Прочитайте онлайн Рюрик. Полёт сокола | Глава 10 Велина

Читать книгу Рюрик. Полёт сокола
4412+677
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 10

Велина

Ружена и Велина. Глазчатые бусины-обереги. Пастор Энгельштайн. Встреча Велины с Ольгом. Ефанда: «Здесь твоя земля, сюда воротишься, где бы ни был». Лодинбьёрн и Гуннтор на реке Великой. Велина просит Ефанду о наследнике. «Зачем тебе дитя от нелюбимого? Топи баню!»

На нижнем ярусе княжеского терема послышались разговоры, шаги. Княгиня вскочила, скорым шагом подошла к оконцу, но ни Рарога, ни даже его воинов у крыльца не узрела.

Она всё время поджидает супруга, но его всё нет и нет. Снова это вечное ожидание, раньше месяцами он пропадал в долгих морских походах, теперь, кажется, должен быть дома, но она снова видит его редко. То он строит что-то, то усмиряет скандинавов, то отправляется наводить порядок в подвластных землях. А сколько поначалу было надежд, когда она узнала, что далёкий Нов-град находится на берегу реки, а не моря.

— Мьилый, тьеперь ты не станешь уходьить на свой корабль в этот страшный холодный морье, мне ведь так одиноко и тоскливо без тьебя! — шептала она, прижавшись к мужу, когда попутный ветер гнал большие лодьи от берегов Вагрии в сторону неведомого Нов-града. Ружена, прикрыв очи, сладостно зрела, как в роскошном каменном замке, стоящем на высокой неприступной скале, они с Рарогом и многими детьми садятся за богатый стол, а в углу играют придворные музыканты. Потом Рарог, сидя на высоком троне, даёт указания своим полководцам и выслушивает просбы подданных и послов других королевств. А она, Ружена, блистая меховыми нарядами, ведёт неспешные беседы с их жёнами. А как же иначе, ведь все рекли ей, что эта самая Новгородчина в несколько раз больше Вагрии. Значит, она станет королевой большой страны. Как она была счастлива в своих мечтах!

Но всё оказалось совсем иначе. И дело даже не в том, что, вместо привычного по франкским понятиям каменного замка на скале, она оказалась в деревянном доме, который здесь, как и в Вагрии, называют «теремом», нет. Гораздо хуже было то, что совсем не оправдались её надежды, что на новом месте наступит наконец оседлая домашняя жизнь! Конечно, Рарог стал князем, даже королём по меркам её родной франкской земли, это большая честь и удача. Но так тяжело почти всё время быть одной в этой чужой непонятной стране…

— Княгиня, к тебе сродственница, — доложил теремной охоронец.

— Сродстфенница, какая? Из Фагрии кто приехал? — мигом оживилась Ружена.

— Сношеница твоя двоюродная, Велина. — ответил страж.

— А-а, — с некоторой досадой протянула Ружена, — жена Фадима… Затчем это я ей понадобилась, да фпрочем, пусти, сродственница всё-таки, может, расскажет чего, я федь здесь пока никого не знаю…

Черноволосая Велина, сняв собольи меха, осталась в тёмносинем бархатном одеянии, расшитом золотыми листьями, голову покрывал синий шёлковый плат, схваченный золотым обручем с подвесками в виде птиц. Тёмное ей шло, и она казалась ещё стройнее рядом с пышнотелой Руженой. Они, приветствуя друг дружку, обнялись, как это водится у всех славян.

— Что, красавица, скучаешь? Тяжко в чужом краю? — участливо спросила Велина. — Я-то ведь тоже в Новгороде недавно, и окромя своей дворни почти никого не знаю. Отец мой с матерью в Изборске остались. Отец свои дела купеческие оставить не может, да и Вадим мой ему много чего передал, ту же зерновую торговлю с чудью, в общем, никак им нельзя всё это бросить. Вот и скучаю одна-одинёшенька, что сосна на скале. И порешила, схожу-ка, сродственницу проведаю, вдвоём-то веселее. А с первым свиданьицем я тебе гостинец принесла, гляди! — Велина открыла крохотный короб из бересты, изукрашенный узорным тиснением, и высыпала на ладонь две крупные стеклянные глазчатые бусины. — Это наши, новгородские, такие разве что в самой Византии только делают… На каждую из них хорошую звериную шкурку у вепсов или чудинов можно сменять. Не простые это бусинки, а обережные, от сглаза.

— А что, могут сглазить в фаших краях? — рассмеялась весёлая по натуре Ружена.

— Ух, кабы ты ведала, народ-то у нас лесной, завистливый. Я-то что, посадская жена, да и то остерегаться должна, а ты — сама княгиня, тебе сглаза и порчи бояться надо. Так что носи с собой и дочери на шею на шнурочек повесь или к одёжке пришей.

— А ты сама носьишь такой оперег?

— Меня кроме всего Матерь Божья защищает, и вот это, — Велина вынула из-за пазухи золотой крестик на тонком кожаном шнурке.

— Я знаю, у нас в Фагрии много папских льюди, особенно среди франки, мои соплеменник. Там они для свой бог строят дворьец ис камьень. Мой отец хотель, чтобы Рарок тоше стал христианин, но это песполесно…

— Так ты, значит, немочка? — спросила обрадованно Велина. — То-то я гляжу, рыженькая такая, и выговор чудной. Так тебе надо непременно с пастором Энгельштайном познакомиться, он тоже из ваших, у нас ещё в Изборске духовником был, — трещала скороговоркою сношница, — Вадим помог ему тут молитвенный дом обустроить, пока что небольшой, деревянный, а там, глядишь, и каменный возведём. Иные купцы, что ходят в Константинополь и Рим, уже не против нового бога принять, выгодно тогда в тех землях торг вести, да князя боятся. А ещё переживают, что новгородцы их товар брать перестанут, скажут, мол, богов своих на барыш променяли. А тебе-то продавать ничего не надо, давай сходим, свидишься с земляком…

— Тавай сходим, а то Рарок фсё в походах да в делах, то Ладоку строит, то фоюет с кем-то. Фот одна с дочерью сижу фесь день, — сокрушалась Ружена.

— Зима сейчас, какая стройка? — вздёрнула густыми бровями, чуть наклонив голову Велина.

— Зима, потому и ушёл Рарок в полютье, летом, коворят, не пройти через реки, болота да озёра.

— А он один в полюдье-то пошёл или вместе с воеводой? — спросила как бы невзначай жена посадника.

— Фоевода секодня приехаль, с обозом, он прифёс от Рарока подарки мне и Сфетане, а сам сафтра в Ладоку поедет.

— Он здесь? — вдруг взволновалась Велина, и ланита её полыхнули румянцем.

— На торшище пошёл, наферное, матери купить что-то.

— Да уж, о чём речь, мой-то Вадим редко уезжает из града, да всё одно у мужей своя череда дел нескончаемых, тоже его не часто вижу, — заговорила быстро гостья, стараясь унять волнение. — Так давай я к тебе приходить стану почаще, а ты ко мне захаживай, посадский терем от княжеского близко совсем.

Велина вдруг заторопилась и на предложение княгини посидеть, попить или поесть чего-нибудь быстро ответила:

— Ой, Роженушка, прости, на первый раз хватит, я не из тех, кто надоедает, нет, нет, я в другой раз лучше зайду!

Охоронец у ворот терема с удивлением пожал плечами, когда мимо него почти бегом проскочила гостья княгини.

* * * Ольг и Велина

Ольг редко бывал в Нов-граде, занимаясь большую часть времени с князем укреплением Ладоги да наведением порядка в окрестных землях. Но нынче, привезя по просьбе Рарога подарки его жене и дочери по случаю колядских святок, он решил сходить на торжище за гостинцами для матери и Ефанды, которая на зиму вернулась домой и теперь помогала обрадованной матери по хозяйству. Снег скрипел под подошвами его меховых сапог, а морозец бодрил, пощипывая безбородый лик.

Уже ворочаясь с покупками, воевода вдруг узрел… ЕЁ.

Велина шла по мощёной заснеженной улице в сторону торжища в сопровождении двух прислужниц, которые несли корзины и короба. Всё такая же… да нет, не такая, а ещё краше, чем была во времена их тайных встреч в Приладожье. На ланитах румянец от мороза, так же легка на ногу, а стройность, несмотря на соболью шубу, угадывалась даже сквозь меха. Теперь это была не угловатая девица, а истинная жена. Нежданная встреча так взволновала воеводу, что он вмиг забыл обо всём и был готов бежать за ней как мальчишка. Его обдало жаром. Ольг одним движением распахнул серебряную застёжку на своей волчьей шубе, но мороза так и не почувствовал. Будто очарованный волшебным зельем, он повернулся и прошёл вослед любимой с сотню шагов, но потом опомнился.

— Уф, негоже тебе, брат Ольг, за чужими жёнами по торжищам стопы бить, — прошептал сам себе начальник изведывательской службы. — Град невелик, да ещё девицы при ней, не хватало ещё, чтоб до Вадима дошло… — Воевода повернулся и побрёл прочь в печальной задумчивости. Сбросив ненужные уже рукавицы, он несколько раз отёр чело снегом, но это мало помогло, оно горело, будто перед ним пылал невидимый огонь. Сзади заскрипел снег под чьими-то лёгкими шагами.

— Ольг! — послышался за спиной взволнованный и столь желанный голос. От этого голоса воевода замер на месте, ноги вмиг налились тяжестью, он с трудом повернулся и едва не попал под катившие по обледеневшему настилу гружёные сани. Велина, довольная его растерянностью, озорно прыснула в меховую рукавицу. Девиц рядом не было. — Что, так нехороша я стала, что и свидеться не захотел? — вскинула она игривый взор.

— Что ты речёшь, как так нехороша… — чужим осипшим голосом едва пролепетал вконец растерянный воевода.

— Так чего ж не подошёл? Я хоть и не воин, а язык за зубами держать умею. А чего такого страшного, коли на торжище земляка из родного Приладожья встретила? Притом не кузнеца какого или купчишку, а самого воеводу княжеского!

— Ну да, — ещё более растерянно протянул Ольг, — я подумал, того… ты ж теперь мужняя жена, вот…

— Эх, Ольг, не пристало мужу теряться, тем паче воеводе! — стрельнула Велина очами из-под шапки с собольей опушкой. — Ладно, вдругорядь поговорим, как будешь в Нов-граде, знак дай, свидимся, земляк! — Она как-то по-особенному повернулась, ловко поведя чреслами, так что у воеводы от этого взгляда и движения аж в очах на миг потемнело. Велина уже догнала девиц и затерялась с ними среди шедших на торжище, а он всё стоял, справляясь с нахлынувшей на него слабостью.

— Велинушка, люба моя, ладушка… — зашептали сами собой его непослушные уста. Кажется, всю дорогу, пока сильный конь весело трусил по замёрзшему Волхову, Ольг не переставал повторять эти слова.

— Ты какой-то чудной, братец, — заметила Ефанда, как только Ольг вернулся в Приладожье. — Сам не свой, никак в Нов-граде чего стряслось? — спросила сестра, проворно протягивая льняные нити в ткацкий стан.

— В Нов-граде всё ладно, посадник Вадим по-хозяйски за всем следит…

— Что ж тогда? Погоди-погоди, — остановившись, пристально взглянула Ефанда в очи брата, и вмиг прочла в них ответ.

— Ты видел её?

— Видел, — вздохнул Ольг, — лучше бы не встречал… Думал, успокоилась душа, так, на самом дне только чуть саднило, как от заживающей раны. А теперь узрел её — и, правда, сам не свой хожу. Разумею, что если ещё раз её увижу, то не смогу сдержаться, а потому лепше более не встречаться с ней! — изрёк воевода, словно нить перерезал. Он обессилено сел в углу подклети, ожидая нареканий со стороны своей младшей, но строгой сестрицы. Однако она молча встала из-за станка и, подойдя, ласково, совсем по-матерински, погладила его чело.

— Братец мой, как я тебя теперь разумею, я ведь после смерти отца другой стала.

— Я знаю, тебе бабушкин дар открылся, — тихо молвил брат.

— Не только сие, Ольгушка, после того, как богиня Морриган показала мне врата смерти, я больше людей понимаю, чувствую их боли, радости, печали. — Она замолчала на некоторое время. — Я теперь, как и ты, маюсь, да поделать ничего не могу.

— Ведаю, сестрёнка, он тоже тебя забыть не может, потому дома почти не бывает и отдыха себе не даёт, — также тихо молвил воевода. — А скажи, сестрица, что нас с тобой ждёт, ты ведь лепше меня грядущее зришь.

— Нет, в своё не хочу заглядывать, нельзя, боюсь проклятия богини Рианнон, а вот твоё могу поведать, — неожиданно молвила Ефанда и взглядом из безвременья, который у неё появлялся иногда, подняв своими руками опущенную главу брата, взглянула в его зелёные очи. — Жизнь будет у тебя долгая, дороги твои далеки, но куда бы ни уходил, всегда будешь сюда возвращаться, ибо здесь корень Рода нашего, — молвила она голосом, будто вытекавшим из самой вечности. И вдруг, отшатнувшись, воскликнула: — Змея! Стерегись змеи! — и закрыла брату очи своей ладонью, словно оттуда ей грозила опасность.

После откровенного разговора с сестрой, Ольг старался ещё реже бывать в Нов-граде, чтоб не тревожили сердце тяжкие воспоминания о любимой, не травили душу горьким полынным зельем. Он ещё более погрузился в каждодневные заботы. Был занят так, что поздним вечером падал на своё ложе и сразу засыпал, а утром уже обучал молодых воинов, строил либо летел в погоню за очередными драккарами на своих быстрых, специально сработанных для того ладожскими мастерами боевых лодьях. Он не давал себе ни минуты передыху, так легче было справиться с сердечной болью.

Велина сдержала слово, захаживала к княгине, и однажды сводила её в молельный дом, где познакомила с пастором Энгельштайном. Он принял княгиню чрезвычайно учтиво, да и вообще был совсем не похож на громогласных грубых новгородцев. Среднего роста, с невыразительным лицом, говорил он тихо, даже вкрадчиво, постоянно склоняя голову в лёгком вежливом поклоне, так что очей его почти не было видно. Чёрная длинная одежда, подпоясанная шёлковым шнуром, делала его стать тоньше и выше, чем было на самом деле.

— Рад, как я рад встретить в этом диком городе свою землячку, тем более прекрасную регину! — учтиво улыбаясь, заговорил на немецком пастор. — Я понимаю, как тяжело тебе одной на чужбине, поэтому, заходи почаще, дочь моя, ведь это не только дом для молитв, но и дом, где всегда помогут в трудную минуту.

— Думаю, Рарог будет недоволен, если узнает, что я хожу сюда, он запрещал мне это ещё в Вагрии.

— О да, я знаю, что у русов нелюбовь к служителям папы, но ты можешь приходить тайно или передать свою просьбу через моего человека. Отто! — негромко позвал пастор. Почти тотчас, будто только и ждал этого, из-за перегородки вышел коренастый хмурый муж в сером одеянии. — Отто всегда готов помочь, когда тебе только понадобится. Он держит платяную лавку на Готском дворе, и у него также есть отличные венецианские зеркала, несравненная регина всегда может зайти или кого-то прислать…

* * * Встреча Трувора с Лодинбьёрном и Гуннтором на реке Великой

В конце лета случилось воинам Трувора на реке Великой недалеко от Плескова столкнуться с нурманским отрядом. Впереди шёл чёрно-синий драккар с оскаленной медвежьей пастью на носу, за ним следовал широкобокий торговый кнорр.

— Кто такие, откуда и куда идёте? — строго спросил Трувор по-нурмански, стоя на носу своей лодьи.

— А ты кто такой, чтобы спрашивать? — с вызовом спросил здоровенный викинг с большой лохматой головой, сам похожий на медведя.

— Я управитель сей земли Чудской, по имени Трувор, и потому по Русской Правде вопросы задаю я, а ты, как и всякий другой купец, должен быстро и полно отвечать на них. — Лодьи стояли друг против друга, их разделяли саженей тридцать, сзади лодьи Трувора стояла ещё одна его лодья. Воины с той и другой стороны почуяли настроение своих вождей, затянувшееся молчание нурманского вожака усиливало напряжение. Воины на лодьях русов стали плавными движениями готовить к бою свои луки.

— Я ярл Лодинбьёрн, — наконец прервал затянувшееся молчание могучий нурман, который был по всему опытным мореходом, и ему о многом говорил белый сокол на алом парусе. Слова ярла переводил русоволосый нурман с невыразительными водянистыми очами.

— Ты не сказал, откуда идёшь и куда, — не отступал рарожич.

— Мы ходили с товарами в Киев, теперь возвращаемся домой, — сразу присмирев, ответил ярл, который краем глаза заметил третью лодью русов, показавшуюся из-за лесистого островка.

— Какой товар в твоих лодьях, есть ли оружие, и знаешь ли ты, что за проход по нашим рекам ты должен заплатить пошлину?

— Товар у меня разный: меха, воск, рабы, и оружие имеется, какой же викинг без оружия?! — криво ухмыльнулся похожий на медведя ярл. — А пошлину я уже заплатил на переволоке.

— Княже, поглядеть надобно, какой там товар на самом деле и сколько, чую, лукавит нурман чего-то, — проговорил негромко седоусый и сухощавый изборский воевода Верба.

— Именем князя словенского Рарога я должен осмотреть твои лодьи, ярл Лодинбьёрн! — По команде Трувора шестеро воинов подтянули небольшую лодку, привязанную к корме и, попрыгав в неё, отплыли к купцу. Со второй лодьи ещё шесть воинов отправились на кнорр викингов. Лодья Трувора, а за ней и две другие подошли ближе к нурманскому кораблю. Воины поднялись на борт сине-чёрного драккара, один остался рядом с ярлом, второй стал у борта, а четверо принялись осматривать товар.

— Из какого народа твои рабы? — спросил пожилой десятник Сова, стоя подле Лодинбьёрна на носу. Боковым взором он заметил, как напрягся ярл, и его могучая длань сжала рукоять нурманского ножа, а русоволосый толмач как бы невзначай перешёл и стал с другого боку позади десятника. Воины, что осматривали рабов и товар, спинами ощущали напряжение нурманских воинов, когда наклонялись над тюками или останавливались напротив кого-то из рабов, сидевших на дощатой палубе и привязанных с двух сторон к длинным жердям, расположенным вдоль корабля.

— А зачем мне это знать? Меня интересует их цена, за сколько я смогу их продать, а кто они и откуда… — ярл безразлично пожал плечами, но очи его продолжали внимательно следить за словенами. Невзрачного вида русоволосый толмач тут же перевёл его речь.

— Несколько твоих воинов ранены, — заметил десятник.

— Путь купца опасен, напали разбойники, пришлось отбиваться…

— Смелые разбойники, если решились напасть на властителей фиордов, — покачал головой десятник. В это время у кормы возник какой-то шум. Низкорослый быстрый в движениях и разговоре воин русов махал руками и пытался оттолкнуть от себя крепкого викинга, который схватил его за рукав кольчуги и пытался оттащить от объёмистого тюка товара. Оба ругались и кричали, один по-нурмански, а рус вообще мешал словенский выговор с какими-то словами непонятного языка. Молодой ладный воин, что оглядывал рабов в середине нурманской лодьи, метнулся к корме, но споткнулся в спешке о съёмную часть палубы и с грохотом растянулся на дощатом настиле. Викинги захохотали.

— Эгей, там, прекратить свару! — строго крикнул десятник и повернулся к ярлу. — Утихомирь своих!

— Не трожь его! — властно прикрикнул на своего воина Лодинбьёрн, и скандинав нехотя отпустил шустрого руса, который всё ещё ругался и ворчал.

— Всё, заканчиваем осмотр, давайте в лодку! — громко велел десятник, стоя всё время так, чтобы видеть и ярла с толмачом, и своих воинов.

Когда они взялись за вёсла и отплыли, все, не сговариваясь, облегчённо вздохнули. Напряжение спало, и высокий рус, что упал на проходе, молвил, обернувшись на миг к малорослому:

— Спасибо, брат Скоморох, вовремя свару затеял, ловко это у тебя всякий раз выходит, я б так не смог.

— Ты попросил, а мне что, не впервой, — налегая на весло, ответил Скоморох.

Воины причалили к лодье и шустро взобрались на неё.

— Ну что? — нетерпеливо спросил князь.

— Мишата! — кивнул десятник.

Крепкий русоволосый словен доложил князю результаты осмотра и протянул кольцо с печаткой.

— Выходит, не зря нам воевода своих изведывателей дал, — покачал головой Трувор, разглядывая кольцо с печаткой. — Врёт, значит, ярл про Киев?

— Врёт, княже, — согласно кивнул десятник Сова. — Товар не киевский. Мёд наш, северный, это сразу определили, мёдато одинакового не бывает, у наших медов запах другой. Железо болотное, опять же, в Киеве не добывают.

— Как же вы кольцо незаметно добыть смогли, небось, за каждым вашим шагом по десятку пар очей нурманских наблюдало? — искренне изумился Трувор.

— Скоморох на корме был, — молвил Мишата, кивнув на низкорослого, — а я гляжу, рабы-то наши: вепсы, чудь, и взяты в полон недавно совсем. А один хоть и в изодранной одежонке, да ни на охотника, ни на земледельца не похож, больно одежда не для леса и не для чёрной работы, и очами мне знак делает, да губами как-то перебирает, будто сказать хочет. Я тогда запнулся и вроде как ругнулся про себя, а сам по-нашему, по-приладожски, попросил пошуметь Скомороха, а он на то и Скоморох, устроил свару, будьте здрасьте! Все, конечно, очи туда на миг, человек этот изо рта кольцо выплёвывает, а я на это кольцо и падаю со всего маху. Всего-то делов.

— Кольцо сие нашей княжеской службы, что пошлины с купцов берёт, — молвил Трувор. — Выходит, ярл далеко не ходил, а пограбил наши земли, да ещё и пост наш на переволоке разорил.

— Разорил, — подтвердил третий изведыватель, молчаливый и сосредоточенный, с несколькими ножами на поясе, — да и пошлину товаром, с купцов взятую, тоже прихватил.

— Точно, — подтвердил десятник, — тот товар, что с купцов брался как пошлина, почти весь в кнорре находится, это старший из тех, что вторую лодью осматривали, сообщил, по товару всё, как по написанному на бересте, читать можно.

— Ах, сукин кот! — возмутился Трувор. — Значит, окружаем и в капусту крошим всю его ораву!

— Погоди, княже, а как же люд наш новгородский, который теперь в рабах у нурмана? Викинг сам погибнет, людей порешит, да и товар, скорее всего, на дно отправит, чтоб никому не достался. Ты же клятву давал защищать Новгородчину и все народы, на её земле сущие, — резонно охладил боевой пыл молодого князя Верба.

— Так что ж, теперь того, кто грабил Новгородскую землю да убийства на ней чинил, живым отпустить, пусть гуляет на здоровье? — возгорячился Трувор.

— Не погуляет, сколько бы ни зарекался волк мяса не есть, а капустой не проживёт. Возьмём слово с него, что больше никогда не явится он в наши края, а коль явится, то будет уничтожен без пощады.

— Так он снова так же сделает, и снова его отпустим?

— Другому такому случаю не бывать, потому как о каждом купце, вошедшем в наши пределы, будет теперь по распоряжению воеводы Ольга немедленно доложено в изведывательскую службу.

— Хорошо, — подумав, смирил свой гнев князь, — будь потвоему, воевода.

— Ярл Лодинбьёрн, — обратился он к нурману своим зычным голосом, — ты солгал. Мне ведомо, что ты идёшь не из Киеваграда, а разорял земли наши словенские, крал пушнину, железо и другие товары, а ещё людей наших полонил, и потому заслужил смерти, — молвил князь Трувор, который мог речь, даже не особо напрягаясь, так что его хорошо слышали на обоих нурманских кораблях. — Но ты можешь сохранить жизнь ценой выкупа. Именем князя словенского Рарога я, управитель изборский Трувор, даю тебе возможность уйти подобру-поздорову навсегда с земли Новгородской. Выгрузи со своего драккара на берег всех пленников и товар, тобой награбленный, забери своих людей с кнорра, и тогда мои лодьи откроют твоему кораблю проход по реке Великой в озеро Чудское и далее в море Варяжское. Решай, да побыстрее, скоро вечер, а до наступления темноты быть тебе либо свободным, либо убитым! — Русы многозначительно наложили на тетивы луков свои быстрые стрелы.

Три лодьи рарожичей преграждали путь викингам вниз по реке, а пытаться удрать от них против течения, да ещё с тяжёлым широкобоким кнорром, и вовсе глупая затея. При всей своей отчаянности в бою, викинги, тем не менее, никогда не старались понапрасну сунуть голову под меч или топор.

— Ты решил отдать кнорр, товар и рабов и уходить пустым? — спросил молодой начальник кнорра у ярла. — А если они потом не пропустят нас и всё равно перебьют?

— Хм, Гуннтор, ты плохо знаешь русов, они никогда не нарушают своего слова, хотя, по-моему, в этом их глупость и слабое место, — усмехнувшись в седеющую бороду, ответил Лодинбьёрн. — Мы уходим не пустыми, а с головами на плечах. А товар — дело наживное, главное, нужно придумать, что мы скажем твоему отцу, конунгу Олафу…

Русы, держа нурманов на прицеле, смотрели со своих лодий, как те высадили на берег пленных с драккара, как по своему обычаю быстро продели петли на связанных за спиной руках невольников через длинную жердину, заставив их сесть на берегу, так же, как и на драккаре, спиной друг к другу. Как потом выложили рядом с невольниками тюки и короба с товарами и как переходили с кнорра понурые нурманские воины на драккар с оскаленной медвежьей головой. Вот «Медведь», молча, прошёл меж двумя лодьями рарожичей, ожидая, что в любой миг может попасть под калёные стрелы русов, которые с такого близкого расстояния легко прошьют и кожаные доспехи, и кольчужную броню. Томительно-медленно проходили длинные тяжкие мгновения, но ни одного выстрела так и не случилось. Драккар нурманов, подняв свой полосатый парус, быстро пошёл в направлении Чудского озера.

Когда же воины Трувора причалили к берегу, чтобы освободить привязанных к длинной жердине пленников, то увидели, что один из них сидит, опустив голову, и не движется.

— Гляди, Скоморох, это же тот, что передал мне кольцо с печаткой, — воскликнул изведыватель. Он поднял чело пленника и узрел тонкую струйку крови под левым соском на груди.

— Стилетом в сердце его поразили, — молвил печально изведыватель с несколькими ножами на поясе. — Ну, Лодинбьёрн, мы с тобой за подлость эту поквитаемся, настанет час.

— Выходит, всё-таки догадался подлый ярл, — сцепил зубы Скоморох.

— Может, он, а может, тот русоволосый толмач, что пословенски ладно речёт, — молвил Мишата, — чую, ушлый он, сей невзрачный викинг.

— Ничего, братья, они ещё на нашей дороге встретятся, точно вам говорю!

* * * Ефанда и Велина

Ранней весной, едва просохли тропки, Ефанда вновь ушла в лес и так прожила отшельницей целое лето, занимаясь пророчествами и лечением людей. Вот уже и осень. Лесные эльфы-пикси надели жёлтые и красные наряды, чтобы их не было заметно среди листвы. Озёрные пикси загрустили и без конца рассматривали своё отражение в зеркальной недвижимой глади, готовясь к зимней спячке на илистом дне. Всё это видела утром Ефанда, и даже поговорила с норовистыми лесными эльфами. Теперь, сидя на колоде подле избушки, хозяйка перебирала в корзинках пучки высохших за лето целебных трав. Она ждала гостей, о приближении которых ей уже давно «сообщили» лесные жители.

А вот и гости: трое крепких вооружённых воинов и молодая женщина в тёмном дорожном одеянии. Навстречу им, угрожающе расставив большие крылья, спешит ручной журавль, громким кликом оповещая о появлении чужаков. Ефанде одного взгляда было достаточно, чтобы понять по одежде, лошадям, их сбруе и поведению людей, что жена сия не из мастеровых и даже не купеческих людей.

— Успокойся, Журка, — зовёт его хозяйка, потом добавляет ещё что-то по-птичьи. После чего крылатый охранник нехотя складывает крылья и отходит к своей подопечной домашней птице, отгоняя её на всякий случай подальше от пришельцев.

— Скажи, девица, а как нам увидеть Ефанду-провидицу? — обратилась к ней черноволосая гостья.

— Я и есть Ефанда. А коли ты, Велина, просить чего у меня приехала, так для начала с лошади сойди.

На челе приезжей узрела лесная дива удивление вперемешку с недоверием, оттого, что пред ней не старая согбенная женщина-знахарка, а молодая девица, да ещё и знает её по имени. Поколебавшись, она спешилась.

Когда молчаливые охоронцы отвели коня и жёны остались одни, приехавшая стала говорить о своей беде издалека, как бы боясь подойти к главному. Ефанда же, запустив левую руку в мешочек, что висел у неё на поясе, бросила горсть тонких дощечек с огамическими рунами на грубую длань широкого пня. Взглянув на них, ворожея вдруг прервала просительницу повелительным жестом и вперила очи в НЕЧТО, что зреть могла лишь она. Тень пробежала по её челу, оно исказилось болью, а рука невольно ухватилась за пень, чтобы не упасть от черноты, на несколько мгновений накрывшей разум. Чуткий страж, что как будто прислушивался к разговору издали, быстро подбежал на своих длинных ногах и тревожно защёлкал клювом, чуть приподняв крылья.

— Я ведаю, что трижды ты была тяжела дитятей и трижды на четвёртом месяце теряла его… — Жена в тёмном запнулась на полуслове и широко открытыми очами впилась в лицо ведуньи. — А зачем тебе дитя от нелюбимого? Ведь не любишь ты мужа своего. Тебя другой без памяти любит… — говорила, прикрыв зелёные очи, молодая ворожея.

— Да ведь я… мне же, того… — запнулась Велина. — Мужу моему наследник нужен, продолжить род княжеский, а если не рожу ребёнка, так с позором меня отцу вернуть муж мой обещался. Правда твоя, не люблю я его, отец меня отдал, желал, чтоб в достатке жила… Родить хочу, как все жёны…

— Ладно, помогу я тебе, — ответила Ефанда, — сохраню младенца, как придёт срок, сама приеду принимать роды. Но поклянись Бригитой и Макошью, — повернулась она к женщине, — что и ты, когда на то придёт срок, исполнишь просьбу мою, как я твою сейчас…

— Клянусь, — жена запнулась, потом с усилием выдохнула: — Клянусь светлым ликом Матери Божьей, что сделаю, как скажешь, только помоги… два месяца плод ношу и…

— Нужно истопить для чародейства баню. Вон в колоде топор, вон дрова и сушняк мелкий, руби и топи.

— Так я охоронца кликну, он растопит.

— А дитя рожать тоже охоронец будет? — строго спросила Ефанда. — Делай, как сказала! Мне твои дрова ни к чему, вон у меня их сколько, — кивнула ворожея на поленницу. — Это тебе надо!

В бане, долго и неумело растапливаемой Велиной, наконец набрался достаточный жар. В клубах пахнущего травами пара ворожея трижды обошла нагую женщину, держа в руках полотно с какими-то вышитыми знаками и что-то шепча при этом. Потом повелела ей лечь на банную полку вниз лицом. Ещё плеснула на раскалённые камни настоем душистых трав. А когда тело Велины покрылось крупными каплями пота, стала водить по её спине своими чуткими пальцами. Она как бы перебирала позвонки, осторожно где-то надавливая, где-то что-то поворачивая. Ощупала и вытянула суставы ног и рук, продолжая бормотать непонятные слова заговора. Велев женщине лечь лицом вверх, охрой написала на животе исцеляемую руну жизни.

— Всё, поднимайся! — и обернула её полотном с тайными знаками.

* * * Коварный план Олафа

Конунг Олаф сразу почуял недоброе в том, как подходил к нему начальник каравана.

Хмурый вид лохматого Лодинбьёрна, опущенный к земле взор были предвестниками плохих вестей.

— Что-то с Гуннтором? — стараясь выглядеть спокойным, спросил конунг, от волнения перебирая бляхи своего широкого пояса.

— Нет, с ним всё хорошо, он даже не ранен, — пробасил хриплым простуженным голосом Косматый Медведь. — Мы потеряли кнорр, конунг и… и всю добычу.

— Что-о, что ты сказал, тупой старый медведь?! Мало того, что упустил добычу, так ещё и потерял корабль?!

— Мы угодили в ловушку, я не знаю, откуда взялись эти проклятые ререги! Раньше мы проходили спокойно, давали небольшой откупной — и всё! А тут ещё на переволоках стали проходной требовать, пришлось их вразумить. А потом перед Чудским озером появились ререги. Их было много, конунг, — молвил начальник каравана, виновато опустив мощные плечи. — А у меня только один драккар и тихоходный кнорр, загруженный доверху товаром, а там Гуннтор… Впереди три боевые лодьи этих ободритских головорезов, уходить назад против течения с перегруженным кнорром, ты же понимаешь, Олаф, невозможно. Если бы мы ввязались в драку, никто бы не ушёл живым, ни один человек, конунг! Злые забавы бога Локи могли погубить нас всех! Но я сохранил драккар и людей. Просто не всегда везёт, бывают и неудачи…

Разъярённый потерей такого количества добычи и кнорра, Олаф готов был тут же прикончить неудачливого ярла, но трезвый расчёт взял всё-таки верх.

— Четыре года тому назад, когда я посылал вас с товарами как купцов в Альдогу, ты, бестолковый Лодинбьёрн, влез своей косматой головой в ненужную драку и потерял почти половину воинов. После этого набрал молодых словен, нянчился с ними, а потом они тебя самого едва не убили, да при этом сократили команду ещё на шесть воинов. Теперь ты лишил меня лучшего кнорра и богатой добычи! Ну почему самые тупые ярлы во всей Скандинавии именно у меня, что неугодного я совершил, если великий Один вместе со своим сыном Тором наказывают меня дураками? — Конунг орал своим громовым охрипшим от ледяного северного ветра голосом, но ярл видел, что он уже что-то решил про себя.

— Ты отдашь мне «Медведя», — повернувшись, неожиданно почти ровным голосом сказал Олаф.

Лодинбьёрн растерянно уставился на него, беспомощно захлопал глазами, а потом взревел, как раненый зверь, ухватив себя за волосы:

— Нет, конунг, только не это! Мой драккар, как я без него? — Потом выхватил свой большой нож и протянул Олафу. — Лучше убей меня, конунг!

Посчитав, что стенаний Лодинбьёрна достаточно для его наказания, Олаф чуть смягчил тон.

— Ты останешься во главе команды «Медведя», но это уже мой драккар, понял, косматый идиот? Но ты можешь вернуть себе драккар, — ещё более мягко произнёс Олаф, — если выкупишь его, заплатив за кнорр и добычу.

— Благодарю тебя, Олаф! — на лице ярла написалось облегчение. — Ты крут, но справедлив. Да хранит тебя Форсети, бог справедливости и правосудия! Я думал, пока возвращался в фиорд, и теперь знаю, как смогу вернуть тебе долг, и помимо того, ты будешь в состоянии построить не один новый кнорр! — ярл заговорил твёрже, когда заметил, что конунг внимательно смотрит на него. — Нужно идти в Альдожскую землю, там другие конунги берут хорошую добычу и богатеют очень быстро, почему же мы должны быть в стороне.

— Ты предлагаешь мне подбирать остатки того, что не захотели съесть другие? — презрительно воззрился на ярла Олаф.

— Нет, я предлагаю пойти туда, где не ходили другие, я знаю, что есть такие места, первый берёт всё. Это земли между Онегой и северной рекой Дину, протекающей через Словенскую Гардарику, у которой, говорят, берега серебряные, а дно золотое. Думаю, утрата кнорра — знак самого Одина, что нам нужно идти на словен, пока их разъедают распри.

— А ты забыл, что уже два года, как конунг ререгов укрепляет свой гард на Альдоге, забыл, что он разбил уже многих ярлов, которые пытались поживиться в его землях? И не из тех ли земель ты только что вернулся без добычи и корабля? — ехидно заметил Олаф.

— Нет, конунг, я не забыл, только я не собираюсь сражаться с воинами Ререга. Мы пойдём открыто, как мирные купцы, даже пошлину, э-э, за проход, оплатим, — криво усмехнулся ярл. — А потом славно погоняем лесных жителей, у которых прорва дорогих мехов, мёда, воску, прочных вервей, бочки доброй рыбы без костей и икры, а ещё, говорят, там много драгоценных каменьев и злата. Мы возьмём всё быстро и без особого риска, живых оставлять не будем, чтобы не донесли. И назад вернёмся так же, как мирные купцы, и снова, хе-хе, заплатим проходные!..

Олаф прошёлся своим твёрдым морским шагом туда-сюда, как будто привычно мерил ширину своего драккара где-то в море. Он остановился и ещё раз задумчиво смерил цепким взглядом медвежью стать ярла.

— Большие дела не делаются с наскока, — молвил он. — Этой осенью я должен везти товары в Бирку, вы с Гуннтором будете сопровождать меня. За зиму подготовим всё необходимое, и весной, если на то будет воля Тора, ты пойдёшь с отрядом из трёх драккаров, но… — Олаф помедлил, — старшим в походе будет молодой конунг, а ты — его надёжной спиной и крепкой рукой. Ты, ярл Лодинбьёрн, должен во всём слушаться молодого конунга и тем доказать ему и мне свою верность. Запомни, если с ним что-то случится, тебе и всей твоей семье лучше умереть сразу!

«Глупый Медведь, — усмехнулся про себя Олаф, провожая взглядом уходящего ярла, — пусть его пустая голова думает, что он пойдёт за простой добычей…»