Прочитайте онлайн Рыцари черешневого цветка | Глава первая

Читать книгу Рыцари черешневого цветка
446+486
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава первая

1 Онлайн библиотека litra.info

Почти пятьдесят лет циферблаты больших часов на школьной башне указывали на четыре главные стороны света; почти пятьдесят лет их исполинские стрелки безошибочно показывали точное время. Иногда зимой снег останавливал стрелки на западном циферблате, а весной голуби, вороны или другие птицы, бездельничая, подгоняли какую-либо из минутных стрелок. Но каждый раз мош Тимофте Пестревану, школьный сторож (он начал службу, когда еще не было этих исполинских часов, и он же, как твердили старшеклассники, когда-то в последний раз остановит часы), поднимался на башню, дергал за массивные шестерни и начинал вращать огромный, словно ось телеги, рычаг.

Далее, немного послушав громкое тиканье и покивав головой, дед Тимофте доставая из-за пояса круглую металлическую коробку величиной с миску, клал ее на колено и стучал сверху кулаком. На коробке сразу же отскакивала крышка и появлялся циферблат, расписанный такими же красивыми римскими цифрами, что и часы на башне. Сторож пристально вглядывался, который час, и подкручивал стрелки «Великана» — так он называл часы на башне. Потом сильным ударом кулака закрывал крышку «Малыша» — своих часов. Лишнее, наверное, говорить, что цепь, на которой он носил это металлическое чудовище, могла бы удержать огромную собаку-волкодава.

Потом, неспешно спустившись по лестнице, старик выходил во двор, останавливался посредине, вслух повторял время, которое показывали часы на башне, и если это было во время уроков, он быстро, тоже вслух, подсчитывал, сколько осталось до перерыва.

И даже когда до звонка было еще долго, дед Тимофте не сверял уже потом ни Великана, ни Малыша. Хоть как бы он не был поглощен заботами (имелись и другие дела), все равно колокольчик извещал о конце урока точь-в-точь секунда в секунду.

И это была бы не вся правда, если бы мы не прибавили, что все-таки несколько дней в году дед Тимофте не придерживался точного времени. (Пусть старик простит нам эту неделикатность, но правда есть правда; до сих пор нам не приходилось встречать другого порядочного человека, который был бы в таких обостренных отношениях со справедливостью, как дед Тимофте.) Итак, несколько раз в году школьный сторож вступал в конфликт с точным временем. Это было накануне каникул, в последние дни обучения. Именно тогда дед Тимофте ошибался регулярно, подавая сигнал на перерыв. Каждый раз звонок звонил на несколько минут раньше, чем надо. Пятеро или шестеро придирчивых директоров в свое время заметили эту странную привычку, но дед Тимофте лишь пожимал плечами и очень спокойным и равнодушным голосом объяснял, что в эти дни Великан и Малыш не могут договориться: «Великан спешит, Малыш отстает, а я, как умею, стараюсь примирить их. Если вы можете, то сделайте это по-иному…»

Директора недоуменно смотрели на него, силясь понять, кто такой Великан, а кто Малыш, и, перебирая догадку за догадкой, приходили целиком к другим выводам, забывая тем временем и про деда Тимофте, и про его причуду.

И каждый раз, когда в большую двухэтажную школу на холме на северной окраине города приходил новый директор, обсуждались две насущные проблемы. На общем школьном собрании подчеркивали, что лицей уже весьма постарел, так как победоносно пережил целый век и теперь так же победоносно переживает новый, уже прихватив четверть этого века, а в канцелярии между преподавателями и новым директором заводилась речь о странной привычке деда Тимофте дарить ученикам в последние дни обучения несколько лишних минут перерыва. Преподаватели склоняли головы перед ней, словно перед старым непреложным законом, а сами вспоминали возбуждение и нетерпение учеников в те дни… и оставляли деда Тимофте в покое — пусть остается при нем его давняя причуда.

А впрочем, дед Тимофте — самый пунктуальный и самый порядочный человек из всех, кто когда-либо бывал здесь. За все пятьдесят лет его работы в школе он не имел ни единого прогула, ни разу не опоздал на службу и именно поэтому терпеть не мог всяких сорванцов и бездельников. Тех, кто убегал с уроков, он находил везде, где бы они ни прятались, как бы как мастерски ни выбирали тайник. Сделать это было ой как нелегко, так как на школьном дворе не пересчитать помещений и пристроек, а еще ведь есть школьный сад, где много фруктовых и декоративных деревьев со страшными, как язвы, дуплами и кустов, где легко прятались сорванцы. Но сторож все равно находил их, вытягивал за шиворот на солнце, тормошил и сердито ругал. В такие минуты от него можно было узнать про всех уважаемых людей, которые закончили эту школу — учителей, профессоров, писателей, артистов, ученых, «так как они понимали, что школа — это гнездо, где тебя учат летать, а не грязь, где учат ползать, словно противную тварь». И здесь же вспоминал достойных печальной памяти некоторых мелких мошенников, «которые тоже начинали так же, как и вы, обманывать школу, а потом начали обманывать отца, мать, друзей и страну».

Сердитый дед Тимофте потирал свою острую бородку, выплевывал давно угасший окурок и люто растирал его каблуком ботинка. Даже голос у него леденел. Следующие часы он переживал очень тяжело, словно на него сваливалась кто знает какая беда. Он не находил себе места, ходил, словно неприкаянный, что-то без умолку бормотал, и его не могли утешить тогда даже любимейшие ученики. И лишь тогда, когда некоторые из сорванцов, извлеченных на солнце, приходили к нему просить прощения, и в том намерении не было ни капли неискренности, дед Тимофте отходил. «Ну, вот так… Но одних только слов мало…» — бормотал старик уже не сердито и, еще хмурый, немедленно искал себе какую-то важную работу. Сердце его колотилось чаще, но уже скрытно искрилась слеза радости в еще пасмурном взгляде.

На памяти деда Тимофте было немало подобных случаев, которые сыграли положительную роль в жизни некоторых людей, которыми потом гордилась школа.

Очень много значило, если дед Тимофте положительно отметит кого-то. Для кое-кого из своих любимцев он мог отворить в любой час дня и ночи классные комнаты, лаборатории, спортивный зал, пусть даже после этого приходилось трудиться несколько часов подряд, лишь бы придать им такой же вид, который был здесь раньше.

Иногда он мог вмешаться со своими довольно здравыми советами в конфликты между учителями и учениками, в особенности тогда, когда какой-нибудь стыдливый ученик попадал в немилость к учителю. Старик умел замечать подобные «случаи», умел, как никто другой, понять душу напуганного сорванца и так же хорошо знал, как повлиять на сердитого учителя, чтобы сгладить неприятную ситуацию, которая могла бы без его вмешательства длиться до окончания обучения. Ученики даже твердили, что, например, когда речь идет о переэкзаменовке по определенным предметам, то лучше поговорить с дедом Тимофте, чем писать письменное заявление в дирекцию.

Но для того, чтобы тебя полюбил дед Тимофте, тебе нужно стать «первостепенным» учеником, другими словами — наилучшим, образцом из образцов. И уж если дед избирает тебя своим любимцем, а у тебя возникает конфликт с педагогами, то будь уверен — будущее твое обеспечено. Довольно назвать два — три случая с большими людьми, которые оказывались когда-то в подобных ситуациях — преподаватели начинали смотреть иначе на все и понемногу изменяли мнение, — так как старик всегда говорил откровенно, резал правду-матку, смотрел при этом прямо в глаза и, кажется, не ошибся ни разу, беря кого-то под защиту.

В тот год, когда начинается наш рассказ, у деда Тимофте были, как всегда, любимцы и паршивцы. И, ясное дело, только случайно произошло так, что основные его любимцы были учениками восьмого класса, все они жили в квартале Черешен, поэтому всех их называли «черешары». И так же случайно среди наибольших «негодников» были двое, тоже из восьмого, которых он однажды утром нашел во рву, заросшем сорняками, в то время, как их коллеги сидели все, как один, на уроке геологии.

Но надо сказать с самого начала, что первым из первейших любимцев деда Тимофте был один сорванец из пятого, шалопай, которому не было равных во всей школе, а может даже и за всю историю школы, но ему старик ни разу не показывал своего отношения. Даже больше — он ругал его за все затеи и шалости, никогда его не жалел даже ради шутки, как это он делал с другими учениками, которых отмечал. И если бы за пятьдесят лет службы деда Тимофте у него не случалось ничего подобного, в частности, если бы тридцать пять лет тому назад сердце его не останавливалось каждую минуту из-за одного сорванца — шалопая, который на каждом шагу выкидывал какие-то коленца и каждой фразой старался подколоть, а сейчас он — один из самых знаменитых людей в стране, то более чем вероятно, что хитрый вихрастый белокурый сорванец оказался бы в группе «невыносимых». Но поскольку старик имел ясную память о минувших событиях и умел безошибочно предугадывать события, то он сознательно подчинился веселому и воинствующему характеру Тика и зачислил его к своим любимцам. То есть он предвидел для него большое будущее.

Однако Тик не знал этого и каждый раз, идя мимо деда Тимофте, если не свистел во все пальцы, то тянул за собою огромного пса на толстой цепи и спрашивал именно тогда, когда проходил рядом с каморкой старого сторожа:

— Ну-ка, Малыш, покажи хвостом, который час?..

Младшие ученики смеялись до упаду, дед Тимофте хмурился и сурово грозил пальцем, а Тик недоуменно, изо всех сил старался узнать, почему это всем так весело. И парень так привык к этой невиновной затее, что даже добавлял имя Малыш к Цомби, к имени своего верного пса, которого хотел сделать знаменитым. Он мучился, как черт, стараясь научить его определять время по солнцу. Но поскольку новое имя — это просто прибавление, которому светило преждевременное забвение, сорванец решил называть пса Малышом тогда, когда его надо было ругать, а Цомби — когда хвалить. Тик много репетировал, пока научился механически произносить вот такие фразы:

— Пошлая шавка, ничтожество, проклятый Малыш, куда ты затянул мой ботинок? Ну-ка, марш в будку, Малявка! Марш!

— Браво, Цомби! Браво! В следующий раз оборви ему всю шерсть, только хвост оставь…

Наперекор этой видимости, Тик сблизился с дедом Тимофте, даже больше — в глубине души он очень любил его. Парень пародировал его, имитировал его голос и кашель, постоянно свистел в пальцы, но кто, как не он, в определенный день каждую неделю незаметно приносил в будку сторожу апельсин, хорошенько завернутый в красную шелковистую бумагу? По счастливой случайности сорванец узнал, что старый сторож больше всего в мире любит апельсины и решил из шкуры вылезти, а всегда иметь при себе этот фрукт.

Итак, как видим, ни старик, ни малыш не решались выставлять напоказ любовь, какую каждый из них носил в души. Что было впервые в их жизни.

2

Мош Тимофте долго тряс звонок. Точнее, это был обычный колокольчик, который не звучал бы фальшиво даже в престольный праздник на расшатанной учениками, летучими мышами и собаками колокольне церкви святого Дмитрия, что стояла через дорогу от школы.

Для деда Тимофте звонить на перерыв — не просто обязанность или привычка, а настоящее наслаждение, и он для этого ни за что на свете не пользовался электрическими звонками, уже давно установленными в школе, их невыразительное однообразное жужжание не вызывало у старика никаких эмоций. Он лучше согласился бы пройти всеми коридорами лицея и звонить под дверью каждого класса, чем нажимать эту маленькую кнопку возле канцелярии, которая никогда не сможет передать волнения или песню, как это делал звонок в его руке. А были же еще и электрические часы, установленные точь-в-точь над той кнопкой, что очень бесило бы старика, если бы дед Тимофте принял этот новейший стиль подачи сигнала на перерыв. Ему казалось, что он попадет под контроль часов, он, под надзором которого вот уже пятьдесят лет безошибочно показывает время Великан на башне. Именно поэтому он даже не глянул на электрические часы, когда вторично начал трясти звонок.

Но если бы кто-то посмотрел на эти часы, то с удивлением увидел бы, что до перерыва остается еще почти пять минут. И поскольку это первый удлиненный перерыв в нынешнем году, то оригинальным языком деда Тимофте это означало, что до больших каникул остается несколько дней.

«Именно так!» — мысленно сам себе сказал старик, в третий и в последний раз начиная трясти колокольчик, переливчатый звон которого был словно усыпан нежными звуками.

После этого, повесив звонок на место, старик спустился длинными каменными ступенями, которые вели на школьный двор. На последней ступеньке он остановился, словно дежурный, возле бронзового льва и немного подождал. Встрепенулся на звук двери, которые отворились, глянул туда и проследил взглядом за фигурой, которая промелькнула на лестнице. Удовлетворенно улыбнувшись, дед Тимофте пошел назад и остановился возле канцелярии. Не ошибся он и на этот раз. Первый ученик, который выскочил на перерыв, был, ясное дело, Тик.

Так, так! Именно Тик первым пронзительным воплем оповестил, что начался перерыв. За несколько мгновений просторный двор, усаженный тополями и каштанами, с длинными рядами скамеек и отдельных лавочек, двор, на котором можно было бы проводить десятки футбольных матчей одновременно, сразу захватила шумная и разношерстная детвора. Ученики разбивались на группы, восстанавливали игры, прерванные предыдущим уроком, или начинали новые, по классам, по группам в несусветном оглушительном шуме, однако каждый здесь делал свое: лошадиные бега, прыжки, мяч, эквилибристика, бег наперегонки, вопли, смех, восклицания, аплодисменты, кривлянья, доверие тайн, футбол, похвальба, клятвы, бутерброды, украдкой брошенные взгляды, подтягивания и снова футбол. Но была здесь и территория только для старших учеников — те готовились к экзаменам или степенно прогуливались, заложив руки за спины, комментируя спортивный сезон или последние фильмы, и время от времени выказывали презрение к малышам, от чьего гама и воплей даже в ушах закладывало. А малыши тайком показывали им вслед языки, даже не думая о том, что через несколько лет они будут вести себя точь-в-точь так же; но сейчас-лишь бы досадить старшим, они снова заводили игрища и развлечения с таким шумом, который звучал, словно постоянная канонада на спокойной до сих пор территории в тени каштанов.

В одном из закоулков на скорую руку сымпровизировали футбольное поле, и все зрители подтянулись к воротам: здесь поочередно подвергали испытанию свое счастье футболисты из средних классов. За штанги ворот, как и всегда, сходили груды из одежды, картузов, камней и свитеров. Вратарь, ученик восьмого класса, не пропускал ни единого мяча. Даже когда Тик, единственный из малышей, которого не прогнали, так как он чужак (причины эти выяснятся позднее), метнулся стрелой к мячу, притворяясь, что изо всех сил ударит в левый угол, а на самом деле направил шут в правый, вратарь не растерялся и остановил мяч, говоря банальным спортивным языком, на самой линии ворот. Раздосадованный бедолага-нападающий показал вратарю большой язык и, конечно, разочарованный неудачей, подался в другую сторону. За ним потащилась, словно покоряясь какому-то давно заведенному порядку, целая ватага ребят.

— Ты видел, Тик, как сегодня стоит Сергей! Держу пари — ты сегодня ему не забьешь, чтобы я так жил!

Тик пренебрежительным взглядом окинул дерзкого малыша и решил немедленно поставить его на место:

— Я? Ему?!. Ха-ха!.. Я бы и тебя оставил голым, если бы согласился с тобой на пари, слышишь? И ты остался бы, словно скелет в анатомическом атласе. Я даже шкуру твою забрал бы… Если бы я не был сейчас учеником, то уже играл бы в национальной сборной…

— Та-а-ак! Я знаю… Ты хвастун. А я тебе говорю, что сегодня никто не сможет забить Сергею! Давай спорить!

— Твое счастье, что мне не нравятся бедняки, то есть обнищавшие люди… Иначе немедленно принял бы твое предложение.

Рука Тика угрожающе потащилась к носу бравого любителя заключать пари, еще сильнее ошарашив приверженца вратаря.

Тик приметил на площадке гимнастических снарядов высокого парня, который начинал заниматься акробатикой. Одинокому смельчаку было не более чем шестнадцать, но его телосложение, в особенности мускулистые руки, выдавали при каждом движении чрезвычайную силу и гибкость.

Тик двинулся с места и компания послушно подалась за своим проводником, повторяя и его походку, и его движения. Медленно двигаясь, вытянув шеи и устремив взгляд в одном направлении, малыши словно выполняли какой-то загадочный и неизвестный ритуал. Это подтверждал ритм шагов и в особенности то, что эта шумная и безумная школьная компания ошеломительно молчала.

Полнейшая тишина стояла и на площадке гимнастических снарядов. Зрители — и большие, и маленькие — смотрели с замиранием сердца на то, что происходило у них над головами. Парень по веревке без узлов и, не помогая себе ногами, как быстро отметил Тик, взобрался вверх, к перекладине, где были прикреплены спортивные снаряды, и оттуда легким прыжком, почти сальто-мортале, как снова отметил Тик, перелетел и уцепился за толстый кабель, который висел без дела в пяти метрах выше над всем школьным двором. Потом очень спокойно, улыбаясь кому-то свыше, он за несколько секунд нашел наилучшую позицию для отдыха.

— Видите! — обратился Тик к своим малышам, которые перепугано стояли кругом. — Это Урсу, одноклассник моей сестры и наилучший мой приятель. Мы с ним вместе работаем на брусьях. Увидели бы вы, как мы оба делаем сальто-мортале… А это — мелочи…

— Хвались меньше, хлюпик, — резко бросил ему долговязый парень. — Так доболтаешься до того, что тебя уже приняли выступать в цирке.

Обидные слова, сказанные долговязым при малышах, сбили с толку Тика, и он на миг даже рот разинул. К счастью, долговязый сразу же подался искать другу жертву, а выбирал их лишь из наименьших, поэтому и не почувствовал, как Тик говорил своим спутникам:

— Когда вас кто-то спросит, как называется та глуповатая птичка, которая все время трясет хвостом, то вы говорите — трясогузка…

Малышу не удалось довести до конца свою фразу только потому, что его наилучший друг, атлет, которого он называл Урсу, начал новое упражнение наверху, у них над головами. Парень начал быстро идти — а шел он по перекладине на руках и еще и при каждом движении переворачивался, держась на одной руке, — а это, надо сказать, по силам далеко не каждому. Когда от перекладины до бревна оставалось четыре-пять метров, парень неожиданно качнулся и пролетел в воздухе. У зрителей вырвался вопль, но только на миг, так как руки акробата уверенно ухватились за одну из бечевок на бревне, и тело превратилось в обычный маятник.

— Ну, видишь! — бросился Тик к бравому любителю споров. — Что ты теперь скажешь? Теперь видишь!.. Покажи мне еще кого-то, кроме меня и Урсу, кто может сделать такое. Ты даже не знаешь, как называется эта фигура! «Полет летучей мыши», вот как!

Но малыша так напугало увиденное, что он не мог полностью воспринять Тиковые слова. А поскольку страх имеет способность быстро убеждать, то мальчуган по крайней мере половину из хвастовства своего товарища взял на веру.

— Смотри, если хочешь, — твердил дальше Тик, — я за один миг буду возле Урсу. Что, думаешь, мне страшно?

Правда, не за один миг, а за несколько Тик был-таки возле Урсу. Не для того, чтобы повторить эту фигуру, а потому, что чернявый румяный парень начал трясти веревку, на которой висел Урсу, и подавал знаки спускаться. Великан спустился на землю так быстро, что почти всем зрителям показалось, словно он упал. И лишь один — единственный из всех, словно ласточка, метнулся к Урсу. Это был не кто иной, как Тик. Ему посчастливилось, так как он успел услышать несколько слов, которые Дан, смуглый румяный парень, загадочно прошептал бесшабашному акробату:

— …Нас созывает Виктор. Под каштаном возле фонтана. Иди и быстро передай девчонкам.

Слова Дана превратил Урсу в молнию, а Тика — в искру, если можно так сказать. Зрители, пораженные скоростью Урсу, расступились, давая ему дорогу, по ней триумфально промчался и Тик. А когда они вдвоем, словно ракеты, выскочили к воротам, которые защищал феноменальный Сергей, перед Тиком появился мяч, посланный неизвестно откуда и кем. Маленький сорванец в порыве высочайшего вдохновения на полном бегу неожиданно ударил мячом по воротам. Сергей даже пошевелиться не успел, только и почувствовал, как мяч просвистел у него над ухом. И тут Тик, осознав, что он сделал, остановился под радостные восклицания, напрочь забыл про Урсу. Для начала он еще раз презрительным взглядом окинул Сергея, потом глянул на присутствующих, ошеломленных тем, что произошло, ища бравого любителя пари. Тик был настроен если и не раздеть совсем дерзкого малыша, то по крайней мере снять с него носки. То есть разуть его, так как еще никому не удавалось снять носки, не сняв обувь.

— Мамочки, какой классный гол я забил! — хвалился Тик. — У всех даже дыхание сперло! Ну, скажи, анатомическая схема! Ты до сих пор считаешь, что я только хвалюсь? Посмотри на Сергея!

Удивленный и сбитый с толку таким ударом, Сергей оставил ворота. Так думал Тик, но это была только половина правды. Вторая состояла в загадочных словах, которые сказал вратарю долговязый парень, которому Тик придумал прозвище — Трясогузка.

— Черешары снова собираются. Что будем делать, Сергей?

Сергей раздумывал только миг. И сразу же ответил Трясогузке:

— Я еще покручусь здесь, а ты… Где они собираются?

— На своем месте, под каштаном возле фонтана.

— Чудесно!.. Как, ты до сих пор не понял? Они под каштаном… а ты — на каштане, болван! Бегом!

3

Урсу остановился так внезапно, что едва не полетел кубарем. Он увидел перед собой на скамье, которая пряталась в тени каштана, двух девчат. Одна черноволосая, почти бледная, с длинными косами, которые свисали на грудь, с мечтательными, спокойными глазами; вторая белокурая, с подстриженными по-мальчишески волосами, резкими уверенными движениями, с некоторой резкостью и в голосе, и в поведении, в отличие от своей кроткой подруги. С этой точки зрения они были полнейшей противоположностью одна другой.

Белокурая девушка, которой очень подходило ее имя — Лучия, холодно глянула на онемевшего посланца:

— Ты словно попал под циклон из Японского моря. Что произошло?

Урсу избегал ее взгляда. Немного растерявшись, он пробормотал:

— Дан сказал, что Виктор добыл, в конце концов, карту…

Обе девушки вздрогнули. Мария, черноволосая, с длинными лоснящимися косами, ловко соскочила со скамьи.

— Карта! — Это слово на миг пробудило ее мечты. — Лучия! Ты понимаешь?

Лучия тотчас изменилась. Она стала строгая, педантичная, словно неуверенная учительница:

— Послушайте меня секунду и не теряйте спокойствия. Я буду заниматься третичным периодом. Сама очень быстро поставлю все на место. Четвертичный, если вы ничего не имеете против, я могла бы скопировать вместе с Даном.

Растерянная Мария попробовала запротестовать:

— Лучия! Ты разве не понимаешь, что…

— Понимаю, даже очень хорошо понимаю. Думаю, что ты не понимаешь. Так как очень быстро падаешь духом. Смотри, лишь бы ты была спокойная, я обещаю, что помогу Урсу, если ему, конечно, нужна будет моя помощь. Карта четвертичного периода довольно хорошо воспроизведена в учебнике. Сергей! У тебя есть при себе учебник?

При этих словах Лучия медленно, почти лениво повернула в сторону голову. Там, на краешке скамьи, спрятавшись за молоденьким тополем, Сергей внимательно читал какую-то книжку, или точнее, как очень быстро поняли трое черешар, притворялся, что углубился в чтение. Обозленный, что его так быстро разоблачили, неудачник — шпион рыкнул на нее:

— Нет у меня никакого учебника, а если бы даже был, то все равно я не дал бы его вам. Так!

Когда Сергей исчез в толпе учеников, Лучия начала укорять своих друзей:

— Мы до сих пор после стольких случаев не поняли, что надо быть осторожными, когда речь идет об экспедиции. Неужели до вас до сих пор не дошло, что Сергей и вся его группа следит за каждым нашим шагом? Если мы не в состоянии уберечься от них, то обсудим наш план на классном собрании.

Урсу и Мария нахмурились. Мария спросила — скорее сама себя:

— Неужели он что-то услышал? Я не верю…

Недовольство не оставляло только Лучию. Имелся один принцип, к которому она стремилась приучить и остальных своих товарищей: чтобы сохранить что-то в тайне, не обязательно покрывать это загадочностью. Ведь так ты только привлекаешь внимание к тому, что может остаться незамеченным. Легче сохранить тайну, твердила Лучия, если не обращать никакого внимания на тот объект, который содержит тайну. Поэтому каждый раз, обсуждая проблему, а такие возможности выпадали не редко, она неутомимо, просто докучливо напоминала рассказ Эдгара По, который очень поразил ее и, собственно, подсказал сам принцип. В этом рассказе речь идет о том, что исчез весьма важный документ, и полиция разыскивала его очень настойчиво, в особенности потому, что знала и комнату, где спрятан документ. И хотя они разбились в лепешку: прокалывали иглой, простукивали каждый квадратный сантиметр этой комнаты-тайника — найти документ никому не удалось. А все потому, что он был на глазах у всех, в конверте, брошенном, будто случайно, в коробку с корреспонденцией. Лучия развила идею, твердя, что документ был бы скрыт еще лучше, может, даже лучше всего, если бы его бросили в корзину для мусора. Вот откуда и как появился принцип, названный черешарами «секретом Лучии», который коротко звучал бы так: секрет имеет наибольшие шансы остаться секретом, если его не считать секретом.

Затем Лучия посчитала нужным добавить еще несколько слов своим приятелям:

— Довольно сказать несколько слов шепотом, и сразу все кругом навострят уши. Итак, обсуждайте наш план, притворяясь, словно мы готовимся к экзаменам.

Тут Урсу принял такой равнодушный вид, из-за которого обе девушки не удержались от смеха.

— Мы встретимся под нашим каштаном, — сказал Урсу. — Возле фонтана. Это — распоряжение Виктора.

Контраст между гримасами Урсу и его словами был несравненный. Такое поведение парня вынудила Лучию поучительно воскликнуть:

— Теодор — Урсу! Двойка!

Великан Теодор, прозванный по-доброму Урсу за его силу, которая все больше прибывала с возрастом, недоуменно смотрел на обеих девчат, которые пошли, о чем-то разговаривая, к месту встречи черешар. Не способный постичь причины их неожиданной перемены, он не нашел ничего лучшего, как пойти вслед за ними, заложив руки в карманы, устремив взгляд куда-то в небо, чем вынудил десятки учеников искать там то, не зная что.

— Где оно, а?..

— Я потерял…

— Что ты потерял?

— Не знаю…

— Вон оно! Вон там, над тополем. Снова спряталось…

Десятки, сотни восклицаний, вопросов, сотни пар глаз, которые настойчиво вглядывались в чистый, без единой тучки небесный купол. И только случайно их глаза натолкнулись на одинокого ястреба, а голоса превратили его в сокола, в орла. Даже больше — несколько школьников клялись, что видели, как орел выпустил из когтей ягненка. Выведенный из задумчивости восклицаниями, Урсу, прислушавшись к болтовне, начал и сам вглядываться в небесный свод.

4

Каштан возле фонтана — каштан-великан, королевский каштан, так они его называли. Он мог бы спрятать в своей кроне целую школу. Под этим деревом и сидел один парень, все тот же Виктор, который, по словам Дана, раздобыл карту. Хотя он и склонился над какими-то бумагами, но очень легко можно было оценить его фигуру — высокую, крепко сбитую и стройную. У него было удлиненное лицо, глубокие черные глаза, темные волосы. Внешне похожий на многих своих ровесников, но, присмотревшись внимательнее, можно было бы заметить признак зрелости в чертах, жестах, в поведении.

Но не только это отличало Виктора. Он был математиком, который ошеломлял логикой мышления и силой доказательств. Лишнее говорить, что его знали во всей школе, и что редко кто из учителей возлагал большие надежды на какого-либо другого ученика. Но, несмотря на свое раннее развитие, Виктор был по-детски склонен к мечтаниям, экскурсиям и приключениям.

Углубившись в изучение карт, парень не заметил фигуры, которая пряталась за стволом каштана и даже не почувствовал некоторое время спустя, как едва слышно зашелестела листва, словно всасывая у себя гибкую и молчаливую, словно призрак, фигуру. Если бы пришелец, который сейчас прятался в листве каштана, опоздал хоть на несколько секунд, его непременно заметили бы Урсу, Лучия и Мария, которые подходили к дереву. Но поскольку никто ничего не увидел, разговор, кажется, начался под знаком строгой секретности, но без излишнего опасения.

— Виктор, неужели ты в самом деле раздобыл карту? — спросила Мария. — Это невероятно…

— Как видите, — ответил Виктор, разворачивая перед ними лист бумаги.

Взгляды всех жадно приникли к карте. Только Виктор спокойно, словно сам себя, спросил:

— Почему нет Ионела и Дана?

И именно в этот момент появился, тяжело дыша, Дан.

— Он не хочет идти!.. Я просил его, грозил, кривлялся перед ним… А он не хочет! Говорит, надо повторить геологию… Покажите и мне карту!

Виктор глянул на часы. До звонка оставалось еще семь минут.

— Что будем делать? — спросил он. — Мария… Ты не хочешь попробовать привести Ионела?

Легко было видеть, что предложение Виктора не принесло никакого удовлетворения Марии, но она не имела привычки возражать, поэтому и согласилась, не забыв при этом несколько раз скривить нос. Если бы это просил кто-то другой, она бы не удержалась от крика или даже ссоры, на которую не хватило бы целого перерыва. Но поскольку просил Виктор… Мария быстро пошла, даже побежала к помещению школы.

Все снова склонились над картой. Они держали ее на коленях и вглядывались в нее пытливыми глазами.

— А что означают эти синие линии? — спросил Дан.

— И этого не знаешь ты, ты, большой чемпион по ребусам?! — пришла в изумление Лучия. — Что бы это могло быть?

— Да это же подземные реки! — вмиг догадался Дан. — Мама родная, всюду — только речки… — Но его вмиг охватило беспокойство: — Мама родная, а как же мы их перейдем?

— В том то и дело, — ответил Виктор. — Это проблема номер один! Как нам перейти речки? Об их глубине карта не говорит ни единого слова… А еще вы забыли об озерах. Может быть, они очень глубокие. Итак, как нам быть?

Лучия несколько раз хлопнула рукой по спинке скамьи:

— Внимание! Две минуты на раздумье — как найти наилучшее решение! Начали!..

Все принялись выполнять приказ Лучии, хотя неожиданный и странный. Голову в руки, глаза закрыты, полная сосредоточенность.

И этой неожиданной паузой воспользовался Трясогузка — тот долговязый парень, которому это прозвище недавно прилепил Тик. Он успел своевременно спрятаться за каштаном, но сейчас ему доводилось плохо. С горем пополам он-таки взобрался на дерево, хотя не обошлось без царапин на руках, но теперь в добавок ко всему по нему вплоть до затылка бегал целый муравейник. Парень удобнее устроился на развилке и начал встряхивать муравьев, молча терпя страшные страдания. Тем не менее даже в этом незавидном положении уши его были настроены, готовясь уловить каждое слово.

На его несчастье, время, предложенное Лучией, закончилось. А несколько наиболее любознательных мурашей залезли ему под рубашку и побежали по животу.

5

Но не только на одного Трясогузку напали мурашки.

В одном из классов двое подростков, Мария и Ионел, хоть по ним и не ползали муравьи, испытывали сейчас приблизительно те же самые ощущения. Не прошло и двух минут, а им удалось поссориться так, как другим не удается и за три дня, это потому, что когда Мария нашла Ионела, тот один стоял в классе, взобравшись на подоконник, и молча смотрел куда-то вдаль.

— А нам сказали, что юный Эдисон готовится к геологии, — набросилась на него Мария, — или, может, он старается вообразить, какой вид имеет юрский период на школьном дворе…

— А тебе что от меня надо, выкрашенная Косинзяна?

— Невыносимый!

— Безобразная!

— Эдисон бесхребетный!

— Что?

— То, что услышал! Бесхребетный! Мы все тебя ждем, а ты корчишь из себя неизвестно что. Стоит и считает листья на акации. Если уже посчитал стебли травы…

— А зачем мне стебли травы? — спросил тот недоуменно. — Зачем?..

— Чтобы увидеть, хватит ли тебе на десерт…

— Слушай, негодная! Если ты сейчас же не уйдешь отсюда, то твои косички пострадают…

— Что ты говоришь? — разозлилась Мария. — Мне кажется, ты весьма ценишь свои щечки, чтобы решиться на такое. Тебе никто не говорил, что ты очень смешон?

Ионелу, кажется, надоели все эти оскорбления:

— Да и ты тоже не способна на что-то остроумное. Наверное, научилась этому от своего братца…

Мария, как рой, набросилась на него:

— Ты думаешь, мне сейчас до острот? Я просто разозлилась, а ты — еще больший шут… Ведь ты знаешь, что Виктор скопировал карту; знаешь, что нам надо многое решить; знаешь, что мы собираемся под каштаном… Чего ты ждешь? Что мы придем все и будем тебя умолять? Не понимаешь, что у нас есть карта?

— Отстаньте от меня с вашей картой. Точно сделали неизвестно какое дело. Карта, ну… и довольно. Когда будет время, взгляну на нее… А, впрочем, через несколько минут должен быть звонок…

— Очень хорошо! — Мария нашла спасающий выход. — Если не хочешь идти, не иди! Но думаю, ты достаточно воспитан, чтобы проводить меня туда…

— А это что еще за хитрость?

— К сожалению, никакая не хитрость… Сергей и Трясогузка…

— Пусть они катятся к черту оба, и ты оставь меня в покое, слышишь?

Мария сделала реверанс:

— Пусть они идут к черту, как ты говоришь. Я ничего не имею против. Даже можешь помочь им как можно скорее добраться туда, если проведешь меня к каштану. Они оба ждут меня во дворе и тоже грозились испортить мою прическу. Ты же не можешь оставить меня одну…

Но, на ее удивление, Ионел и не думал пойти с ней. Он развернул книжку и начал рассматривать какие-то рисунки. Мария в сердцах стукнула каблуком об пол:

— Трус!

— Прочь отсюда, страшила! Не видишь, у меня дела… И, правду говоря, нет у меня ни капли сочувствия к твоим косам. Ну, прочь отсюда!

— Я не пойду!

— Делай, как знаешь… Итак, различие между архаикой и палеозоем…

— Состоит в том, что архаик был населен простейшими организмами, без единых свойств, их точнее нужно было бы назвать Ионелами, а палеозой…

— Имел единое деформированное, лживое и невыносимое естество… — поторопился парень.

— Которое называлось развитый Ионел! — поставила точку в разговоре Мария и, стремглав, выскочила за дверь, а Ионел только рот разинул.

6

Хотя минуты, отведенные на раздумья, минули, подростки под каштаном не спешили озвучивать свои решения. Несколько дней, с тех пор как Виктор наткнулся на карту в старом архиве, он день и ночь думал про нужный им объект, но тот казался таким далеким, что он даже не осмеливался назвать его. Дан, в конце концов, затаив дыхание, заговорил, но таким жалобным голосом, словно преодолевал непреодолимое препятствие:

— Лодка, вот что нам надо, мама дорогая…

Все согласились с Даном, кивнув головами, пряча вместе с тем печальные и растерянные взгляды. Только Урсу попробовал сгладить такую жалобную увертюру:

— Ну и что? Большое дело — лодка… Если…

Но под удивленным взглядом Лучии слова замерли у него на губах. И именно здесь появилась нахмуренная Мария.

— Он наотрез отказался идти, — сообщила она. — Шут! И я уверенна — это все от гордыни!

Но про Ионела ли им сейчас думать? Все забыли о нем, их угнетал другой вопрос.

Удивленная, что ей никто ничего не ответил, Мария обратилась негодующе ко всем:

— Вы смеетесь надо мной? Что здесь произошло? Говорите же! Словно у вас корабли потонули…

На какой-то миг зависло молчание, потом громкий хохот был ответом на ее слова, а это еще сильнее сбило с толку девушку. Она ничего не могла понять, но Дан, понимая ее состояние, начал успокаивать на свой манер:

— Эге-ге!.. Как бы хорошо было, Мария, как это хорошо было бы, если бы у нас потонуло несколько кораблей… Мама родная, тогда у нас остался хотя бы один… Что? Ты до сих пор считаешь, что мы шутим? А мы же только о кораблях и лодках думаем… Вот глянь на карту, глянь: речки, озера… Как нам их перейти?

В это мгновение острая головка Трясогузки выдвинулась из листвы и тихонько, насколько разрешала шея, поползла вниз, а большие, словно луковицы, глаза шпиона впились в карту.

А несколькими метрами выше от него, на одном и том же каштане, тоненькая и очень ловкая, судя по тому, как она двигалась, рука осторожно поднялась и молниеносно метнула мягкий, но колючий плод. Он пролетел по точно заданной траектории, то есть с миллиметровой точностью попал в макушку Трясогузке. Катастрофы избежать уже было нельзя. Лишь на долю секунды утратил он равновесие, и так довольно ненадежное, и теперь уже никто и ничто не могло спасти его от падения.

Под страшный аккомпанемент воплей, треска, шума тело Трясогузки полетело к земле, которую он так воровато покинул. Но старый забытый сучок пожалел ребра и кости неудачника-шпиона и подхватил его в полете за штаны, уберег таким образом от жуткого удара о землю, удержав в подвешенном состоянии в каких-то двух метрах над землей. Если бы парень не орал так перепугано, кто-нибудь, увидев сейчас то, как он трепыхается в воздухе, подумал бы, что тот отрабатывает упражнения в условиях невесомости.

Онлайн библиотека litra.info

Неожиданное зрелище, целиком клоунское, вызвало невероятный смех в группе черешар. Только Урсу, не теряя самообладания, так как ему часто слушалось бывать в непривычных ситуациях, снял беднягу с сучка, поставил на землю, сурово глянул на него и гаркнул: — Ну-у-у!

Пережитый страх и хмурый вид Урсу вынудили Трясогузку вложить в ноги остатки своих сил. Черешары потом клялись, что ни один чистокровный рысак на больших скачках не смог бы посоревноваться с Трясогузкой, когда тот безумно рванул к школе. И хотя он полетел, словно выпущенная из лука стрела, все равно сзади в штанах виднелась приличная дырка, через которую выбивалась, словно белый хвост, рубашка.

Если бы кто-то из черешар догадался хоть на миг глянуть на верхушку каштана, то они увидели бы там белокурого нахохленного сорванца, на которого напал такой смех, что он чуть сдерживал его, одной рукой зажав себе рот, а второй поддерживая живот. Тот сорванец был не кто иной, как Тик. Именно этим объясняется и падение Трясогузки, и то, что малыш не мог утратить равновесия, хоть бы его даже скрутило от смеха.

Но черешары уже не имели времени вглядываться на вершину каштана, так как секунда в секунду, как это и положено, дед Тимофте на каменных ступенях начал трясти звонок.

Помещения школы брали таким же самым бесшабашным приступом, как и выходили из него. Дед Тимофте даже не пошевелился на своем месте, пока в коридор не зашли последние школьники. Ими были Сергей и Трясогузка. Старик долго смотрел вслед Трясогузке и только сокрушенно качал головой, увидев его порванные штаны. В глубине души он жалел этого несчастного шалопая.

Сергей, наоборот, горько упрекал разведчика:

— Ты что, неспособен даже удержаться на дереве?

— Провалиться мне сквозь землю, это меня Урсу скинул с дерева!

— Что ты мелешь, разве Урсу был на дереве?

— Не был… Но… то есть…

И только теперь Трясогузка понял, почему он упал. Урсу все время был на земле. А кто же тогда его так толкнул? Кто его ударил? Ведь кто-то ударил его кулаком по макушке, от этого он утратил равновесие и упал.

В большие двери школы проскочил в конце концов и последний из последних. Дед Тимофте сердито взглянул на него, даже глухо кашлянул несколько раз, но это скорее для того, чтобы тот посмотрел на себя, так как у него был такой вид, что хоть караул кричи. Однако несколькими движениями сорванец смел все до единого следы своего загадочного и бесшабашного подъема и спуска по дереву. Рубашка заправлена в штаны, ворот разглажен, носки подтянуты, штаны отряхнуты — и все это за несколько секунд. Даже больше — он еще успел хитровато подмигнуть деду Тимофте, потом засунул руки в карманы и глянул, насвистывая, на разорванные штаны Трясогузки.

Но Трясогузка не слышал его и не видел. Он только спрашивал, еще не зная, что к нему прилипло прозвище, данное Тиком:

— Кто же это к черту меня скинул?

Но в ответ прозвучал только хохот взъерошенного сорванца, который бегом поднимался на второй этаж.

7

Дед Тимофте повесил колокольчик на место в уголке в коридоре, но не сразу пошел посмотреть, что делается на дворе и в саду, как это всегда делал. Он постоял немного в коридоре, почистил и набил трубку, следя за дверью канцелярии. Ему надо было перекинуться несколькими словами с учителем географии и природоведения, классным руководителем восьмого класса. Он хорошо его знал еще с того времени, как тот юношей с белокурым непокорным чубом, уверенный и быстрый в движениях, с веселым открытым взглядом впервые поднялся по ступеням лицея, чтобы начать здесь преподавание своего предмета. Дед Тимофте был тогда первым проводником нового учителя в школьных лабиринтах. Юноша оказался пытливым, он не пропускал для этого ни одной возможности: взбирался на гряды, заглядывал во все ямы и рвы, интересовался каждым деревом; в нем чувствовалась жажда знать все, познакомиться со всем на своей новой родине — так он называл школу и ее владения.

— Эта школа — настоящая родина, родина, в которой нельзя чувствовать себя плохо…

— Это уж как сказать, — попробовал возразить ему сторож. — Может, вам захочется уйти отсюда… Не знаю уж, кто мне говорил: странствовать — это очень красиво…

Молодой учитель ответил не сразу. Он помолчал немного, и это молчание свидетельствовало о его твердом решении. Когда он повернулся лицом к сторожу, глаза его как-то удивительно блестели, в них скрывалась, наверное, боль глубокой разлуки с чем-то.

— Так… — сказал он. — Я пущу здесь корни или брошу якорь, не знаю, как лучше сказать. Но не уеду отсюда. Поскольку вы так искренне поздравили меня с прибытием, то я вам скажу, что чувствую сейчас… Я хочу быть наставником учеников с пытливыми глазами, я научу их любить страну, мир и жизнь… Вот и все, что мне надо…

Но учитель, который теперь вышел из двери канцелярии, этот чахлый человечек, немного сгорбленный, лысый, на голове лишь два пучка волос, словно два белых рожка вытянулись у него на висках, сухое, словно пергаментная маска, лицо было в густых морщинах, был тот же самый мужчина, который не повернулся спиной к жизни, а встретил её грудью. Движения его были медлительны, старость подкашивала ноги, он уже не шутил так, как когда-то; случалось и то, что какой-либо бессердечный ученик старался досадить ему на уроке. Однако во всем городе не было другого человека, которого бы так уважали. Ни одного другого учителя не любили сильнее и не слушали так, как его, в течение почти четырех десятков лет учительства, ни один другой педагог не имел большего признания со стороны своих бывших учеников и выпускников школы. А все потому, что все эти сорок лет он оставался верен юношеской клятве, данной одним осенним днем.

Дед Тимофте медленно пошел следом за учителем. Он побоялся, что не догонит его. Знал, что прежде чем зайти в класс, он остановится перед дверью и постоит неподвижно, задумавшись на какое-то время. Все знали про эту его привычку, но никто не осмеливался спросить, о чем он думает тогда. Даже дед Тимофте, который многократно заставал его в такой позе.

Учитель остановился перед дверью. Он закрыл глаза и вмиг увидел перед собою класс — спокойный, притихший, каждый ученик на своем месте. Он проверит их всех по журналу, еще раз окинет взглядом, улыбнется кое-кому… Но неожиданно все лица растворятся во тьме, останется одно-единственное: лицо испуганного ученика, неуверенного в себе, который шарит взглядом вокруг себя, словно ищет помощи. Учитель раскрывает глаза и мысленно кивает головой. Может, что-то произошло с этим учеником? Может, он напугал его или совершил что-то плохое, поставив незаслуженно плохую оценку, или это просто беспомощный, слабый ученик?

Когда он, взявшись за ручку двери, услышал голос деда Тимофте, то уже с первого звука понял, чего хочет старик.

— Говорите откровенно, дед Тимофте. Хотите просить за кого-то…

— И как вы догадались! — притворился очень пораженным старик. — Только вы!.. Только вы можете так догадываться!

— Оставьте, не надо, — успокоил его учитель. — Если вы стоите за справедливость, то это все одно означает, что вы хотите помочь кому-то…

— Конечно! — согласился радостно старик. — Речь про одного ученика из вашего класса. Вы не подумайте, что он жаловался мне. Я ощутил все сам. Вы не очень ему симпатизируете, или сказать так, вы не смотрите на него добрыми глазами. Очевидно, у вас с ним случилось какое-то недоразумение… Но я вам скажу: он учит целый день, бедняга… а я, насколько его знаю, готов поклясться, что из него будет толк…

— Вы, наверное, имеете в виду Теодора, — сказал учитель, все еще держа ручку двери.

Дед Тимофте на миг онемел. Он хотел было сказать, что речь идет не о Теодоре, но не успел, так как учитель, еще раз взглянув на часы, пошел к классу. Затем старик, чуточку сердитый, несколько раз махнув трубкой, в конце концов пришел в себя:

— Но все это так, бесспорно, так! — сказал он, словно учитель и до сих пор стоял перед ним. — Только вы думаете о Теодоре, а я — про Урсу. И все одно — пусть ему добром будет…

И только теперь, учитывая, что учитель уже зашел в класс, дед Тимофте отворил дверь и сказал весело с порога именно в тот момент, когда учитель становился за кафедру:

— О нем я думаю, учитель, вот только забыл его настоящую фамилию… — И быстро затворил дверь, озадачив весь класс.

Учитель улыбнулся вслед деду Тимофте, сделал это на свой манер, подперев подбородок кулаками и пошатывая головой. Отрывистый, едва слышный посвист сопровождал его движение. Но так длилось недолго. Легким движением учитель отодвинул журнал, вышел из-за кафедры и, прохаживаясь перед партами, обратился кротко к ученикам:

— Сегодня мы отправимся в мир, о котором вы знаете очень мало, мир скрытый, темный, загадочный, он, кажется, уже давно интересует кое-кого из вас… Так… Попробуем проникнуть на определенное время в мир пещер…

Виктор посмотрел вокруг. Все черешары раскрыли тетради. Все превратились в зрение и слух. Потом посмотрели на учителя, тот встретил их взгляды улыбкой — родительской, теплой, почти нежной.

Странствие понесло слушателей в фантастический мир — обольстительный, полный невиданного. Исполинские залы, словно настоящие дворцы, чудесно украшенные узорами из льда и известняка, с мраморными атоллами или хрустальными гирляндами, переходят в другие залы, похожие на лунный пейзаж, потом разбегаются в бесчисленные ниши и коридоры, которые упираются в мрак и загадочность. И там же время голубые ленты подземных речек, глубоких и холодных чистых озер с неровными берегами, кое-где пробиваются к свету трещины, иногда случаются опасные обвалы, шумные водопады, и снова — залы и лабиринты, постоянная водная нить Ариадны. И все, исключительно все подземные чудеса открывали свои тайны. Описания иногда пересыпались понятиями, законами и точными формулами, которые были для учеников словно целебные лекарства. Карандаши давно замерли в руках. Последние слова давно сказаны, но только что нарисованные картины мелькали в головах ребят, словно отголоски в пещерах.

В тишине, которая настала после сказанного, между черешарами начали летать записки, но ни одна из них не была написана обычной азбукой — черешары общались между собою азбукой Морзе. Только что сам Виктор взялся за ручку, как перед ним оказалась записка Лучии с пометкой: «д. д. — быстро». Он мгновенно прочитал ее: «Внимание! За тобой Сергей списывает все, что пишешь ты. Но ты не переживай, он лишь только начал. Еще раз: внимание! Лучия».

Виктор не повернул голову, чтобы не выдать сигнала предупреждения, полученного от Лучии. Он достал из кармана зеркальце, закрепил его между книжками и затем увидел, что происходило сзади. Сергей в самом деле казался жертвой страшного волнения: изо всех сил старался не пропустить ни единого знака Виктора, который тот делал в тетради или в записке.

Черешар задумался на миг, и ему в голову пришла какая-то мысль. Он перелистнул страницу в тетради и на чистом поле начал чертить линии и точки. Если бы он посмотрел в зеркало, то увидел бы, что Сергей тщательно списывает все с его тетради, так небрежно положенной. Лучия, которая не могла быть в роли безучастного свидетеля, послала еще одну записку с еще более взволнованной пометкой: «д. д. д. д. д. — быстро!» Но Виктор весь погрузился в свои мысли и в написанное, чтобы обратить внимание на новую записку. Он и дальше писал, сидя в неудобной позе, опершись на левый локоть и склонившись налево, словно спал или вспоминал что-то, а тетрадь с линиями и точками, отложенная в правую сторону, не составляла никакой тайны для Сергея.

Крайне расстроенная безрассудным поведением Виктора, Лучия уже не посылала записки, как надумала было, а обратилась к другому средству, более точному и надежному. Она тихо встала из-за парты и, бросив мгновенный взгляд на класс, подошла к Виктору и забрала тетрадь, которую черешар только что готовился закрыть. Но все это, очевидно, произошло весьма поздно, так как сзади Виктора Сергей светился — впервые в жизни, как ангел. Радость, удовлетворение, невиновность, в особенности, невиновность — можно было прочитать у него на лице. Все, что писал Виктор, он точь-в-точь перекатал себе в тетрадь и, чтобы уберечься от всяких возможных неожиданностей, засунул её за пазуху, ощущая свое сокровище при каждом вздохе.

Загадочные занятия учеников прервал голос учителя:

— Прежде чем сказать: «До свидания!», — я хотел бы предложить вам небольшое испытание. Оно особое, в нем никто не обязан принимать участие. Если ответ будет положительный, очень хорошо; если неточный или отрицательный, никто вам не будет ставить в укор. Испытания касается прежде всего вашей логики, и я еще раз подчеркиваю: в нем могут принять участие только добровольцы.

Волнения охватило почти весь класс. Все хорошо знали эту привычку учителя каждый раз в конце года предлагать ученикам особенно сложный вопрос, словно дополнительный экзамен, который нельзя было пройти, просто напрягая память. Привычка была хорошо известная, этого события ждали с волнением, боязнью и нетерпением, так как каждый раз вопросы, которые давались для решения, были разные. И почти за четыре десятилетия учитель ни разу не потерпел неудачу в своих попытках, и это неслучайность, ведь он каждый год сам выбирал класс, ученика или учеников, которые должны были пройти через необыкновенный экзамен.

Были и волнения, и беспокойство, и волна страха в классе. Но и голос учителя звучал взволнованно.

— Хорошо… Поскольку кое-кто остался под впечатлением или, может, с мечтами о мире, с которым мы должны расстаться, возвратитесь еще раз в этот мир и попробуйте пройти по нему другой дорогой, дорогой ума. Итак, коротко: как объяснить образование одних пещер с широкими просторными залами, а других — с узкими, высокими и длинными нишами? Не забудьте об одной существенной вещи: часто, очень часто мы находим оба феномена в одной и той же пещере.

В классе наступила полнейшая тишина. Кажется, слышно было, как колотятся сердца. Учитель медленно сел на стул и окинул взглядом учеников. Тишина приближалась к тому моменту, когда вот-вот должна была взорваться. Откуда-то нетерпеливо поднялась Ионелова рука. Потом тихонько, почти безразлично — Виктора. За ним подняли поочередно руки Лучия, Дан. Мария. За спиной Виктора Сергей пристально вглядывался в учебник, даже не подумав, что там ответа не найдешь. В конце класса Трясогузка толкнул Дана:

— Скажи и мне! Почему ты такой эгоист?

Дан ответил ему сразу же, тоже шепотом:

— Мы не на математике и не на истории, ясно? Но ты тоже можешь поднять руку, тебя все одно никто не будет спрашивать.

— Ага!.. Значит, ты тоже не знаешь…

На последней парте Урсу словно горел в огне. Лицо его вспыхнуло и покраснело, руки пекло вплоть до кончиков пальцев, даже ногти горели белым накалом. Кулаки бились друг о друга под партой, словно хотели подвергнуть испытанию силу другого. И хотя он был в том состоянии, когда одним ударом мог сокрушить парту, тем не менее ему не удавалось поднять на полметра над партой руку и распрямить пальцы — соорудить тот общий знак, когда ученик знает ответ.

Учитель поискал его взглядом и нашел. По невидимым антеннам уловил невыразимое волнение ученика. И может, впервые, с каких пор учительствовал, на него накатилась волна страха, а вместе с ней и решительность, которая все более усиливалась. Он не смотрел на поднятые руки на передних партах, на учеников, которые всегда могут правильно ответить. Волнение парня с последней парты было весьма значительным; его страдание, трудное и молчаливое, заслуживало риска. И здесь учителю показалось, словно это он сам направляется на решающий экзамен.

— Ответит нам Теодор…

Урсу привставал так, словно его кто-то держал за ноги, и этот кто-то схватил его невидимыми когтями еще и за горло. Парень что-то пробормотал и замолк.

— Мы ждем! — напомнил ему строгим тоном с кафедры учитель.

Урсу глубоко вдохнул, и его слова начали все более увереннее падать в тишину, переполненную удивлением:

— Думаю, что это вследствие действия воды… То есть, знаете, как бы это вам сказать… Вода действует… Знаете… если вода расширяет трещины в направлении известняковых пластов, пещера приобретает удлиненную форму… она, знаете, создает словно длинные и не очень высокие залы… А если вода размывает трещины… те, которые падают… Ну, как вам сказать?.. Знаете, те…

И когда Урсу рубанул рукой воздух, учитель, волнуясь все больше, помог ему: — Вертикальные…

— Так вот… вертикальные, — успокоился Урсу, — вертикальные в направлении к напластованиям, тогда получаются… то есть… так, получаются высокие и узкие ниши…

Будто высвободившись из тисков, Урсу напряг мышцы на груди, жадно вдохнул чистый воздух, который, он ощущал, ворвался через окно. На лице у него заиграла какая-то вымученная улыбка, в особенности после того, как он инстинктивно поднес руку к лбу и убедился, что тот мокрый и горячий неизвестно почему.

Как и каждый год, учитель подошел пожать руку ученику, который мог ответить только так — точно и правильно; разве что на этот раз он пожал ее немного сильнее, чем всегда. Чтобы не утратить настоящего удовлетворения, он еще и тайком обменялся эмоциями с учеником, которого выбрал в последний миг, и который превратил его боязнь в неожиданную радость.

Давно прозвучал звонок, но никто его не слышал. И даже самые большие лентяи в классе, и те до сих пор не могли прийти в себя от удивления, вызванного успехом Урсу.

Учитель возвратился на кафедру, взял журнал и по дороге к двери остановился проститься с учениками:

— Так… В этом году я расстаюсь с вами удовлетворенным. Может, даже более удовлетворенным, чем в другие годы. Я думал не только об этом подарке, который вы мне сегодня сделали, я думаю о силе всего класса. И мне кажется, что вы первые, о ком я говорю: это наилучший класс, с которым мне пришлось встретиться! Я уверен, кое-кто из вас уже избрал себе путь в будущем, но я не хочу заставлять вас прыгать туда заранее. Я хотел бы, чтобы вы прожили полно, живо, взволнованно, свободно эти неповторимые года, когда мечта и фантазия не признают никаких преград, когда каждый удар сердца дарится целому миру. Я знаю: очень много вещей и людей вокруг вас кажутся вам таинственными, даже если на самом деле они элементарно простые. Может, вы видите всё иным только благодаря преувеличению, присущему именно вашему возрасту, который стремится придать наибольший вес любому жесту, каким бы простым он не был; есть что-то красивое в этом, так как всё подчиненно намерению или желанию дарить очень много. Один миг или один жест могут концентрировать в себе всю твердость и всю нашу веру, даже если этот жест или этот миг держатся на мечте, на фантазии. Но мне приятно думать, что главная правда, высшая справедливость пробуждаются у вас тогда, когда вы замечаете, что вас окружают тайны: любая вещь и любое существо скрывают в себе чудо… И я желаю вам узнать как можно больше таких чудес за те дни свободы, которые у вас впереди…

И в полной тишине учитель, немного сгорбленный, с двумя пучками белых волос на висках утомленными шагами вышел из класса. Ученики встали. И еще долго после этого в классе — ни движения, ни звука.