом, галереями, светёлками да горницами, ты даже слов таких не слыхала. Да что конунги, там даже люди, что работают на земле и не имеют рабов, и те живут в лучших домах, чем мы! — уже не так зло, больше с горькой досадой в голосе отвечал супруге Олаф Жестокий. — Мы с Гуннтором для того идём в поход, чтобы и у нас было вдоволь земли, красивый многоярусный резной дом, достаточно крепких и способных рабов и полные сундуки дорогих тканей и золотых украшений! Ты ведь любишь украшения, а, Гридис? Я привезу их тебе, клянусь молотом Тора!

* * * Поход Гуннтора в Ладогу

— Подходим к Лисьему острову, конунг, — Уго кивнул на приближающийся клин суши. — Нам нужно держаться правее, поближе к острову, там самое глубокое место для прохода наших судов.

— А слева мель?

— Раньше была просто мель, однако новый конунг словен повелел вбить от острова до берега два ряда деревянных свай, теперь там не пройдёт и плоскодонка, не то что наши драккары.

— Скажи, Уго, а много ли воинов оставлено здесь, чтобы собирать дань?

— Десятка полтора наберётся, живут в бревенчатом доме, укреплений нет. Уж не собираешься ли ты, Гуннтор, взять этот пост вместе с его товарами и деньгами? Нам нельзя поднимать шума…

— Я не так глуп, Уго, мы сделаем это при возвращении… — ухмыльнулся молодой конунг. И тут же подумал про себя, что если всё получится, как задумал отец, то возвращаться они будут не скоро. Такой случай боги даруют раз в жизни!

— Кто такие, откуда, куда и что везёте? — привычно спросили словенские сборщики проходной дани, причалив к драккару на небольшой лодчонке.

— Конунг Гуннтор из норвежской земли, одним шнеккаром и двумя драккарами иду в Биармию, буду покупать меха. Поэтому груза почти нет, так, понемногу мелочи всякой для охотников, — ответил Гуннтор, внимательно оглядывая остров.

Караван Гуннтора вошёл в Нево. Мимо проплывали такие памятные для старого Лодинбьёрна берега.

— Устье реки Волхов. Ты помнишь, Фрей, — кивнул ярл своему неизменному кормчему, — град Альдогу, где четыре года тому назад я взял на борт молодых словен…

— Которые потом отказались повиноваться тебе на твоём же драккаре, — не преминул подцепить ярла жилистый кормчий. — Я слышал, то самое предместье Альдоги, где лежат наши воины, разорил потом ярл Финнбьёрн из Свейланда?

— Да, это так. Но именно в тот час там неведомым образом оказался Рерик, он, словно волк, пошёл по его следу и сжёг в фиорде ярла всё, а самого Финнбьёрна опозорил, отдав, как утверждает молва, на растерзание рабам.

— А у нас люди Ререга прошлым летом забрали кнорр и всю добычу, — напомнил о больном Фрей.

— Вот и пришёл час поквитаться! — зло потряс рукой ярл. — Я должен выкупить моего «Медведя» у Олафа! — он с силой стукнул кулачищем по мачте.

— Совсем недавно здесь было весело! — сказал кормщик шнеккара молодому Гуннтору. — Многие ярлы и конунги брали по рекам, что стекают в Нево, богатую добычу. Теперь здесь тихо, и не наши ярлы берут дань с живущих по берегам народов, а, наоборот, сами платят пошлины за провоз товаров в Булгарию, Хазарию или Киев.

— Ну и пусть платят, — хмыкнул неопределённо Гуннтор. — Ты смотри, как нам лучше выйти к этой, как её, реке…

— Сясь, — подсказал кормщик, — она следующая за Волховом, милях в двадцати, как раз до темноты успеваем.

При входе в устье реки, в том месте, где протока была поуже и глубже, тоже стоял пост.

— Именем князя новгородского Рарога, кто такие, куда идёте и с чем? — строго спросили с деревянной пристани.

— Конунг Гуннтор из норвежской земли, одним шнеккаром и двумя драккарами, в Биармию иду за мехами. Груза почти нет, только запасы в дорогу и мелочь всякая для охотников, — снова повторил конунг заготовленные слова.

— Видать, в самом деле пустыми идут, — молвил один из служителей другому, — корабли-то в воде неглубоко сидят.

— Хорошо, пойду за проход возьму, и только, — он сел в небольшую лодчонку и, проплыв немного, причалил к шнеккару конунга.

Когда плата с трёх нурманских судов была получена, служитель снова сел в свою лодчонку и крикнул тем, что были на пристани:

— Порядок, открывай!

Плавучие ворота в виде двух широких плоскодонных лодий стали расходиться, освобождая проход для кораблей Гуннтора.

Едва караван прошёл таможенный пост, как с росшего поодаль дерева тихо спустился человек. Оглянувшись вокруг, он исчез в зарослях, а ещё через некоторое время по тропе застучали конские копыта, удаляясь в сторону Ладоги.

Три корабля викингов прошли ещё некоторое время по реке, ища удобное место для причала. Едва стали на якорь, наступила ночь. Та самая светлая северная ночь, похожая на затянувшийся поздний вечер, который медленно сменяется таким же серо-белесым утром. Едва поднялось солнце, две тройки викингов-изведывателей растворились в утреннем тумане. Трое отправились вверх по течению реки, и трое углубились прочь от берега. Когда к обеду они вернулись, Лодинбьёрн с Гуннтором внимательно выслушали их. Глаза Косматого Медведя загорелись азартом.

— Конунг, я же говорил, нам даже нет нужды идти по реке далеко вверх! Чуть дальше, у порогов, несколько селений, где полно товара, зачем далеко идти? Мы перейдём к самим порогам и станем, как бы готовясь их преодолевать, а потом — раз! — накроем эти небольшие селения, как кур на насесте в вечернее время! — Ярл тряс своей огромной по-медвежьи лохматой головой, стараясь убедить молодого конунга, который почему-то молчал, как будто богатая добыча, что сама просилась в руки, его не очень интересовала. От этого Лодинбьёрн распалялся ещё более, он даже повернулся к Ас-скальду, ища поддержки. — Скальд, скажи ты конунгу, ты же слышал, прямо у берега склады, полные разных товаров, которые ждут погрузки на корабли. А в домах этих рыбаков-вепсов бочки с икрой и вяленой рыбой без костей! У местных охотников полно пушнины, которая у купцов византийских и азиатских что золото ценится. Я уже не говорю о камнях и украшениях, Ас-скальд, ну, скажи ему! — почти взмолился ярл.

— Мы пришли сюда, чтобы выполнить одно очень серьёзное дело. Пожалуй, пришло время рассказать вам о нём, — важно сказал Гуннтор. И, поманив ближе Ас-скальда, Лоднибьёрна и старшего третьего драккара Хродгайра, вполголоса поведал им об истинной цели похода.

— Конунг! — встал со своего места Ас-скальд. — Мы непременно должны сделать то, зачем нас послал величайший из всех хёвдингов, которых я знал, Олаф Жестокий, и мы это сделаем! Но если, походя, мы прихватим добычу, не тратя на это особых усилий, то Олаф нас не осудит, а, напротив, похвалит! — мягко излагал певец, зорко наблюдая, как его слова сказываются на выражении лика Гуннтора. — Тем более что перед настоящим делом, а Жестокий поручил нам важнейшее дело, необходим разгон, разогрев мышц и остроты мысли, чтобы наша способность убивать была наибольшей и неотразимой! Сейчас даже не о добыче речь, а о том, чтобы наши воины ощутили своё могущество. Когда мы должны приступить к делу, конунг?

— Мы дождёмся человека, который проведёт нас в нужное место, — чуть поколебавшись, ответил молодой конунг, которому и самому очень хотелось по веками въевшейся привычке викингов пограбить беззащитных рыбаков и охотников.

— Когда должен прийти этот человек и как мы его узнаем? — снова спросил певец.

— Думаю, завтра-послезавтра, — ответил Гуннтор, который уже сообразил, к чему клонит Ас-скальд. — А узнает этого человека старый Уго, они встречались раньше.

— Конунг! — прогудел Медведь. — Клянусь, мы не задержимся ни на мгновение! Предлагаю сегодня же перейти к началу порогов, всё хорошенько рассмотреть, распределить, кому что брать, и завтра поутру устроить хорошую резню! Живых брать не будем, только товар, а тех, кого не предупредят их боги, будем тихо укладывать в лесу. Как только появится нужный человек, мы сразу же идём выполнять приказ Олафа. Какая разница, будем ли мы просто ждать или немного разомнёмся?

— Думаю, второе полезнее будет, — как бы сам себе проговорил Ас-скальд. — Да и мёртвые всегда молчаливее живых, уж они-то никому не проболтаются о нашем пребывании здесь… Всё равно скоро всё здесь будет наше!

Молодой конунг встал и, безотчётно копируя отца, прошёлся несколько раз туда-сюда по берегу. Потом повернулся к своим горящим от нетерпения викингам и коротко молвил:

— Хорошо! Мы начнём завоевание Альдоги отсюда!

…Молодой мечник из вепсского селения у порогов на реке Сясь, что по-вепсски значило «комариная», возвращался после неудачной охоты. Хоть и молод Хабук, но с Мечижандом — «хозяином леса» — был в добрых отношениях, и охота его почти всегда бывала доброй, как и полагается носителю имени Хабук, то есть Ястреб. Только последние три дня, проведённые в лесу, оказались почему-то неудачными с самого начала. В первый день обошёл ловушки. Они, на удивление, такого давно не случалось, либо пусты, либо дичь, попавшая в них, попорчена или вовсе съедена хищниками. Вчера едва не попал под страшный удар лосиного копыта при неудачной охоте на сохатого. Когда же и сегодня с самого утра охота не заладилась, он вспомнил наставление старого охотника Кайбала, который часто говорил: «Всё, что происходит в лесу, плохое или хорошее — это знак, который даёт тебе Мечижанд или его жена Мечиэмаг. Умей понимать эти знаки, не будь к ним слеп и глух, и тогда у тебя всё будет хорошо». Хабук, как ни силился, не мог уразуметь, что же хотят ему поведать лесные хозяева, и поэтому решил вернуться и спросить об этом кого-то из стариков, пока не случилось беды.

До посёлка оставалось с полчаса ходу, когда охотник ощутил что-то неладное. Птицы, что обычно в это время устраивали шумные разговоры, почему-то затаились, но зато во́роны галдели во всю глотку.

— Кройкойд, вороны, — сказал сам себе Хабук, — откуда они взялись, их никогда не было так много? — Он тут же вспомнил наставление стариков: крики воронов — знак о приближении жестоких норманнов на их больших страшных лодках. Кто чутко слушал духов, тот оставался жив, вовремя скрывшись в лесной чаще. Хабук прислушался, и холодный пот выступил на спине. — В селении не слышно лая собак! — пробормотал он. — Совсем, ни единой! — В ногах мечника появилась противная дрожь. Он присел на поваленное дерево и задумался. Потом встал и сам, будто превратившись в бестелесного духа, неслышно заскользил через лесные заросли, обходя невидимое отсюда селение справа. Наконец впереди сквозь кусты и деревья блеснула голубая полоска воды. Хабук так же неслышно двинулся туда, где на самом краю селения стояла избушка рыбака-каланика, в которой жила она, Чираита, самая лучшая на свете девушка, которую он должен взять в жёны этой осенью. Ещё немного — и лес кончится, уже видна её избушка сквозь редкие ветви… Хабук приник к земле, чтобы, прячась за кустами и камнями, приблизиться к жилищу и… вскрикнул от ужаса! Буквально в двух шагах от него, в небольшом углублении лежала… она! Разорванная одежда, истерзанное тело любимой, кровавая пена на губах и синяя полоса на шее рассказали молодому следопыту всё, что тут произошло совсем недавно. Он не выдержал и завыл, зарычал, как раненый зверь, касаясь дрожащими пальцами недвижного дорогого тела. Три викинга, что разбирали вынесенный из жилища скарб, настороженно подняли головы и, не сговариваясь, двинулись в его сторону. Мечнику было всё равно, он не думал о том, что каждый из этих опытных воинов легко справится с ним даже в одиночку. Он готов был убивать их не только своим охотничьим ножом, но и грызть зубами, рвать на части, как это делают дикие звери. Четвёртый вышедший из-за угла избушки властно крикнул что-то, и воины, на всякий случай выпустив в сторону леса две стрелы, повернули обратно.

— Эй вы, бездельники, куда собрались, никак по грибы, идиоты?! — властно гаркнул на своих викингов Гуннтор.

— Конунг, там, кажется, медведь… мы слышали его рык… — стал оправдываться младший из викингов.

— Хватит с нас и своего Медведя, — как всегда с ехидством ответил молодой начальник, кивнув в сторону большой заводи, где у своего драккара руководил загрузкой добычи могучий Лодинбьёрн. — Вы здесь для того, чтобы ждать человека из Альдоги, остолопы, ваши глаза и уши должны быть обращены к реке, а не к лесу, да смотрите, чтоб пальцем того человека не тронули! — Он ещё несколько раз выругался в адрес незадачливых охотников на медведя и, перешагнув через труп хозяина избушки, направился к месту погрузки драккаров. Что-то вспомнив, он оглянулся и крикнул воинам: — Найдите Ас-скальда, он хорошо говорит по-словенски, без него вы снова чего-то напутаете!

Из двух пущенных в сторону мечника стрел, одна вонзилась чуть выше его головы в сосновый ствол.

— Немного ниже, и я сейчас лежал бы рядом с тобой, — пробормотал Хабук. — Но нет, милая, — вдруг встрепенулся охотник, — вначале я предам тебя земле, а потом отниму жизни у тех, кто погубил тебя, моя Чираита! — Он бережно поднял на руки тело любимой и унес его через лес к скалистому выступу над рекой. — Ты ведь так любила нашу реку, здесь тебе будет хорошо, ты будешь видеть её и все большие и малые лодки, что скользят по её голубому телу. Мать-земля — Ма-йома — будет баюкать тебя в своём чреве, а хозяйка воды — Веденэмаг — струями реки будет петь тебе колыбельные, потому что твоё имя — Чираита — Журчащая… — Он принёс в кожаной фляге воды из источника и омыл любимую. Потом уложил на мягкую подстилку из еловых лап и пушистого мха в небольшом углублении. Обложил со всех сторон камнями, соорудил внутри каменной ограды шалаш и в несколько слоёв обложил его дёрном, который срезал своим охотничьим ножом. Потом вырезал из дерева птицу и повесил внутри сооружённого им Домика Мёртвых. — Теперь твоя душа Юмаланлинд — Божья Птица. — Он долго сидел у каума возлюбленной. — Я сейчас пойду к тем, кто замучил тебя и покараю их. Да, милая, я не воин, — с грустью в голосе тихо молвил мечник, — в открытом бою любой из них легко одолеет меня, но я охотник, Хабук, я умею ходить, как тень, затаиваться и подкрадываться к добыче с подветренной стороны, а мой лук, копьё и нож всегда были точны. Я ухожу, милая, потом вернусь к тебе и расскажу, удачной ли была моя охота. — Вепс помолчал и, вставая, добавил: — Они не должны убить меня, пока я не накажу их, только потом я могу встретиться с тобой на том свете, милая Чираита… — И Хабук беззвучно удалился.

Одинокий всадник на добром коне ехал вдоль реки Сясь со стороны Нево. Один из трёх дозорных, едва заслышав стук конских копыт по выбитой до камня широкой тропе, побежал на поиски Ас-скальда.

— Я от боярина Гореваты, — молвил добротно одетый словен, едва сойдя с лошади и косясь на трупы жителей, лежавших на деревянном настиле причала. Он крепко держал повод своего чуткого коня, который нервно дёргал ноздрями, чуя запах смерти, беспрерывно мотал головой и беспокойно топтался на месте, — мне нужен конунг Гуннтор.

— Он ждёт человека из Ладоги, — ответил незнакомцу Асскальд. — Погоди, конунг уже идёт сюда.

Гуннтор появился вместе с Уго, который, едва взглянув на приезжего, кивнул и тихо молвил: — Да, конунг, это он, посланец хёвдинга Гореваты.

Словен оглянулся по сторонам, как бы проверяя, не слышит ли их кто-либо посторонний.

— Успокойся, уважаемый, — молвил скальд, — здесь нет никого чужого, а воины не разумеют по-словенски.

— А местные жители? — осторожно осведомился человек из Ладоги.

— Они-то уж точно ничего не расскажут, — ответил скальд. Он кивнул трём дозорным, и те сбросили несколько трупов, что лежали на пристани, в воду.

— Ну вот, теперь и мёртвых нет, — успокоил скальд ладожца, — говори.

— По обычаям вепсов, в воду нельзя плевать, мочиться или бросать что-либо, кроме жертвенного яйца, водяного хозяина обидишь, — нахмурился приезжий, — иначе, говорят, беда будет…

Певец перевёл слова ладожца Гуннтору, тот снисходительно хмыкнул.

— У властителей фиордов свои законы и свои жертвы водяным богам, говори по делу!

— Мы двинемся к Ладоге напрямую, через лес, тут не более четырёх часов хорошего пешего хода. Остановимся в зарослях на правом берегу Волхова перед градом, а как стемнеет, переправимся через реку, лодок там хватает, и я проведу отряд тайными тропами к стенам Детинца. У полуденных ворот будут наши охоронцы. Они впустят нас в крепость и проведут часть отряда к терему князя, а другую к терему воеводы. Большая часть дружины находится за крепостными стенами, в теремах только охрана, для вас это сущая ерунда. Думаю, управитесь быстро. Ни Рарога, ни его колдуна воеводу лучше живыми не брать. Чтобы отвлечь охрану и устроить в граде неразбериху, наши люди подожгут город сразу в нескольких местах, это будет сигналом для нас.

Конунг согласно кивнул:

— Об этом говорил мой отец, когда отправлял нас. Теперь пойдём с нами, посланец хёвдинга Гореваты, по нашей традиции хорошую добычу нужно отметить добрым ужином. Скальд, скажи посланцу, что для ночлега он может выбрать любой дом.

— От доброго ужина не откажусь, — через толмача ответил посланец Гореваты, — а ночевать буду около своего коня, в поторочных сумах у меня всё, что нужно для ночлега — войлок, шкура… — боярскому посланнику было не по нутру ночевать в землянке недавно убитых вепсов.

— Разумно, — одобрил конунг, — я тоже привык ночевать на своём драккаре.

Вчетвером они ушли к ярко пылающему в темноте костру, от которого ветер доносил запах жареного мяса, уже начавшего смешиваться с привычным для викингов запахом крови и трупов.

— Конунг, — тряс в сырой рассветный час Гуннтора растерянный Лодинбьёрн, — трое наших стражников мертвы!

— Они что, не поделили добычу и убили друг друга? — сонно промычал молодой конунг.

— Нет, двое задушены, видимо во сне, а третий зарезан ножом, — подавленно ответил Косматый Медведь и, переминаясь с ноги на ногу, мрачно добавил. — А ещё, конунг…

— Что, ещё кто-то убит? — вскочил со своего жёсткого ложа Гуннтор.

— Да, тот словен, что пришёл вчера из Альдоги…

— Как? — завопил, теряя самообладание, молодой конунг.

— Стрелой его пронзило насквозь, у него же не было кольчуги.

— Ты хоть понял, что ты сказал, медвежья голова? — заорал Гуннтор, хватаясь за лежащий подле него меч. — Где те, кто его охранял, я убью их!

— Я же сказал, мертвы, они как раз были в той крайней халупе, возле пристани. Этим троим и было поручено охранять посланца, — виновато забубнил Косматый. Конунг бросил меч, обхватил голову руками и сел на своё ложе.

— Кто теперь проведёт нас тайными тропами, кто пропустит через ворота и укажет место ночлега конунга Рерика и ярла Ольга, кто, может, ты, старый Косматый Медведь? — яростно простонал Гуннтор. — Немедля найди тех, кто убил моих людей и словена из Альдоги! — рыкнул он ярлу.

— По всему, этот человек… или эти люди, я точно не знаю, уплыл… или уплыли вниз по течению на одной из лодок, что привязаны у пристани, думаю, ещё ночью, — прошептал в ответ ярл. — Но я послал пятерых самых лучших гребцов, они непременно их настигнут и притащат к твоим ногам, конунг.

— Думаю, если бы этих людей было несколько, то мы недосчитались бы многих, — мрачно заключил Гуннтор.

Мечник Хабук дрожал всем телом, зубы его стучали, и не столько от утреннего сырого тумана, сколько от того, что ему пришлось пережить за прошедшие день и ночь. Мученическая смерть любимой, предание её истерзанного тела земле — Майоме, а потом охота на убийц Чираиты. Охота оказалась удачной и более лёгкой, чем на дикого и чуткого зверя. Но мечник никогда прежде не убивал людей, — ему было плохо, к горлу подкатывал противный ком. Он говорил себе, что те трое, которых он убил, не люди, что они хуже бешеного зверя, потому что без всякой нужды и жалости убивают молодых и старых, детей, женщин, даже дворовых псов. Он убеждал, что убив этих троих, он спас многим невинным людям жизни, но всё равно облегчение не приходило. А здесь ещё этот важный человек от боярина Гореваты… Мечник, пользуясь сумерками, лежал за камнями совсем близко и слышал каждое слово их разговора с нурманским конунгом. А когда они отправились к костру, незримой тенью скользнул к берегу. К тому, что сидел на пристани, подкрался по привычке с подветренной стороны, чтобы ветер не принес охоронцу его запах. Наверное, обиженные на пришельцев за сброшенные в их чистую воду трупы, хозяин и хозяйка воды — Веденижанд и Веденэмаг — навеяли на них крепкий сон. После точного удара ножа мечника викинг на берегу, даже не вскрикнув, упал на край причала, а потом мешком сполз на груду больших камней. Мечник затащил его глубже под деревянный причал, чтобы не было видно. В избушке Чираиты двое других, разморенные сытной едой, тоже крепко спали. Хабук вдруг вспомнил следы удушения на шее любимой. Он не стал доставать нож. Сыромятного ремня для связывания дичи оказалось достаточно, чтобы тихо забрать дух пришельцев. Оставался ещё посланник боярина, который всё не возвращался с ужина. Его никак нельзя было оставить в живых, никак! Ведь если он останется в стране живых, то с Ладогой, большой, пахнущей свежим деревом, строящейся Ладогой будет то же, что и с его родным поселением…

Мечник пробрался к красивому в дорогой сбруе коню посланника. Животное навострило уши и дёрнулось на привязи. Молодой охотник ласково потрепал коня по сильной шее, прошептал несколько добрых слов, и конь успокоился. Ха́бук ещё раз оглянулся вокруг. Тихо, только возле костра ещё галдят викинги. Он отвязал коня и, прячась за телом животного, провёл его чуть ближе к воде, туда, где в низине была сочная трава. Конь с благодарностью всхрапнул, схватив чуткими губами добрую траву, да и запах смерти здесь почти не ощущался, его прогонял свежий речной ветерок. Захлестнув повод за большой камень, мечник прокрался к лодкам и улёгся в одну из них. Теперь посланнику, чтобы найти своего коня, придётся пройти к пристани. Охотник стал терпеливо ждать, как обычно ждал прихода зверя на приманку. Духи неба развели пушистые покрывала облаков и выпустили красавицу Луну. Наконец, послышались шаги. Сытый и довольный собой посланец шёл к своему коню, намереваясь поскорее лечь спать. Не обнаружив животное на месте, он недоумённо огляделся вокруг.

— Ага, вот куда ты ушёл, разбойник! Отвязался — и к реке! — воскликнул словен и направился к пристани. Вот уже его шаги застучали по деревянному настилу…

Ястреб привстал на колено и привычно мягко отпустил тетиву лука, даже не целясь, их разделяло не более пяти шагов… Охотничий нож, будто сам по себе, отрезал вервь, которой была привязана лодка. Течение мягко и беззвучно подхватило её и повлекло вниз, в направлении озера Нево. Мечник только чуть подправлял её движение, стараясь держаться середины реки, потому что встречный ветер всё время норовил развернуть лодку, охотника опять начала бить нервная дрожь.

— Скоро начнёт светать, — по привычке одинокого человека вслух проговорил мечник. Ему неожиданно ответила сова, а спустя мгновение дважды крикнула другая, причём с середины реки. — Странно, что сова делает в реке? — опять тихо прошептал сам себе охотник, и тут же снова услышал крик другой совы с берега. — Это не сова, — снова прошептал Хабук, — наверное, духи леса посылают мне знак, они помогли мне отомстить викингам, а теперь предупреждают об опасности.

Встречный ветер свежел, и молодому охотнику всё труднее было справляться с ним. Хабук вдруг понял: если викинги послали погоню, ему не уйти. Он подналёг на вёсла и причалил к берегу, спиной уже ощущая свирепую и неотвратимую погоню. Выскочив из лодки, мечник свернул на знакомую тропку влево, которая через лес вела прямо к Ладоге.

«Наверное, так ощущает себя зверь, по следу которого идёт охотник», — мелькнуло в голове у Ястреба, когда он торопливо спускался по крутой тропинке в сырой овраг. Тревожное чувство опасности все сильнее охватывало его. Он не заметил сочившейся из-под корня струйки воды, сделал неверное движение, поскользнулся, упал и кубарем полетел вниз, цепляясь одеждой за корни и острые камни, разбивая в кровь лицо и руки. Перед самым дном оврага он так ударился головой, что сознание померкло.

Когда открыл глаза, то увидел над собой уходящую вверх тропу. Попытался подняться и вскрикнул от боли в правой лодыжке. Нащупал ободранными руками больное место и дёрнул ступню, снова боль, но теперь хоть чуть-чуть можно становиться на ногу. Встал и, хватаясь руками за камни, коренья и ветви кустарника, полез на другую сторону оврага. Когда добрался до середины и остановился перевести дух, услышал встревоженные голоса птиц. Значит, погоня уже близко. Уйти с такой ногой и гудящей, как пустой котёл, головой не удастся. Хабук увидел в каменистом склоне небольшое углубление, вымытое водой, которое почти закрывал куст. С трудом взобрался туда, снял лук, приготовил стрелу.

— Видишь, милая Чираита, наша разлука была недолгой, совсем скоро мы опять будем вместе, — уже почти спокойно проговорил Хабук, — жаль, что тетива отсырела, стрелять будет плохо.

Но самое обидное, что не успел предупредить ладожан…

Вот встревоженный стрекот лесных птиц совсем рядом. Первый из преследователей появился на противоположном краю оврага и осторожно осмотрелся. Что-то негромко сказал по-нурмански. Появились ещё двое и, быстро оглядевшись, стали спускаться вниз. Мечник выстрелил, целясь в руку того, что спускался последним, понимая, что стрелять с отсыревшей тетивой в грудь, закрытую кольчугой, бесполезно. Выстрел оказался неточным, стрела только оцарапала кисть нурмана. Вторая стрела всё-таки угодила в ногу другого, но теперь мечник обнаружил себя. Враги, прикрываясь красно-чёрными щитами, уверенно опускались вниз. Ещё несколько бесполезных стрел в щиты и кольчуги, и Хабук отложил лук, сжав в руке свой охотничий нож. Зашевелились зелёные ветки, и над камнем появилась голова викинга в шлеме и маске. Опытный воин сразу оценил беспомощность лежащего на земле охотника. Он ухмыльнулся, повернул короткое копьё обратной стороной и сделал резкое движение. Последнее, что ощутил вепс, тупую боль в груди, и почти сразу за этим — боль в правом плече, и сознание покинуло его.