Прочитайте онлайн Рюрик. Полёт сокола | Глава 8 Клятва в урочище Перынь

Читать книгу Рюрик. Полёт сокола
4412+688
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 8

Клятва в урочище Перынь

862 г. Прибытие варяжско-ободритской дружины в Новгород на Перунов день. Гостомысл уже умер. Посещение урочища Перынь, клятва Рарога с братьями и дружиной перед старейшинами и новгородцами в соблюдении Русской Правды и Устава. Свара чудинов с кривичами. Благословление волхва Ведамира.

— Глядите, нурманы, нурманы! — кричит самый глазастый малец из стайки юных приладожцев, что удят рыбу на каменистом берегу Волхова. — Надобно наших упредить, вдруг нурманы грабить снова пришли! — Глазастый срывается с места, чтобы бежать в селение.

— Погоди, там насада впереди, какие же это нурманы? — останавливает его малец постарше.

— Может, и насада, а позади-то драккары, у меня очи зорче твоих, — обижается первый. — Небось, захватили в полон нурманы нашу насаду и плывут на ней, айда в посёлок, старейшине поведаем!

— Да погоди ты, у насады, гляди, парус красный, и сокол на нём, это же ререги! Как пить дать, ререги!

— Так всё одно сообщить надобно! — не унимается зоркоглазый и первым бегом срывается с места.

— Рарожичи возвращаются! — кричит он во всё горло, пробегая по улицам Приладожья.

Выходят жители, всматриваются в приближающиеся лодьи.

— А прав был малец, там не только лодьи, но и драккары со шнеккарами идут, — замечают опытные в морском деле приладожцы.

— А на парусах у них заместо ворона ободритский сокол, — уточняют другие.

— Так не токмо на парусах, глядите, вместо морд вепрей и драконов, соколиные и конские головы! Чудно́!

— Погодите, братцы, да это никак наш новый князь Рарог, внук умершего Гостомысла со своей дружиной пожаловал, гляди, какая сила воинов, да все, почитай, в броне, в кожаных доспехах мало кто.

— Сотни полторы лодий-то будет, а может, и больше! — на глаз определил опытный муж из мореходов.

— Ну, держитесь теперь нурманские гости-разбойники, не побалуете супротив такой мощи! — восторгались третьи.

— Не только нурманские, а и нашим, что меж собою усобицу чинят, хвост-то поприкрутит новый князь, рекут, на меч он скор, и слово держит! — воскликнул ещё кто-то.

— Гляди, глади, никак к нам заворачивают, отчего ж не прямо в Ладогу?!

Лодьи и драккары меж тем становились к пристани. Те же, кому не было места, осторожно подходили к берегу, и воины, спрыгнув на мелководье, сноровисто вытаскивали суда на берег.

Кузнец Кряж с удивлением глядел на крепкого высокого беловолосого воина в добротной броне, который отдавал краткие приказания другим воинам. Вот он повернулся и взглянул на кузнеца своими зеленоватыми очами, лик его озарила знакомая улыбка.

— Ах ты, зелена медь! Братцы, так это же наш Солома! — громко воскликнул удивлённый кузнец, подходя к своему бывшему подмастерью. — Ольг! Да ты как воевода, прямо! — не скрывал восхищения словоохотливый повелитель железа.

— Дядька Кряж, — радостно приветствовал его кельт, — так я и в самом деле, воевода, — немного смутился он и обнял земляка. — Только нынче не один я возвернулся в Приладожье, — с радостным облегчением, как показалось кузнецу, молвил кельт. — Гляди, кто со мной приехал, вон они сейчас сходят с княжеской лодьи, — указал Ольг десницей на насаду с алым парусом, что стояла у пристани.

— Так это ж… — Кряж осёкся на полуслове, — неужто, Шульга? — первым узнал прихрамывающего земляка кузнец. — Тот самый Шульга, с которым вы вместе на том проклятом драккаре с медвежьей головой ушли, а с ним, кажется, Окунь и…

— И Бобрец! — радостно подсказал Ольг.

— Так-так, неужто, живы, зелена медь?! Вот матери-то обрадуются!

— Живы, дядька Кряж, вот они все трое сюда идут и тебе обо всём поведают. А мне бежать пора!

— Не прогадал ты, выходит, что не пошёл по кузнечному делу, — с сожалением закончил короткий разговор кузнец, видя, что к Ольгу подходит высокий и стройный молодой воин в отлично сработанной броне, и понимая, что воеводе сейчас не до разговоров и воспоминаний.

— Ольг! Как думаешь, пройдут все драккары и насады через Волховские пороги? Хотелось бы всей морской дружиной к Нов-граду подойти! — спросил Рарог.

— При таком числе воинов на руках лодьи перенесём! — весело ответил воевода. Потом добавил: — Княже, пойдём, я матери покажусь, заодно пообедаем, может, Ружена поспит малость, отдохнёт, намаялась от качки с непривычки…

Рарог вначале даже чуток вперёд подался, будто сразу хотел следовать за воеводой, но потом задумался, оглянулся на Ружену, что прогуливалась по берегу с верным Вольфгангом и рыжеволосой дочкой годков двух.

— Знаешь, брат, лишние хлопоты матери твоей, давай в следующий раз, — он с тоской глянул на отдалённые домишки, словно силясь разглядеть подножье холма, поросшего сосняком, где стоял тот самый дом, где живёт зеленоглазая непокорная «камышовая кошка». — Тут уже до Ладоги рукой подать, — молвил Рарог, — там отдохнём и тебя с двумя лодьями подождём. Заодно узнаю у ладожского воеводы, как там наши свеи, не балуют ли… А матери и всем домашним, — он выразительно глянул на Ольга, — от нас с Трувором поклон сердечный, скажи, что угощение её до сих пор помним, нигде такого не пробовали, давай, брат! — И Рарог пошёл отдавать приказ каравану сниматься с якорей.

— Сыне мой, вернулся! — шептала мать, обнимая Ольга. — А я уж не знала, что и думать, лодьи-то с пленниками, коих вы освободили, ещё прошлым летом пришли, а тебя нет, сказывали, к Рарогу опять нанялся, а когда ждать — неведомо, — причитала она сквозь непокорные слёзы, что текли и текли из очей. — А я, вишь, без отца-то не справляюсь совсем, рук не хватает. С племянницей Златкой живём, и соседка Милена одна осталась, Глобы, храни их Свентовид, всей семьёй помогают. Ворочайся домой, сынок, тяжко мне. Женился бы да невестку в дом привёл, вот была бы радость! — частила Русава.

— Не знаю, мамо, — взял её за руку Ольг, — пусто у меня на душе. А где Ефанда? Я вам гостинцев привёз.

— Ох, Ольгушка, Ефанда-то наша… — взмахнула руками Русава.

— Что с ней? — вскинулся Ольг.

— Да нет, с ней всё ладно, жива-здорова, только не живёт она дома… Отшельницей стала, в лесу обретается, на нашей старой заимке. Молвит, что коль у человека жизнь отняла, ну, у насильника того, нурмана, теперь перед матерью Бригит вину свою загладить должна верной ей службой…

— Что ж она там делает?

— Людей лечит, дар ей открылся, видно, бабушкин. Травы собирает, грибы, ягоды, нити сучит льняные да конопляные, мне приносит, а я уже полотно тку…

— Пойдём, мамо, сходим к отцу на курган, хочу поговорить с ним. Я ведь теперь у Рарога воеводой назначен, за всё войско ответ несу….

Из Ладоги в Нов-град и окрестные поселения полетела на невидимых крыльях весть о приходе князей ободритских Рарога, Трувора и Синеуса, да не одних, а со своею сильною дружиной.

— Рарожичи уже в подпорожье Волхова стоят, аккурат к Перунову дню тут будут! — кричал возбуждённый отрок-гонец, пробегая по улицам огнищанской веси на Ильмень-озере.

Волхв Древослав по дороге в Нов-град на праздник Перуна, забрёл на волховскую заимку своего давнего знакомца отца Хорыги.

— Ты что же, брат, решил на новое место переселиться? — удивлённо спросил изборский кудесник, входя в избушку друга и видя уложенные в дорогу деревянные и пергаментные книги.

— Да, подалее, пока в Киев, а потом погляжу, как оно станет, моя-то земля Сурожская, — невесело молвил хозяин заимки. И добавил: — Ты же ведаешь, Древослав, что я против призвания варягов. Новая власть новых волхвов с собой приведёт, а коли ещё и меж кудесниками согласия не будет, то совсем худо!

Они замолчали, но разговор не прекратился. Когда нужно многое сказать, то обычная людская речь слишком длинна и несовершенна. Они обменивались образами, своими и теми, что ведали от своих учителей, и теми, что были записаны в волховских книгах.

— Может, ты и прав, брат Хорыга, — наконец промолвил изборский волхв, — спор сей только боги да жизнь рассудят.

— Прощай, брат, да хранят тебя боги светлые! — ответил Хорыга.

И они крепко обнялись, потому как оба понимали, что, может, видятся в последний раз.

Накануне славного праздника Перуна узрели жители Новагра да необычное. По Волхову-реке шли многие лодьи и нурманские драккары, на парусах драккаров красовался белый сокол воинов Ререга, а впереди шла большая ободритская насада с алым парусом. Корабли, заполненные сильными воинами в железной броне, приставали к берегу, и не только к правому, городскому, а и проплывали чуть дальше. Воины вытаскивали лодьи на левый берег Волхова и шли пешком к священной Перыни, где в этот день было людно. Стекались сюда купцы да бояре в добротной заморской одежде, рукомысленники: кузнецы, кожевники, стеклодувы и портновского дела мастера, а ещё селяне-пахари да скотоводы, солевары, рыбаки, охотники, бортники и те, кто проводкой судов по своенравному Волхову занимался. Кроме праздника, многим хотелось увидеть вблизи нового молодого князя да ощутить мощь его железной дружины. Старший из волхвов новгородских, Богумил, перед тем, как завершить с помощниками последние приготовления к великому празднику, встретился тут же, подле святилища, с князем Рарогом, его братьями и воеводой Ольгом.

Они сами подошли к старшему кудеснику.

— Отче Богумил, — обратился с почтением князь к старейшине волхвов, — просим нашим дружинникам, кои из разных краёв Руси Варяжской прибыли, поведать о земле сей, чтоб каждый воин знал, какова она есть, чем славна. Может, кто из волхвов местных нам о том расскажет, пока праздник готовится.

— Добре, княже, отец Древослав обо всём скажет. — И старший волхв кликнул изборского кудесника.

— Воины доблестной дружины варяжской, вам нынче предстоит с князьями вашими присягнуть на верность земле Новгородской, — молвил перед дружиной, что окружила его великим ровным коло, проникновенным гласом Древослав. — Так вот, откуда есть пошла Новгородчина. Как вам уже ведомо, в далёкие времена достославные пришли на эти земли два брата с родами своими. Один именем Рус, а другой Словен. Рус с народом своим поставил град Русу у соляных источников с той стороны Ильмер-озера. А в сих местах, — волхв обвёл рукою окрест, — второй брат поставил град именем Словенск. Кроме сих двух градов, знамо дело, и другие срубили. Само озеро прозвали по имени дочери Словена — Иломеры. А река, что из Ильмерского озера в Нево течёт, — Древослав указал на реку, — в ту пору называлась Мутною, но в честь старшего сына Словенова, что был добрым волхвом и кудесником, реку Волховом звать стали. Словен с сыновьями и поставил здесь, на левом берегу, у самого истока Волхова из озера, капище Перуново. А возле древнего Словенска, на поприще ниже, потом возник Нов-град. С тех пор и стала Словенщина Новгородской. — Волхв взглянул на вершину холма у Священной рощи и велел Рарогу: — Княже, ставь дружину вон там, отец Богумил праздник начинать будет.

Когда все собрались в коло, волхв обратился к ним с приветственной речью.

— Возблагодарим, новгородцы и жители окрестных весей да сёл, гости торговые из стран дальних и ближних, в сей день могучих богов наших: отца-Сварога, Деда всех богов, Источник Рода Рождающего, за щедрые дары; бога Свентовида за свет и солнце; бога Перуна за добрые дожди, что питали посевы, которые Громовержец вызывает, рассекая тучи своим небесным огненным мечом. Кузнецы исстари славили Перуна как небесного отца и покровителя. Воины же по праву почитают Перуна своим богом, ибо он куёт волшебным молотом оружие для них, а коли нужно защитить землю, то и сам берёт в руки вместо мирного молота воинский меч, становится во главе небесной рати и приходит к нам на помощь в трудную годину. Восславим же Отца Нашего Небесного, неустанно вращающего колёса Яви, а с нею и всю жизнь земную приводящего в движение, без коего смерть наступит всему миру. — Волхв остановился, и служитель подал ему большой факел, зажжённый от живого Вечного огня, непрестанно пылавшего на холме. Старец прошёл поочерёдно посолонь к каждому из восьми малых кострищ, что по колу были сложены вокруг большого жертвенного костра как лепестки огромного цветка, и возжёг каждый. Потом поднялся к главному жертвенному огнищу и возжёг его с четырёх сторон перед деревянным кумиром.

— Слава Перуну Огнекудрому! — воскликнул старец.

— Слава! Слава! Слава! — троекратно прокатилось над святилищем. Воины с бритыми бородами и стрижеными волосами на головах стояли стройными блестящими рядами с одной стороны у священных кострищ. Только новгородская нурманская тьма под предводительством Свена и его помощника Дана выделялась длинными волосами и бородами, которые Рарог разрешил сохранить.

Волхв Богумил, стоя у главного костра, громко и торжественно молвил:

— Сегодня в торжественный Перунов день принимают священную клятву на верность Новгородчине князь наш новый Рарог с братьями Трувором и Синеусом, внуки почившего мудрого и славного князя Гостомысла, и его верная дружина.

Рарог твёрдым шагом ступил к кострищу и произнёс также громко и торжественно:

— Клянусь с братьями моими и дружиной служить славной земле Новгородской Словенской и всему люду, на этой земле проживающему. Защищать его от всяческих супостатов, живота не жалеючи, блюсти Лад и Ряд, хранить честь воинскую, служить Правде Русской. Перед дедом Гостомыслом, чьему праху я нынче поклонился на Болотовом кургане, перед вами, люди словенские, перед вами, кривичи, весь, меря и чудь, перед вами, люди всех иных языков, проживающие на сей земле северской, а также перед ликом Перуна Всемогущего, коий есть высший Суд и Честь, присягаю на верность! Клянусь на этом мече Болотном, потому как нет для воина-руса ничего более святого. — Князь вынул свой меч из ножен и поднёс к устам. Дружина следом за ним обнажила свои клинки и, повторив действие своего предводителя, трижды мощно рыкнула, вздымая мечи: «Клянёмся! Клянёмся! Клянемся!»

— Отче, — обратился Рарог к волхву, — прошу принять от нас, воинов, богу нашему Перуну белого жертвенного быка.

На следующий день князь собрал свою вновь присягнувшую дружину.

— Теперь мы все, и вы, и я, служим Словенской земле! — торжественно молвил Рарог. — Князь и дружина одним целым должны быть, иначе не будет ни побед над врагами, ни ладу в княжестве. — Князь сделал знак, и сокольничий вынес на рукавице белого сокола и стал подле князя. — Ободриты-рарожичи ведают, отчего именно Белый Сокол покровитель нашего племени, и отчего его образ на стягах и щитах нашей дружины. Но среди новых воинов есть свеи, даны, франки, меря, весь, чудь и другие, потому я расскажу, что для нас значит образ рарога. Сокол никогда не поступает вероломно или исподтишка. Он всегда блюдёт правила, атакует открыто, но настолько быстро, яростно и мощно, что мало кому удаётся ускользнуть от его молниеносного удара. Сокол не просто падает на жертву, но ускоряет свой полёт волнообразным трепетанием крыльев, и тогда его скорость соразмерна скорости полёта стрелы, выпущенной сильным и умелым лучником. Иногда падение сокола столь стремительно, а удар по шейным позвонкам жертвы настолько силён, что голова супротивника отлетает прочь в воздухе. Так и мы, рарожичи, должны не просто хорошо орудовать мечом, но, подобно соколу, владеть волной, рождающейся в душе, волной праведного гнева и ярой силы, которая, пройдя по телу, выплёскивается в неотразимом, как бросок сокола, ударе, отсекающем голову врага напрочь. Мы должны сражаться и побеждать честно, лететь на противников стремительно и неотвратимо, и одним мощным ударом отсекать головы врагам, сколько бы их не пришло! — закончил князь. — Повернувшись к сокольничему, он перенял с его руки белого сокола и, подняв его, воскликнул: — Слава Рарогу!

— Слава! Слава! Слава! — эхом откликнулась дружина, восславляя огненный дух Сварога в образе сокола и своего князя Рарога Годославовича, достойного наследника Гостомысла и продолжателя воинских традиций Варяжской Руси.

— Новгородцы, беда! — запыхавшийся, покрытый грязью и пылью незнакомый воин соскочил с лошади и, пошатываясь от долгой скачки, пошёл меж рядами дружинных сотен, высматривая нового князя. Узрев добротно одетых мужей в белых нарядных епанчах, он в растерянности остановился, не зная, к кому обращаться.

— Кто ты таков и что за беда стряслась? — сразу весь подобрался Рарог.

— Я посланец от воеводы изборского. Там кривичи с чудью свару затеяли, воевода думал своим полком разогнать враждующих, да сил не хватает!

— Из-за чего свара? — строго спросил князь.

— Дак, из-за угодий. Рекут, кривичи промышлять стали на земле чудской, а те их побили, потом кривичи пришли и чудин покарали. Чудь свои рода кликнула, и пошло-поехало…

— Ну что, дружина, не успели и дух перевести, а тут уже и дело подоспело! — молвил князь. — Воевода, через час выступаем! А ты, воин, — обратился князь к изборцу, — проводником будешь, а пока ступай отдохни.

Ольг тут же кликнул темников для распоряжений.

— Слышишь, брат, — обратился рассудительный Трувор, — вчера тот волхв именем Древослав… он ведь изборский?

— Так, изборский, а что?

— Разумею, его мудрого совета испросить надобно, а коли по дороге нам, то с собой взять. Кто же лепше него нам разобъяснит, отчего сия свара случилась, да и как её погасить, чтоб новой вражды не посеять.

— Доброе дело, брат, разыщи-ка сего волхва.

— Свара, княже, она не из-за чуди или кривичей, простому люду места хватает и для охоты, и для рыбной ловли, и для всяких других промыслов. Всякие свары, они сверху идут, коль возникла, значит, что-то бояре али купцы богатые не поделили, — молвил Древослав по дороге.

— Расскажи, отче, что за народ эта чудь, мы-то по морю хаживали, больше с эстами сталкивались, — попросил Трувор.

— Народ земли, как они себя называют, земледелием и всем, что с ним связано, живут. Однако коли биться приходится, то до последнего сражаются, а когда уж нет сил, то и вместе с семьями себя захоронить могут, чтоб в полон к врагу не попасть.

— Как это захоронить? — не понял Синеус.

— А так, княже, яму роют, а сверху на столбах над той ямой землю, камни, деревья кладут, потом спускаются, столбы подрубают, да так живьём себя и хоронят.

— Вот тебе и мирные хлеборобы! — воскликнул Синеус.

— Они из каких народов? — снова спросил Трувор.

— Смесь тех же эстов, финнов да угров. Добре разумеют и тех, и других, и третьих, да только рекут по-своему на любом их этих языков.

— А кривичи, отче? — спросил Синеус.

— Кривичи — славяне, тоже отчаянные воины и народ крепкий, сидят на истоках великих рек — Ра-реки, Западной Двины, Непры, и никому тех истоков никогда не уступали. Князь Гостомысл и с чудью, и с весью, и с кривичами находил общий язык, где словом, а где и силой воинской, все дань в казну княжескую платили. А теперь, вишь, каждый опять к вольнице норовит вернуться. Кривичи сами, с кого хошь, дань берут, Полоцк, рекут, богаче Новгорода, отчего мы должны ему дань платить? Напротив, хотят земли той же чуди к рукам прибрать. А с полудня кривичи воюют с хазарами, что полян, сиверу и вятичей уже данью обложили, и к полночным торговым путям добраться хотят. Вот вепсы, те смирные, воевать не любят, да куда деваться, коли каждый на них нажиться норовит.

— А Изборск, он чей град?

— Изборск князем Гостомыслом и его сыном поставлен, живут там в основном словене да кривичи, а наречён в честь внука Гостомыслова Избора, коего ещё в младенчестве змея уклюнула.

Пока дружина подоспела к Плескову, уже было сожжено три веси кривичей и две чудские веси.

— Виноват, княже, перед тобой и покойным Гостомыслом виноват, не успеваю своей малой сторожевой дружиной, — понурив голову, оправдывался изборский воевода Верба, седоусый рассудительный муж. — Пока за чудинами гоняюсь, кривичи бедокурят, за теми устремлюсь, эти уже сроились и на кривичей идут. Вчера чудь на лодьях пришла да Плесков захватила. И за другие грады боязно, пока я по лесам с воинами бегаю, в любом из поселений усобица вспыхнуть может! Плесков поскорей обратно вернуть надобно, пойдёт ведь товар беспошлинно! Но и свары кровавой допустить нельзя, в граде ведь жёны, дети…

— Из-за чего вражда случилась, воевода? — озабоченно спросил князь.

— Прежде граница меж кривичами и чудью проходила по среднему течению реки Великой. А ныне уже и Выбутские пороги, последние перед озером Чудским, и сам Плесков, где река большим плёсом разливается и в нём удобно лодьи ставить и торг вести, — всё во владении кривичей. Чудь, знамо дело, считает сии земли исконно своими и глядит на кривичей как на захватчиков. Вражда то старая, несколько веков ей уже, да видно после смерти князя Гостомысла кто-то угли той вражды раздуть решил. Сперва чудины на Выбутских порогах стали заборы каменные возводить, рекли, мол, земля наша, и тут межа каменная нас с кривичами разделит. Да кривичи их оттуда выбили, сроившись. В ответ чудины кликнули подмогу из-за Чудского озера и вместе с теми, что на лодьях пришли, Плесков-град захватили. Сказали, что сами теперь будут пошлину с купцов за товары взымать. А в граде-то народ разный: и чудь, и водь, и словены, и кривичи, да кого ж только нет в торговом граде, — сокрушался воевода. — Кривичи тоже собрались с силами, вслед за порогами град теперь намерены отбить. Сколько людей пострадает-то!

Рарог стал собран и быстр, как всегда в боевом деле, он, будто хищник, почуял опасность, и очи его заблистали огнём ярого охотника, речь стала краткой и повелительной.

— Мне четверых добре знающих сии места воинов, будут проводниками. Ты на лодьях, воевода? Станешь по реке, следи, чтоб из града никто не ушёл. Зачинщиков свары надобно в железо взять и предать суду княжескому. С Плесковом я сам разберусь, и с враждующими тоже!

— Всё понял, княже, — кивнул Верба. — Только вот, боюсь, что зачинщики уже мертвы, тот, кто свару задумывает, самых рьяных завсегда первыми в Навь отправляет, а следом и тех, кто их порешил, чтоб к нему тропка не привела! — Воевода собрал свою невеликую дружину и двинулся к реке.

— Отче, — обратился к волхву Рарог, — ты пойдёшь в Изборск?

— Нет, с твоей дружиной останусь пока, может, сгожусь, а то ведь посекут друг дружку чудины с кривичами ни за что. Усобица, она сродни слепцу с мечом — крушит всех подряд, не разбирая правого и виноватого.

— Братья, делаем так, — отрывисто молвил Рарог Ольгу, Трувору и Синеусу, — отправим по двое посыльных с княжеским словом к каждой стороне: оружие сложить, град освободить, зачинщиков выдать. Кто ослушается и станет сопротивление чинить, будет покаран нещадно, другим в назидание. Всем речь, что на неправых есть суд княжеский, а кто решил самосуд устроить, будет покаран по Русской Правде!

Княжеская решительность, напор и быстрота передалась через начальников каждому дружиннику. Подойдя к граду, стоящему на правом берегу реки, дружина разделилась надвое и принялась обтекать и град, и приступивших к нему кривичей большим железным полуколом — от реки до реки. Всё делалось привычно быстро, но без суеты. С полуночи противников охватили Ольг с Синеусом, с полудня Рарог, а с захода Трувор.

Когда варяги замкнули смутьянов в коло, несколько сотен вооружённых людей высыпали из града, шумно обсуждая вдруг представшую пред ними молчаливую, но грозную силу. Они возмущённо кричали, потрясали копьями, топорами, сулицами, однако железное коло не двигалось и ничем на суету и крики не отвечало. Это было необычно и стало охлаждать некоторые горячие головы.

Гордым кривичам тоже не по нраву было зреть, как их вместе с супротивниками окружили молчаливые железные ряды, в которых даже на расстоянии по слаженности и быстроте угадывались опытные воины. Когда же двое добротно вооружённых и уверенных в себе воинов пришли от Рарога с его жёстким княжеским словом и приказали сложить оружие, кривичи призадумались. Про то, что новый князь хоть и молод, но на слово твёрд и на меч скор, молва донесла ещё в ту пору, когда Гостомысл пригласил своего внука на княжение. А тот, возвращаясь домой, напал на нурманов, разбил их фиорд, а оставшихся прислал деду в подарок для службы в его дружине. Всё это было ведомо верховоде кривичей, но до поры до времени никак народа его не касалось. Теперь же сей Рарог пришёл к ним княжить и наводить порядки по-своему. И даже через посланца видно, что настроен весьма решительно. Князь кривичей далеко в Полоцке, а Рарог, вот он, в нескольких сотнях шагов, потому решать, что ответить новому новгородскому князю, следует ему, верховоде Бориславу.

В то время как верховода угрюмо слушал посыльного, второй рарожич разглядывал кривича. Среднего роста, крепко сбит. Серые очи, удлинённый лик с чуть выступающим подбородком, светлые длинные волосы, схваченные очельем, прямой нос, усы и короткая борода. Одет в рубаху с мелкой вышивкой и узким стоячим воротом, разрез спереди застёгнут на бронзовый колокольчик, наверное, оберег от злых духов. Тёмные суконные порты, кожаные постолы. Сверху — толстая кожаная рубаха с железными бляхами, на поясе длинный кинжал в ножнах.

— Хочу говорить с князем, — молвил верховода кривичей после долгого раздумья.

— Пошли, — кратко ответил рарожич.

— Почто свару устроил, почто вражду в земле Новгородской сеешь? — глядя прямо в очи вожаку кривичей, строго спросил Рарог.

— Кто свару начал, не ведаю, а за сожжённые веси да за возведение заборы на Выбутских порогах, что торговле помеха, чудь должна ответить, потому я и возглавил люд возмущённый, — не отводя взгляда, смело отвечал кривич.

— А тебе разве не ведомо, что сие должен суд княжеский решать, а не слепая вражда, от которой один вред и кровь?

— Так ведь князь Гостомысл помер, а про то, что ты принял присягу на стол новгородский, мы не ведали, — ответствовал Борислав, и в очах его на миг блеснули лукавые искорки.

«Хитришь, кривич, знал, — отметил Рарог, — как и то, что зачинщики уже мертвы и ничего никому не скажут, тут воевода Верба прав».

— Теперь ведаешь, как и слово моё, посланцами тебе речёное, а посему, чтоб к полудню всё оружие лежало вон там, на поле, иначе примете смерть! — жёстко молвил новгородский князь.

— А ты, княже, смертью-то нас не стращай, не боимся её, потому что мы, кравенцы, потомки Славуни и Даждьбога, родивших нас через небесную краву Земун, а значит, нет нам владетелей на земле, — гордо ответил верховода кравенцев-кривичей и, повернувшись, пошёл к своим воям.

Посланные к чуди воины тоже вернулись не сами, а в сопровождении старейшин, одетых в белые льняные рубахи, тёмные шерстяные безрукавки и порты, обвязанные понизу кожаными ремешками, на ногах — у кого кожаные постолы, у кого лапти.

— Ты, што ли, кнезь Рарок путешь? — спросил небольшого роста круглолицый старик с большой залысиной, обращаясь к Синеусу, явно не впечатлённый его молодым видом.

— Нет, я Синеус, младший из братьев, — ответил рарожич, стараясь не показать волнения. — Князь сейчас с кривичами разбирается.

— А почто же ви нас от кривич не сащитили, а прикадили теперь да окрушили, кокта мы только-только сопираться идти им отплатить са покибель две наши феси? — воскликнул худой и долговязый чудин с такими же белесыми, как и у остальных, очами.

— Выходит, мы постратали, и нам ше пришлые фаряки щелесом грозят! — возмущённо завопил третий.

— А с каких это пор вы на себя взяли обязанности княжеские, суд вершить?! — сдвинув брови и не на шутку гневаясь, воскликнул Синеус, но тут же овладел собой и молвил с расстановкой: — Князь Рарог в Перунов день клятву на верность Новгородчине принёс и принял престол дедовский. Отныне он ваш князь и судья. А мы, дружина, его руки и воля. Вы верно заметили, у меня под началом, — он обвёл рукой своих воинов, — варяги-русь, мы слово своё держим, но преступивших закон не щадим, и про то всем на море Варяжском ведомо. А с полуночи град окружен нашей нурманской дружиной, а нурманы, сами добре ведаете, жалости вовсе не разумеют. Вот вам слово княжеское: или все вы немедля складываете оружие и отправляетесь по домам, либо будем сечь насмерть всех, у кого оружие в руках окажется, и тогда пощады не ждите, и к Жале не взывайте! Горыня с Карной оплачут вас на сём поле, а дети и жёны останутся сиротами! То же и кривичам сказано. Можете идти и с ними договариваться, тогда оружие вместе в одну кучу сложите.

— Так мы… — начал было старший из ходоков.

— Слово сказано! — грозно молвил облачённый в блистающую броню угрюмый варяг-сотник. А находившийся в их рядах Окунь повторил землякам на их языке: «Князь Рарог велит: либо оружие сложить на поле, либо головы ваши будут отдельно от тел!»

Старейшины под хмурыми взглядами рарожичей поплелись обратно к околице, где их встретили шумом и гомоном, будто встревоженные хищником гуси.

Уже давно проскакал полуденник на своём золотом коне, а ни кривичи, ни чудь оружие не сложили и никакого ответа на слова князя не дали.

— Время вышло, — после томительного ожидания молвил с сожалением Трувор, — нет сложенного оружия на поле… — Многие тяжко вздохнули: одно дело рубить ворога, а другое… эх!

— Делать нечего, слово дано, один раз нарушишь — потом тебе веры не будет, — решительно молвил Рарог. Он сделал знак, и вперёд вышли лучники. — Дружина, шагом вперёд! — повелел князь и добавил: — Под щит-меч!

Железные варяжские ряды двинулись под мерные удары мечей о щиты. Им ответили тем же с противоположной стороны кола воины воеводы Ольга и Синеуса. Медленные, размеренные шаги, каждый под удар меча или боевого топора о щит. На междоусобном поле и в граде наступила мёртвая тишина, даже чуткие псы перестали лаять. Запахло смертью. И запах тот ощутил более всех волхв Древослав.

— Княже, — обратился он к Рарогу, — останови воинов, дозволь мне ещё с ними поговорить, не пристало княжение начинать с крови, к тому же крови своих.

— А вдруг они себя заживо захоронят, эти чудины? — отозвался один из тысяцких.

— Да и кривичей жалко сечь, — ответил другой.

— Трубить в рог, — махнул Рарог, — пусть отец Древослав ещё поговорит с ними.

Долго не было Древослава, аж к вечеру, когда молодые князья уже несколько раз порывались идти на выручку волхву, опасаясь за его жизнь, он наконец появился с десятком людей, среди которых были и кривичи, и чудины.

— Вот, — обратился Древослав к Рарогу, — твоего княжеского суда требуют. Каждый на другого вину возлагает, все горячи и яры, только правда-то надвое не делится, она завсегда одна!

* * * Земля ободритов. Священная роща

Старый волх Ведамир устало коснулся могучего ствола Священного дуба.

— Отче наш, Дуб Прави, ушли наши соколы! Чую, будто душу вынули из народа ободритского, ведь лучшие ушли в Северную Словению! Понимаю, что по-иному нельзя было, сам за то ратовал, а сейчас пусто на душе, отче. Одни мы с тобой остались хранить Правь истинную, вопрос в том, долго ли продержимся? Повсюду, на берегах Русского и Варяжского морей, по путям и рекам торговым, византийские и римские пресвитеры народ огречивают и олатинивают. И мало того, что веру иную насаждают, дубы священные под корень изводят! Как может подняться рука на Божье творение, в чьём могучем тысячелетнем теле звучат голоса предков, в ком живёт сила и величие самого Творца?! — Старик прислонился к великану и слушал звучащие в нём токи жизни. Они давали силу усталому телу и исцеляли душу старого волхва. Потом он наклонился и поднял горсть опавших желудей.

— Дети мои, Рарог, Трувор и Синеус! — вслух сказал он. — Будьте, как эти жёлуди, добрым семенем отцовского Рода! Прорастите в иной земле новыми дубами могучей и сильной Руси!

Волхв, взяв заступ, прошёл на открытое место, взрыхлил почву, бережно уложил жёлуди, затем полил их водой из священного родника. Дальше, насколько хватало глаз, росли маленькие дубочки будущего священного Боголесья.