Прочитайте онлайн Рябиновый мед. Августина. Часть 1, 2. Дом. Замок из песка | Замок из песка

Читать книгу Рябиновый мед. Августина. Часть 1, 2. Дом. Замок из песка
2518+506
  • Автор:
  • Язык: ru

Замок из песка

Мне удивительный вчера приснился сон:Я ехал с девушкой, стихи читавшей Блока.Лошадка тихо шла. Шуршало колесо.И слезы капали. И вился русый локон…Игорь Северянин

В Богоявленском соборе шел молебен по случаю выпуска в женской гимназии. Выпускницы – семнадцатилетние барышни – даже в строгих гимназических платьях выглядели подчеркнуто великолепно, поскольку сама пора, в коей они пребывали, не позволяла выглядеть иначе. Лица задумчивые или же мечтательные, томные и, напротив, оживленные – в соборе присутствовала вся палитра – все без исключения юные девичьи лица казались трогательно-прекрасными, исполненными высоких дум и чистых устремлений.

Выпускницы стояли близ иконостаса, позади них разместились преподаватели, родители, прихожане собора и просто любопытные.

Маша Вознесенская торжествовала победу – удалось-таки уговорить отца отпустить ее в Ярославль держать экзамен в пансион для девиц духовного звания. Там когда-то училась мать, но ее, Машу, отец ни за что не соглашался отпускать от себя.

– Достаточно, что парни разлетелись! – отвечал отец на ее уговоры. – Владимир в действующей армии, Алешка вот-вот за ним следом отправится. Артем из дома улетел, больницу принял в селе. Ванятка – и тот в Ярославле. Одна ты у нас с матерью, и не просись!

– Хитрый ты, папенька, – не отставала Маша. – Сам женился на образованной, а…

– А отца Федора сыну Митьке хочу необразованную подбросить! – смеялся отец.

– Папа! Ну всегда ты так! При чем здесь Митька? Что ты меня сватаешь? Он мне как брат все равно, а ты… Вот обижусь, скажу, чтобы он вообще к нам больше не ходил…

– Ну, ну… Распушила перья! Пошутить нельзя.

– К тебе с серьезным делом, а ты шутишь…

– Ну давай серьезно, – соглашался отец Сергий и садился напротив дочери. – Во-первых, дочка, гимназия уже дала вам неплохое образование. Ты окончила педагогический класс, имеешь право преподавать. Как и твоя мама. Чего же тебе не хватает?

– Но я хочу учиться дальше, папа!

– Ты хочешь уехать от нас с мамой, – обижался отец Сергий. Но в конце концов он сдался, победа осталась за Машей.

В свою благодарственную молитву она сегодня вкладывала весь жар своей души. Впервые ей предстояло уехать из родного дома, попробовать что-то самой!

Рядом с Машей стояла Сонечка Круглова, и мысли ее текли в совершенно ином направлении.

Поставив свечу у иконы Георгия Победоносца, она молилась о Владимире Вознесенском.

Наконец-то она взрослая! Теперь, когда старший Вознесенский приедет в Любим и увидит ее, не станет смотреть как на маленькую. Да, он неподражаем – красив, образован, играет на разных музыкальных инструментах. Но ведь и она, Сонечка, стала прелесть как хороша собой. Все это отмечают. Он обязательно будет очарован и… Много раз Сонечка рисовала себе в мечтах тот день, когда Володя Вознесенский сделает ей предложение. Вот они катаются в лодке вдвоем. Конечно, они никогда прежде не катались вдвоем, но… Но тут так получится, что непременно вдвоем. Они вспоминают детские годы, и вдруг он берет ее за руку…

Эти мечты занимали Сонечку весь последний гимназический класс. С тех самых пор, как в рождественский отпуск Вознесенских они все вместе, большой компанией, предавались зимним забавам и Владимир часто оказывался рядом с ней, Сонечка уверовала, что это не случайно. Конечно же, это не могло быть случайно! На катке он чаще других выбирал в пару именно ее, Сонечку! Сильными властными руками увлекал по звенящему льду прочь от всех, учил различным фигурам и даже один раз грел ее озябшие руки – дышал на пальцы сквозь вязаные рукавицы. От этого рукавички ее стали влажными.

– Согрелись? – спросил он.

И Соня отрицательно повертела головой. Ей хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно. Чтобы он дышал ей в варежки и стоял рядом. И ей казалось, что ничего не может быть острее и прекраснее. Но оказалось, что – может. Когда она покрутила головой, он осторожно стянул с ее пальцев рукавички и обхватил ее холодные ладони своими – горячими. Огонь, взявшийся непонятно откуда, охватил Соню с ног до головы. Ее лицо запылало. Казалось, отпусти он ее – она тотчас упадет в обморок. Это были невероятные ощущения. Она смотрела на него и думала: «Знает ли он, что я чувствую? Чувствовал ли кто-нибудь до меня… что-то подобное?»

Она смотрела на него, а он смотрел на нее. Было уже совсем темно, только отблеск керосиновых фонарей с Вала едва долетал до катка.

Тогда он наклонился и дотронулся губами до ее пальцев.

– Какая вы хорошенькая, Сонечка. Подрастайте скорее.

«Я уже выросла!» – хотелось закричать Сонечке, но она не смогла произнести ни звука. Гимназия! Полгода гимназии, и она – взрослая.

Он продолжал держать ее руки в своих.

– Вы уезжаете… скоро.

– Да. Я еду в действующую армию.

– На войну? – ужаснулась Соня. Он кивнул. Эта война, как она некстати! – Я буду молиться за вас, Володя.

Вот и все. И он уехал. Но этот эпизод на катке, это так много! Всю зиму Сонечка ходила к Вознесенским, чтобы, закрывшись у Маши в комнате, читать Володины письма к родным, учить наизусть, а потом, дома, вспоминать приписки: «Кланяйся, Манюня, своим подружкам. Передай особенный привет Сонечке Кругловой».

Это было обещание. Сонечка не сомневалась – обещание счастья.

После окончания молебна выпускницы вышли на улицу, чтобы сделать фотоснимок. Фотограф расставлял собравшихся в три ряда. Средний ряд заняли сплошь преподаватели, среди которых была и Зоя Александровна, классная дама подруг, и отец Сергий, незаметно любующийся подросшей дочкой. Со стороны могло показаться, что всеобщая суета совершенно не занимает одну из гимназисток – с упрямым точеным профилем и волной остриженных по последней моде – на уровне лица – слегка вьющихся волос. Девушка не смотрела в объектив, не старалась «сделать лицо», взгляд ее был устремлен вдаль, за черту березовой аллеи, за синюю полосу реки…

Она, словно пренебрегая важностью момента, заранее погрузилась в свое будущее, но оно было туманно, и разглядеть в нем не удавалось ровным счетом ничего.

Асе исполнилось шестнадцать, она была на год старше своего века и казалась старше своих подруг уже потому, что реже смеялась и в общем разговоре вдруг замолкала и задумывалась. Она умела делать все, что должна уметь хозяйка большого уютного дома, но, увы, должна была признать, что дома у нее нет. Особенно остро она это чувствовала сейчас, когда все вокруг говорили о взрослой жизни, о предстоящем замужестве, о предстоящих переменах.

В отличие от своих подруг Ася не витала в облаках. Ее занимали конкретные вопросы, ответить на которые необходимо было в ближайшие дни. Пока она была гимназисткой и жила в доме Сычевых под опекой фрау Марты, многие вопросы для нее решались сами собой. Она работала по дому, старалась выполнить любое поручение хозяйки. У Аси были свои обязанности, и она знала, что отрабатывает свой хлеб. Теперь же Сычевы уезжают. Известие о том, что Богдана Аполлоновича переводят в Ярославль, застало Асю врасплох. Жизнь ее покачнулась. Что ее ждет?

Фрау Марта не ходила вокруг да около. Она пригласила Асю к себе в гостиную и в свойственной ей суховатой манере заявила:

– Августа, ты должна выйти замуж.

Не дождавшись от девушки никакого ответа, хозяйка продолжала:

– Ты достаточно взрослая для такого шага и, на мой взгляд, уже готова стать хозяйкой и женой.

Ася продолжала молчать. В памяти мгновенно всплыли детские воспоминания, свадьба Анны, ее безучастные глаза, обморок во время обеда.

Теперь Анна раз в год, на Пасху, приезжала в Любим вместе с мужем и маленьким сыном, который как две капли воды походил на своего дядю, подростка Петера.

– Августа, ты меня слышишь?

– Да, фрау Марта.

– Поскольку у тебя нет родителей, я считаю своим долгом лично заняться устройством твоей жизни. Задачу подобрать тебе мужа я возьму на себя. От тебя требуется лишь благоразумие, в наличии которого я не сомневаюсь. Надеюсь, ты меня понимаешь, дитя?

Ася молчала. Рой мыслей поднялся в голове. Она еще не забыла, как быстро подобрали мужа Анне, как та, обычно своевольная и упрямая, была сломлена. Если Сычевы поступили так со своей дочерью, то уж с ней, Асей, церемониться не станут. Ясно как день.

– Ступай, – не дождавшись ни слова, разрешила хозяйка.

Ася стояла рядом с ней возле большого зеркала в гостиной и краем глаза видела свой силуэт на фоне окна. Силуэт был прямым, спина ровной, а голова чуть повернута в сторону. Безупречная осанка. Но внешняя Ася разнилась с Асей внутренней.

Огромный мир, живший собственной жизнью внутри ее, рушился. Фрау Марта даже не подозревала о том, какие бури бушуют в груди ее воспитанницы.

– Я… я прошу вас… – наконец выговорила Ася, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я прошу вас, фрау Марта, разрешить мне работать.

– Работать? Что значит – работать? Я тебя не понимаю.

– Я не хотела бы торопиться с замужеством. Я могла бы… устроиться работать и…

Фрау Марта помолчала.

– Дитя, я понимаю тебя. Ты, как и все девицы твоего возраста, веришь сказкам о любви и прочим глупостям. Ты ждешь принца?

– Я только…

– Послушай меня. Поверь моему опыту. То, что молодые девицы называют любовью, – сущий вздор! Он не имеет ничего общего с семейной жизнью. Гораздо важнее подобрать подходящую партию. Чтобы твой избранник соответствовал тебе по статусу и сумел обеспечить твою жизнь. Я дала обещание твоему отцу. Ступай. Мы вернемся к этому разговору позднее.

Самое ужасное, что фрау Марта говорила правильные вещи. Ася и сама рассуждала точно так же, когда дело не касалось ее лично. Сейчас же ее фактически лишали выбора. Это обстоятельство все меняло.

К тому же Эмили удалось узнать о планах фрау Марты, и она прибежала к Асе в каморку. Закрыв за собой дверь, Эмили громким шепотом сообщила:

– Я знаю, кто хочет тебя сватать! Это приказчик Карыгиных, Антип Юдаев!

Ася почувствовала, как кровь отливает от лица.

– Согласишься?

Антип Юдаев был вдовец – его жена умерла во время последней холеры. Сам Антип – невысокий крепкий дядька, в глазах гимназисток – старик. На ярмарке и в городском парке Юдаев любил кружиться возле молоденьких барышень, нашептывать им сальности. Это все знали. Однажды, на Пасху, он подошел к Асе и Эмили, когда они выходили из церкви. Неожиданно растопырил руки, будто собирался сгрести их в охапку, и, расплывшись в улыбке, предложил:

– Похристосуемся, девушки?

Эмили с Асей переглянулись – пьяный, что ли? И Ася сухо ответила:

– По-моему, мы с вами не родня.

– Не родня, так породнимся, – с непонятной ухмылкой ответил Юдаев и достал из кармана два крашеных яичка. Протянул одно Эмили, другое Асе.

Девушки засмеялись и убежали прочь и через минуту уже думать забыли об этом странном дядьке, что заглядывается на молоденьких.

А теперь вот пришлось вспомнить.

Ася молчала, потрясенная. Неужели это может быть правдой?

– Я бы нипочем не согласилась! – горячо проговорила Эмили, сверкая глазами.

…С тяжелым сердцем выдержала Ася выпускные торжества. На общей фотографии она и осталась такой – печальной и отрешенной.

– Пойдемте на берег! – шумела Сонечка. – Зоя Александровна, пойдемте с нами!

Выпускницы окружили классную даму, двинулись по аллее к берегу, там расселись на траве. Внизу несла свои воды река, вверху по голубому полотну неба ползли стада облаков.

– Поговорите с нами, Зоя Александровна! – просила Сонечка. Она была сегодня особенно оживленной. Радость так и била из нее, улыбка не сходила с лица.

– О чем же поговорить с вами, девочки? Наверное, мы уже обо всем переговорили за эти годы.

– О любви! – предложил кто-то.

– О любви?

Учительница задумалась.

– Что же о ней скажешь? Она у каждого своя.

– А есть она, любовь? – вдруг спросила Ася, до сих пор молчавшая.

Зоя Александровна взглянула на нее.

– Ну, я думаю, этой болезнью должен переболеть каждый человек хоть однажды.

– Болезнь?

Сонечка удивленно, если не сказать обиженно, уставилась на учительницу.

– Если это болезнь, тогда почему… тогда зачем о ней столько разговоров, столько шума?

– И стихи, и песни, и книги? – подхватили девочки.

– Потому что это самая неизученная болезнь, – улыбнулась учительница. – И если бы от нее придумали лекарство, то жизнь стала бы… пресной.

– Вот как? – не унималась Сонечка. – Выходит, переболел – и все? И уже не заболеешь?

– Может, и не заболеешь, а может, будешь болеть всю жизнь, – совершенно серьезно продолжала учительница.

– Но ведь можно… и не заболеть? – спросила Маша. – Если вот не влюбляешься?

– Это просто ты пока еще не выросла! – оборвала ее Соня. – Так не бывает.

– Нет, бывает! – не сдавалась Маша. – Ведь бывает, Зоя Александровна? Можно же и не влюбляться, можно вообще замуж не выходить, а посвятить себя… какому-нибудь делу. Вот как вы, Зоя Александровна?

– Не бывает, – поднимаясь с травы, возразила учительница. – И вы, Мари, обязательно заболеете любовью. И вспомните меня. И я от души желаю вам всем любви. На всю жизнь.

– Спойте, Зоя Александровна! – попросила Ася.

– Лучше ты, Асенька, – возразила учительница. – Ты прекрасно себе аккомпанируешь на гитаре.

– Нет, спойте нам напоследок, – возразила Ася. – Пусть это будет как благословение.

Девочки передали семиструнную гитару с бантом, на которой многие из класса к выпуску научились неплохо играть, подражая любимой учительнице.

Я все еще его, безумная, люблю…При имени его душа моя трепещет,Тоска по-прежнему сжигает грудь мою,И взор горячею слезою блещет…

Учительница пела романс на стихи Юлии Жадовской, известной поэтессы, родившейся недалеко от Любима и поэтому своей. Жадовская родилась без одной руки. Она росла без матери, к тому же отец, богатый помещик, не позволил ей соединить свою судьбу с человеком ниже по сословию. Все девушки знали о полной драматизма судьбе поэтессы, но теперь всем казалось, что учительница поет о своем, и когда она умолкла, все некоторое время молчали, грезя о той страстной и единственной любви, которая бывает раз в жизни и оставляет столь глубокий след.

Когда учительница ушла, спор разгорелся с новой силой.

– Значит, у Зои Александровны был роман! – заключила Сонечка, и все согласились. Это открытие еще больше разогрело интерес к волнующей теме. Ася поднялась и пошла вдоль берега. Ее догнала Маша Вознесенская, подруги побрели вместе, обнявшись, как прежде бродили по коридорам гимназии.

– Идем к нам, – пригласила Маша. – Мама звала тебя. У нас сегодня пироги.

– По случаю твоего выпуска?

– По случаю нашего выпуска, – поправила подруга. – Ты же знаешь, что у нас ты не чужая.

Маша немножко лукавила. В доме затевалось настоящее торжество, но причины было две. Кроме Маши, в семье имелся еще один выпускник. Алексей окончил военное училище и вчера явился домой в чине подпоручика. Новая офицерская форма очень шла ему. И Маша, и мать, и глава семьи – все любовались молодым офицером. Только этот факт Маша почему-то решила утаить от подруги. До поры.

– Я приду, – пообещала Ася. – Только переоденусь. Ладно?

– Смотри же! Мама сказала, что без тебя стол накрывать не начнет. Нужно, чтобы ты все украсила по-своему. У нас так никто не умеет.

– Обязательно приду.

Не успела выйти из аллеи, как из-под земли появился Юдаев – гладкий, напомаженный, с цепочкой в нагрудном кармане. Улыбался, обнажая прокуренные желтые зубы.

– Не желаете ли прогуляться, барышня?

Ася отступила на шаг и оглянулась – подруги были далеко.

– Не желаю я с вами прогуляться!

– А напрасно вы мною так пренебрегаете, Августиночка! – прищурился приказчик и как ни в чем не бывало пошел с ней рядом. От него воняло луком. И даже одеколон не смог перебить этого запаха. Вероятно, зайдя в трактир, Юдаев не удержался и отведал селедки. – Я, между прочим, не голытьба какая-то. Капиталец скопил-с. Теперь вот от Карыгина ушел, получше местечко сыскалось. Как куколку вас содержать бы мог, ежели бы вы…

– Глупости какие! И не мечтайте об этом! – пробормотала Ася, прибавляя шагу, и почти бегом побежала по деревянной лесенке прочь с Вала.

– Ну поглядим, чья возьмет… – донеслось до нее сверху.

Она, не оглядываясь, быстро шла в сторону набережной, у беседки остановилась перевести дух. Сердце колотилось. Противно, грустно, страшно! Детство кончилось… В этой самой беседке возникали мечты, навеянные очарованием детства. И вот эти мечты готовы рассыпаться, как замок из песка!

Как часто они с подругами сиживали здесь, делясь самым сокровенным…

Сны рассказывали, записки от мальчиков читали, стихи, что присылал ей Лелька… Все кончилось!

Грусть горьким медом разливалась в душе.

Она вошла в беседку и постояла у колонны, глядя на воду.

Осторожный кашель позади нее заставил оглянуться. У беседки стоял незнакомый парень в сатиновой рубахе. Он прятал руки за спиной и выжидательно смотрел на нее.

– Что вам нужно? – строго спросила она.

– Вы – Августина?

– Да.

– Тогда это вам.

Парень протянул ей букет желто-белых цветов.

С минуту Ася переводила взгляд с парня на цветы и обратно.

– От кого? – так же строго спросила она.

Парень усмехнулся, переминаясь с ноги на ногу.

– Говорить не велено. Примите цветы.

– Что значит – не велено? Говорите, иначе не возьму.

Парень вошел в беседку, положил цветы на столик, оглянулся и заявил:

– Поцелуете, тогда скажу!

– Что?!

Парень захохотал, перепрыгнул через перила беседки и двинулся вразвалочку в сторону торговой площади.

Асины щеки пылали.

Она смотрела на цветы, на набережную… Видел ли кто-нибудь, как ей передали букет? Кто это? Конечно же, Юдаев!

Она приложила холодные пальцы к пылающим щекам. Неужели фрау Марта всерьез вознамерилась отдать ее за этого неприятного человека?

Ася поспешно вышла из беседки и почти бегом двинулась к дому. Букет остался лежать на столе.

Дома ее ждали дела. Фрау Марта велела вымыть окна в гостиной и натереть до блеска зеркала. Она уже почти справилась с работой, когда вернулась от портнихи Эмили.

– Идем ко мне в комнату! Я тебе кое-что покажу!

– Я уже опаздываю, меня Маша ждет.

– Ну одну минуту, умоляю тебя!

Эмили затащила ее в свою комнату.

– Платье готово, а я не могу понять, идет ли мне.

Эмили разложила на обеих кроватях свои наряды. Ася села на стул.

– Ася, я так волнуюсь! Теперь приедет Вознесенский, и все решится. Мне идет зеленое? Взгляни.

– Что решится?

– Как – что? Только не делай вид, что ты не понимаешь!

Ася, погруженная в переживания последних дней, совершенно забыла о чувствах Эмили. Та весь учебный год только и твердила, что об Алешке Вознесенском. Ася была ее ушами и свидетелем романа. Собственно, то, что Эмили называла романом, происходило исключительно у Аси на глазах и в ее присутствии. Она слышала каждое слово, сказанное Вознесенским, и потом еще многократно была вынуждена выслушивать пересказ разговора из уст Эмили.

– Я уже взрослая, – рассуждала Эмили. – Я не собираюсь париться в гимназии еще целый год, чтобы, как ты, закончить дополнительный, педагогический, класс. С меня хватит.

– Ты… собралась замуж?

– А почему бы и нет? – Эмили покрутилась в своем новом кисейном платьице. Она действительно была хорошенькой. В отличие от Анны Эмили хоть и была бледной и белесой, имела в облике какую-то детскую трогательность и беззащитность. Это делало ее привлекательной.

– А что говорит фрау Марта?

– Мама говорит, что Вознесенский – хорошая партия. Он офицер, имеет влиятельную родню в Петербурге. Он может сделать карьеру.

– Но почему ты решила, что…

– Ой, Ася! Скажу тебе по секрету, я подслушала, это нехорошо. – Она быстро оглянулась на дверь и склонила голову к Асиному лицу. – Папа́ говорил мама́, что встретился на каком-то заседании с отцом Сергием, и тот сказал, что думает Алексея женить.

– Вот как…

– Да! И почему-то отец Сергий сказал об этом папа́! Теперь ты понимаешь?!

– Да… Но…

Эмили оставила в покое подол нового платья, подлетела к подруге, повисла на шее:

– Ведь он прелесть, Ася! Скажи, ну признайся, он тебе нравится?

– Ну ты же знаешь, Эмили, как мы друг к другу относимся. Я не в восторге. Мы почти враги.

– Это глупости. Это детское. И вы должны подружиться ради меня. Пообещай.

– Ну уж нет, – отстранилась Ася. – Этого я тебе обещать не могу. Уж если кто меня не любит, я того любить не могу.

– Какая ты! – надулась Эмили. Впрочем, личико ее тут же разгладилось. – Все равно, Ася! Я так жду, так жду!

Когда Ася наконец освободилась и собралась, было уже довольно поздно. Солнце заканчивало свой моцион над Заучьем, дабы окончательно скрыться где-то за изгибом Обноры. Закат был ярко-малиновым. В Троицком овраге отчаянно пел соловей. Запах сирени к вечеру стал острее, пьянил голову. Она подошла к калитке, отворила ее, и… что-то остановило ее. Она стояла возле дорожки, ведущей в сад, и смотрела на клумбу, разбитую недалеко от кустов смородины. На клумбе росли те самые бело-желтые цветы. У края с десяток стеблей были срезаны.

В Любиме мало кто разводил цветы, а у матушки Александры всегда был богатый цветник. Садом с удовольствием занимались все Вознесенские, Ася это знала. Но почему-то ей и в голову не пришло вспомнить об этом днем.

Она постояла в раздумье перед клумбой, повернулась и замерла, не успев сделать ни шага.

На крыльце, облокотившись о перила, стоял Алексей. Он был в новом офицерском темно-зеленого цвета мундире. На ногах блестели лихо начищенные яловые сапожки.

– Здравствуйте, Ася.

Он быстро сбежал со ступенек, подошел. Она машинально сделала движение назад, но он поймал ее за руки.

– Ну что вы. Я не кусаюсь и даже язык разучился показывать…

– Неужели?

Ася уже пришла в себя и заговорила в той манере, в какой привыкла общаться с ним и которая существовала у нее, похоже, специально для него.

– Что же с вами произошло? Вы заболели?

– Увы, Ася, я вырос.

– Я заметила, – бросила она, осторожно убирая руки и продвигаясь вдоль веранды к крыльцу. Он действительно вырос за последний год. Она упиралась взглядом ему в грудь и должна была отметить, не только видит, но и чувствует перемену, произошедшую в нем. Он был так близко, что она уловила его запах. Кожа его нового ремня, табак и, вероятно, одеколон составляли волнующую смесь. Она поспешила взойти на крыльцо, он двинулся за ней следом.

На пороге горницы они появились вместе, и все взоры обратились на них. За большим столом сидели все Вознесенские, кроме Владимира, который находился теперь на германском фронте.

– Иннуся! Ну наконец-то! – обрадовалась Манечка. – Иди сюда!

– Нет, сюда! – шутливо запротестовал отец Сергий. – У меня и местечко припасено по левую руку. По правую у меня сегодня вояка…

Ася села рядом с отцом Сергием. С другой стороны от отца сел Алексей.

– Узнала, Ася, Алешку-то? – рокотал священник. – Орел! Выше отца вымахал. Владимира, поди, перегнал?

Алексей пожал плечами.

– Куда ему до Владимира, – поддел Артем. – Тот уже орден Святого Георгия имеет.

– Какие мои годы, – усмехнулся Алексей.

– Перегнал, – повторил отец Сергий и повернулся к Асе: – Ну, чем не жених?

Отец Сергий смотрел на Асю, которая не ожидала подобных разговоров и не знала, как себя вести, что отвечать.

– Ты, батюшка, совсем гостью смутил, – вмешалась хозяйка. – Асенька, отведай кулебяки. Маша начинку готовила.

– А чего ей смущаться? – не отставал отец Сергий. – Она у нас в доме не чужая. Выросла на глазах. У нас с ней секретов друг от друга нету. Правда, Ася?

Ася кивнула, втайне молясь о том, чтобы отец Сергий перенес свое внимание на кого-нибудь другого. Но больше всего она сердилась на Машу. Почему не предупредила, что брат приехал? Нарочно ведь! Знала, что Ася не придет, коли будет знать, что Алексей дома. Прекрасно знает, что отношения между средним братом и подругой напряженные, так нет ведь!

Ася через стол посылала сердитые взгляды подруге, но той хоть бы что! Сидит себе, ничего не замечает!

Отец Сергий налил Асе в рюмку кагору.

– Не грех отметить выпуск наших маленьких гимназисток. Пусть дорожка их будет гладкой!

Ася пригубила вино.

– Как дальше-то решила, Асенька? – наклонилась к ней матушка Александра. – Хозяева твои в Ярославль перебираются?

– Да, Александра Павловна.

– А ты-то как? С ними?

– А ее замуж отдают! – неожиданно громко сказала Маша. Ася вскинула на нее глаза, но та даже не взглянула на подругу. Маша смотрела на Алексея, будто известие это предназначалось именно ему.

– За кого же? – спросила матушка Александра.

И снова за Асю ответила Маша:

– За Антипа Юдаева! Завидный жених. Правда, папа?

Ася не услышала, что ответил отец Сергий. Она вскочила, пробормотала извинения и побежала к двери.

Выбежала в сумерки летнего вечера, хлопнула калиткой. Она бежала вдоль улицы, не замечая ничего вокруг. Выбежала на городскую площадь. Здесь только перешла на шаг, дошла до моста, свернула на набережную.

Обида на подругу стучала в голове. Зачем она так? При всех… Ужасно! Ужасно… Что делать? Куда идти? Невозможно сейчас прийти домой, слушать восторженные вздохи Эмили…

Ася побрела в беседку, где на столике все еще лежали оставленные ею цветы.

– Вы быстро бегаете, Ася.

Она обернулась. Позади нее стоял Алексей. Она вспыхнула, вскочила, хотела пройти мимо, но он снова поймал ее за руки.

– Послушайте меня, Ася. Не уходите. Мне нужно вам кое-что сказать.

Ася освободила руки и отошла к перилам, повернулась к реке. Отсюда были видны мостки для полоскания белья, наплавной мост, омут, где тонул Петер. Все было прежним, из детства. Только они были другими.

– Вот здесь я впервые вас увидел, – сказал Алексей. – Помните?

– Прекрасно помню. Я сидела под лопухом. А вы показали мне язык. Очень романтично.

– Вы не любите цветы?

Ася повернулась к нему. Он стоял возле столика и смотрел на нарциссы, которые, конечно же, завяли.

– Это вы прислали? К чему?

– Считайте, что в знак примирения. Мы оба повзрослели, давайте не будем больше враждовать?

Она пожала плечами.

– И не думала с вами враждовать. Скорее всего мы с вами и не увидимся больше.

– А вы бы хотели… не видеть меня больше?

– Послушайте, Алексей. К чему эти витиеватые разговоры? Что-то не пойму я вас. Чего вы хотите?

– Я хочу, чтобы вы стали моей женой.

– Что?

– По-моему, я ясно выразился.

– Вы собираетесь жениться… в девятнадцать лет?

– Да, именно. И хочу, чтобы моей женой стали вы.

– Но почему я? Ведь вы… вы не любите меня!

– Вы верите в любовь, Ася? Вот уж никогда бы не подумал! Все эти ахи, вздохи… Вам не идет. Я вас представлял такой рассудительной, строгой, умной…

– Я вам не верю, – оборвала Ася. – Вы снова хотите меня подразнить и заставить злиться. Только у вас ничего не получится.

– Глупости, – остановил он ее и повернулся к реке.

Теперь они оба смотрели на воду. Она краем глаза видела его нервные пальцы, теребящие листик цветка, почувствовала его напряжение. Ей вдруг передалось его волнение и стало трудно дышать.

– Глупости. Я все обдумал. Война скоро закончится, вы переедете со мной в Петербург. У вас будет все, что вы захотите. Я… обещаю вам, что… не разочарую вас.

– Я поняла! – вдруг медленно заговорила Ася. – Вас Маня надоумила! Вы пожалели меня! Вот уж совершенно напрасно! Я не нуждаюсь в вашей жалости, Вознесенский, ясно? Я… сама сумею… позаботиться о себе…

Алексей скривился, как от боли, смял в пальцах и выбросил истерзанный цветок.

– Ну что вы говорите, Ася… – покачал он головой.

– Вы на моих глазах постоянно оказывали знаки внимания Эмили Сычевой! Вы вскружили голову девушке и так трезво, так холодно теперь рассуждаете о браке со мной?

Он поморщился:

– Терпеть не могу глупых влюбленных барышень. Я это делал, лишь чтобы вас позлить, но вы…

– Да вы страшный человек, Вознесенский! Я и слушать вас не желаю! Пустите меня!

Алексей загородил ей выход из беседки. Они стояли так близко, что она снова уловила его особенный запах. Она отступила на шаг.

– У меня мало времени, – сказал он. – Я скоро уезжаю… Могу дать вам лишь сутки на размышление.

– Не о чем мне размышлять!

Вознесенский вышел, остановился на тропинке.

– Я подожду до завтра.

Ася вышла из беседки, торопливо прошла мимо Алексея и возле земской больницы свернула в улицу.

Как она ни возмущалась, как ни злилась и ни уговаривала себя, что думать здесь не о чем, все же в эту ночь уснуть она не смогла. Она была в смятении.

Разговор с Алексеем все перевернул с ног на голову. Во всей этой детской горячности и очевидной для нее нелепице просматривалось что-то неуловимо привлекательное. И чем больше она об этом думала, тем яснее для нее становилось, что предложение Вознесенского, если только не имеет цели разыграть или посмеяться над ней, несет в себе рациональное зерно смысла.

По крайней мере он не врал ей о любви, в которую с его стороны она бы не поверила однозначно. Он обещал ей дом, положение в обществе – то, к чему она стремилась и чего ждала от жизни. И, что самое главное, брак с Вознесенским сразу, безоговорочно дал бы ей семью, большую семью – отца и мать, братьев и любимую сестру. То, чего ей больше всего не хватало в жизни. К тому же он – офицер и с годами станет похож на своего дядю, бравого военного из лодки. А она, пожалуй, будет походить на ту даму, супругу дяди… О! Это так заманчиво…

К утру Ася так разволновалась, что у нее разыгрался жар. Она с самого утра заняла себя работой в кухне и молча, с каким-то немым упорством скребла сковороды и кастрюли. К обеду фрау Марта попросила помочь накрыть стол, но у Аси все валилось из рук, она разбила стакан и дождалась, что фрау Марта взяла ее за руку и внимательно на нее посмотрела.

– Ты здорова, Августа?

– Да, фрау Марта. Я просто… у меня немного голова болит.

– Тебя так расстроили мои разговоры о замужестве?

Ася молчала, теребя передник.

– Может быть, у тебя имеется личная симпатия, дитя? Скажи мне.

Ася покрутила головой.

Фрау Марта села на стул возле кухонного стола и показала место рядом с собой Асе:

– Сядь.

Та послушно опустилась на табурет.

– Ты не старше Эмили, но кажешься мне более серьезной. Удивительно, но Эмили в отличие от тебя рада выскочить замуж хоть сегодня. И похоже, нам придется уступить ей в этом.

Ася молчала, пытаясь угадать, куда клонит хозяйка.

– Скажи, Ася, ты ведь, кажется, дружишь с Марией Вознесенской?

– Да, мы учились вместе. Маня… очень хорошая.

– А ее братья? Что они собой представляют? Ну например, Алексей?

Ася застыла, зажав подол передника в побелевших пальцах.

– Я… почти не общалась с ним, фрау Марта. Он, кажется, офицер.

– Да. Но так молод… Впрочем, у него хорошая протекция в столице. Я слышала, брат отца Сергия лично знаком с государем?

– Я… я не знаю, – пролепетала Ася, не поднимая глаз.

– Это правда, что Вознесенский ухаживает за Эмили?

Асе хотелось провалиться сквозь пол кухни, оказаться в темном подполе среди мышей, чтобы только не отвечать на вопросы фрау Марты.

– Разве Эмили не рассказывала вам? – выкрутилась она.

– Иногда мне кажется, что Эмили слишком романтична и подвержена фантазиям. Впрочем, я была бы довольна, окажись это правдой. Я была бы спокойна, устроив столь удачно среднюю дочь. Это для нас неплохой вариант.

«А для меня – похотливый вдовец Юдаев», – с обидой подумала Ася.

Вдруг разом, пеной, поднялись в душе все ее детские мечты, перемешиваясь с обидами. Ей вдруг захотелось закричать, затопать ногами, разбить тарелку. Но она знала, что никогда не позволит себе ничего подобного в присутствии фрау Марты.

После обеда, по обыкновению, семья Сычевых находилась в гостиной. Фрау Марта раскладывала пасьянс, Эмили и Грета вышивали гладью, Богдан Аполлонович курил трубку и шелестел газетами, изредка цитируя особенно интересные, на его взгляд, выдержки. Фрау Марта качала головой, что могло означать как согласие, так и сомнение.

В раскрытое окно доносились равномерные удары – Петер тренировался в метании ножичка. Вся стена сарая была испещрена следами этих тренировок.

Ася на кухне перебирала крупу, когда Петер – долговязый подросток – вбежал в дом с парадного крыльца и, перепрыгивая через три ступеньки, поскакал наверх.

– Папа! Папа! Там парни пришли! Свататься!

Ася застыла со своей крупой, осталась сидеть, склонившись над столом, не сделав ни одного движения. Она слышала, как наверху все пришло в движение, что-то уронили, кто-то побежал по лестнице.

В кухню влетела бледная Эмили. Глаза ее были широко раскрыты, губы трепетали. Она показала в сторону окна:

– Ася! Посмотри, это он?

Ася встала и подошла к окну. Во дворе стояли братья Вознесенские – Алексей и Артем. У Алексея в руках был огромный букет сирени.

– Да.

Эмили прислонилась спиной к двери. Вид ее говорил, что силы вот-вот покинут ее.

– Тили-тили тесто, – ехидно пищал под дверью Петер.

– Петька, исчезни!

Эмили пересекла кухню и рухнула на табурет у стола. Ася стояла спиной к стене рядом с окном и смотрела на Эмили. Но не видела ее.

Они обе слышали, как парни протопали наверх, как рокотал там, наверху, голос хозяина.

Минуты стучали в висках, звуки проникали в кухню и таяли в ней – вот цокот копыт по мостовой, вот часы пробили на Троицкой церкви, вот Север залаял на кого-то… А наверху было тихо, и оставалось только ждать. Но это ожидание отнимало у Аси последние силы. Выйти из дома, убежать… Конечно, она должна уйти сейчас, немедленно!

Ася сделала движение к двери, но Эмили перегородила ей дорогу:

– Не уходи, Асенька! Побудь со мной! Мама велела мне ждать внизу, я одна не выдержу этого ожидания. Сядь со мной, послушай!

Ася позволила усадить себя на табурет у стола. Эмили держала ее за руку и сверлила горячечным возбужденным взглядом.

– Я не верю, что это случилось! Нет, нет! Что я говорю, ты же знаешь, я всегда верила, я ждала! Это не могло быть иначе, это должно было случиться, я знала! Помнишь, я говорила тебе, что непременно в этот приезд… Ведь такие вещи чувствуешь? Ах, что я говорю, тебе не понять, ведь ты не любила. Но это так, это такое… Только бы папенька ничего не сказал, ведь ты его знаешь. Он обидеть может, а Алексей такой гордый…

Эмили говорила не переставая, как говорит человек возбужденный – не в силах остановиться. Для Аси было настоящей пыткой слушать ее монолог. Но еще больше заставляло содрогаться предчувствие развязки. И если бы Эмили была в состоянии видеть и слышать сейчас хоть что-то, помимо самой себя, она обратила бы внимание, что ее подруга сегодня какая-то странная.

– Но почему так долго? Ася, ты заметила, сколько времени они уже там? Да когда же, наконец?

Простучали по лестнице каблучки фрау Марты, открылась дверь. Ася и Эмили одновременно поднялись.

Эмили вся устремилась навстречу матери, но та остановила ее:

– Эмили, выйди.

– Но я…

– Выйди, мне надо поговорить с Августиной. Наедине.

Чего стоило Эмили подчиниться матери на этот раз! Мольба, обида, гнев, возмущение – все это отразилось на ее малиновом от эмоций лице, когда она закрывала за собой дверь. Но Ася не сомневалась – она ни на шаг не отойдет от двери и услышит каждое слово.

– Ты знала?

В голосе фрау Марты слышался металл. Ася хорошо помнила эту интонацию и знала, что она означает. Ася молчала.

– Ты знала, что Вознесенский сегодня придет сватать тебя?

– Нет.

– Но я же вижу, ты даже не удивлена.

– Я говорю правду, фрау Марта! У меня и в мыслях не было, что он… придет сюда…

– Вот как? Значит, ты все же разговаривала с ним? Он делал тебе предложение?

Ася молчала. Она чувствовала себя пойманной в ловушку. Выхода не было.

В кухню влетела Эмили. Лицо ее пылало. Эффект усиливало белое обрамление прически.

– Мама, это правда? Вы сказали, что Алексей сватал… ее?

– Возьми себя в руки! – все с тем же металлом в голосе приказала фрау Марта.

– Но как же так, Ася? – Эмили все еще отказывалась верить. – Ведь ты же знала… Ведь когда мы вместе гуляли, он мне… он со мной…

– Я не хотела!

– Ты не хотела? Ты даже не предупредила меня, что у вас какие-то отношения! – взвизгнула Эмили. – Ты ни разу не обмолвилась, что он нравится тебе! Все это время я открывалась тебе как лучшей подруге! Все свои чувства, а ты! У меня за спиной!

Эмили была близка к истерике. Ася не могла на нее смотреть. Эмили кричала, и крик ее был визгливым, на одной ноте. Он звучал, пока фрау Марта не влепила дочери пощечину.

– Веди себя прилично! – отчеканила мать.

Эмили в рыданиях опустилась на табурет. Ася кинулась за водой, но фрау Марта остановила ее:

– Августина. В этом доме ты видела только добро. Вместе с нашими детьми ты училась в гимназии. Ты донашивала платья за Анной, но и Эмили делала то же, не так ли?

– Я все помню, фрау Марта! – горячо отозвалась Ася. – Я очень благодарна вам, и я…

– Мы всегда старались относиться к тебе, как к дочери. И что же? Ты обманула нас!

– Нет, нет! – Теперь уже Ася была близка к слезам. – Я не хотела! Я отказала ему еще вчера, я…

– Ты виделась с ним вчера?! – взвизгнула Эмили. – Ты была у Вознесенских и виделась с ним! А мне ничего не сказала! Обманщица! Двуличная!

– Как я могла сказать? Что бы я сказала?

Ася слабо отбивалась, понимая, что любые оправдания не пойдут ей на пользу.

– Кажется, я начинаю понимать. Эмили, уймись! Итак, Августина, ты вчера была у подруги. Ведь она знала о намечающемся сватовстве Юдаева? Знала?

– Да.

– Конечно, она рассказала брату. Тот, как человек благородный, не мог не откликнуться. Ведь он вчера сделал тебе предложение?

– Да, вчера вечером.

– И ты ответила отказом.

– Да.

Металл из голоса фрау Марты понемногу исчезал.

– Что ж. Ты, кажется, хотела устроиться на службу?

– Да, я хотела бы работать.

– Отлично. Думаю, я смогу тебе в этом помочь. А сейчас… Ты сама поговоришь с гостями или… мне сделать это за тебя, дитя?

– Я была бы вам очень признательна, фрау Марта. Мне не хочется выходить.

Фрау Марта прошествовала в коридор, неторопливо поднялась наверх.

Эмили продолжала рыдать, сотрясаясь всем телом. Ася смотрела на нее и понимала, что не может теперь все остаться по-прежнему. Все изменилось. В любом случае ей придется уйти из этого дома.

На другой день фрау Марта с утра уехала куда-то на бричке и вернулась только к вечеру. Эмили не выходила из своей комнаты. В доме стало тяжело находиться. Только верный старый Север по-прежнему ластился к Асе и сочувственно взирал на нее подслеповатыми глазами.

Через два дня фрау Марта объявила, что хозяева бужениновского замка, недавно обосновавшиеся там всем семейством, готовы принять Асю в качестве гувернантки для своей дочери. Конечно, благодаря рекомендациям фрау Марты. «Надеюсь, ты понимаешь, что это место…»

О! Она все понимает, она очень довольна, очень благодарна…

К вечеру того же дня Ася стояла у ворот бужениновского замка. Отчего-то теперь замок не казался ей столь величественным, как прежде. Впрочем, конечно же, он был прекрасен. Но теперь, пожалуй, слишком реален.

Аллеи подросших акаций спускались к реке, обрамляя территорию парка, клумбы роскошных цветов украшали вход с двух сторон. Две изящные борзые подошли к Асе и задумчиво уставились на нее.

Садовник заметил гостью и проводил ее до дверей. Ася вошла в гулкий высокий холл с вытянутыми вверх узкими окнами. Меж окон в стенах были устроены длинные узкие выемки, в каждой из которых помещалась античная статуя. Мраморная плитка пола с рисунком терракотовых оттенков отражала свет, льющийся из окон. Ася не знала, что делать дальше, но вовремя заметила, что в холле она не одна. От колонны к колонне тенью скользил женский силуэт. Присмотревшись, Ася догадалась, что это горничная, неслышно передвигаясь, натирает до блеска бронзовые ручки дверей.

Ася осторожно кашлянула. Горничная замерла. Затем осторожно повернулась и, увидев Асю, неслышно подошла ближе, сделала книксен и заскользила наверх – доложить.

Некоторое время Ася находилась в холле одна и успела более-менее освоиться. Широкая мраморная лестница с ковровой дорожкой, галереи верхнего этажа, обрамляющие холл по периметру, и великолепие самого холла совершенно потрясли ее.

«Приезжайте сюда года через три…» – вспомнила она. Смутный образ всадника в белой рубахе, почти нереальный, возник в памяти. Ведь именно он создавал всю эту красоту!

– Если я не ошибаюсь, вы – Августина?

Дама спустилась по широкой лестнице и, обойдя гостью, остановилась напротив.

Ася протянула даме бумаги – свидетельство об окончании гимназии и рекомендательное письмо.

– Меня зовут Ирина Николаевна. Присядьте.

Пока дама знакомилась с документами, Ася успела ее рассмотреть. Ирина Николаевна была довольно молода, моложе фрау Марты. На даме было интересное платье из мягкого атласа – гладкая юбка, скругленная в подоле, соединялась посередине вереницей пуговиц. Длинные рукава чуть-чуть собраны к гладкой манжете. В наряде дамы не присутствовало никаких украшений – ни кружев, ни воланов. И все же нетрудно было догадаться, что платье сшито по последней парижской моде. И в отсутствии украшательства и заключается его шик. Платье хозяйки замка выглядело до того необычно, что Ася засмотрелась и едва успела отвести взгляд, когда та закончила просматривать бумаги.

– Вы действительно столь безупречны, как вас описывает госпожа Сычева?

В голосе новой хозяйки Ася услышала странные нотки. Что это? Насмешка, вызов или недоверие?

Ася промолчала.

– Вы мне подходите. Но не потому, что вы отлично учились в гимназии и имеете хорошие манеры, а потому, что вы молоды и здоровы. Ведь вы здоровы?

От удивления Ася смогла только кивнуть.

– Вы будете заниматься нашей дочерью Лизой. Ей тринадцать лет, и… она больна. Ей нужно больше гулять, двигаться… Смеяться. Да, смеяться. Именно поэтому я искала для дочери не чопорную бонну, а молодую русскую девушку. Идемте, я покажу вам вашу комнату и познакомлю с дочерью.

Они поднялись на второй этаж, где сразу за галереей располагалась просторная гостиная, от нее вправо и влево уходили два крыла с комнатами.

– В правом крыле – спальни моя и мужа, комнаты для гостей. В левом – детская, классная и ваша. Вам там будет удобно. Наверху, в башне, находится библиотека. Судя по вашему аттестату, вы должны любить чтение. Можете приходить туда в любое время и брать книги. Но не приучайте к этому Лизу, прошу вас. Ей нужны свежий воздух и подвижный образ жизни. Договорились?

Похоже, хозяйку мало интересовали ответы Аси. Она уже успела составить мнение о новоиспеченной гувернантке, и этого мнения ей вполне хватало. Ася молча слушала.

Ее привели в светлую комнату в самом конце левого крыла. Комната сразу понравилась. Кроме деревянной кровати, здесь стоял дубовый шкаф, стол под цвет шкафу и висело большое тяжелое зеркало, в котором Ася отражалась вся – с головы до ног. На окнах (одно выходило на задний двор, где стоял флигель для прислуги, а другое – в парк) висели длинные льняные занавеси. Но вот чудо – вместо ожидаемого медного рукомойника с тазом за ширмой в углу прямо из стены выходила труба, заканчивающаяся изогнутой книзу шеей с краником. Из отверстия в «шее» капала вода в начищенную медную емкость с тумбочкой внизу. Ася повернула краник, вода побежала быстро. Ася испуганно вернула вентиль в исходное положение.

– В вашем распоряжении еще и ванна, она дальше по коридору, – сказала хозяйка. – Оставьте вещи. Пройдемте со мною, я познакомлю вас с Лизой.

Рядом с комнатой гувернантки находилась классная, где висела доска, стояли парта и стол. Ася осталась в классной – дожидаться свою воспитанницу. Она была потрясена. Подумать только! В Любиме до сих пор воду носят с реки, используют даже для чая, а здесь, всего в нескольких верстах, – настоящий водопровод!

Вскоре Ирина Николаевна привела дочь – угловатая нескладность тринадцатилетней Лизы бросалась в глаза. Длинные худые руки, торчащие ключицы, болезненная бледность. В глазах вместо любопытства настороженность и недовольство. Ася под взглядом девочки внутренне сжалась. «Ну вот… смогу ли? Она еще не знает меня, а уже волчонком смотрит. Как с такой разговаривать?»

– Лиза, это твоя новая гувернантка. Фрейлейн Августина. Знакомьтесь и спускайтесь обедать.

Хозяйка ушла, а насупленная Лиза встала у окна.

– Как вам наш замок? – спросила девочка, пристально рассматривая Августину. Той неловко стало под таким осмотром.

– Мне очень нравится, – призналась Ася. – А вам?

– Нисколько. Если бы он стоял в Австрии или Германии, где ему и место, в этом был бы какой-то смысл. А так…

– Вы хотите жить за границей? – предположила Ася.

– Я хочу жить среди людей! – резко ответила девочка. – Вот вы, наверное, учились в гимназии, у вас были подруги?

– Да, конечно.

– Конечно! Для вас это естественно, а для меня – недосягаемая мечта!

– Всегда то, что для одних естественно, для других – лишь недосягаемая мечта.

– Мне от этого не легче. Мы живем в лесу, и папа очень доволен. Охота, рыбалка, разговоры с доктором… Ему нет дела до того, что кому-то не нравится жить в глуши.

– Вероятно, причиной ваше здоровье?

– Мое нездоровье, вы хотели сказать?

Ася благоразумно промолчала.

Обедали в столовой, внизу. Впрочем, зала эта, называемая столовой, была устроена совершенно в духе средневековых феодальных владений – серые каменные стены, дубовый длинный стол и тяжелые стулья с высокими спинками. Бронзовые светильники, свисающие на цепях, добавляли величия в общую атмосферу.

Ася подошла к столу и едва не остолбенела – за столом, по правую руку от хозяина, сидел Антип Юдаев собственной персоной и, потягивая воду из фужера, вызывающе смотрел ей в лицо. Ася стиснула зубы.

Спина прямая, сдержанная полуулыбка, кивок-поклон всем присутствующим – прошла вдоль стола за своей воспитанницей и села на указанное место. О, незабываемые уроки Фриды Карловны! Сослужили-таки свою службу… Она не позволит себе упасть в грязь лицом. Но неужели фрау Марта знала? Неужели она нарочно устроила свою воспитанницу именно сюда?!

Во главе стола восседал господин Остенмайер – отставной полковник русской армии, некогда объявивший себя одним из потомков плененного ливонца. Полковник был моложав, и Ася, как ни пыталась, не смогла даже приблизительно определить его настоящий возраст. По левую руку от полковника находилась его супруга, успевшая переодеться к обеду в еще более замысловатое платье. Скроенное на манер хитона платье показалось Асе эпатажным и потому заслуживающим внимания. Прическа госпожи Остенмайер теперь была на греческий манер перетянута атласной лентой, концы которой спадали на плечо.

Приказчик, сидящий напротив хозяйки, скосил глаза в сторону Аси и подмигнул ей. Затем самодовольно ухмыльнулся и несколько задержал на ней свой взгляд. Взгляд этот говорил: ну что? Попалась, птичка?

Ася, впрочем, быстро справилась с собой, ответила приказчику совершенно невозмутимым взглядом и переключила свое внимание на сервировку стола – это ее всегда занимало.

Тончайшие тарелки голландского, должно быть, фарфора, соусники, вазочки, креманки – все сияло великолепием. Серебряные ножи, ложки, вилочки на тончайших витых ручках – все было начищено до блеска, было новым, выписанным из-за границы. Замок приоткрывал для гостьи лишь малую часть себя, но даже этим уже оправдывал ее ожидания. Впрочем, то обстоятельство, что фрау Марта перехитрила ее и сумела тем самым испортить праздник, здорово вывело Асю из равновесия. Она негодовала. Оставалась маленькая надежда, что приказчик – всего лишь гость.

Сквозь распахнутые высокие дубовые двери столовой Ася наблюдала все то же неслышное скольжение горничной. Теперь эта труженица натирала зеркала – ловко водя фланелью по гладкой поверхности.

Ася наблюдала движения горничной, чтобы не видеть самодовольного взгляда Юдаева.

Речь за обедом шла о войне. Ася постаралась вслушаться в то, что говорят, но, увы, мысли ее метались и спешили, убегая далеко от предмета разговора.

– Я всегда – за короткую победоносную войну. Она укрепляет дух армии. Но кампания явно затянулась, – рассуждал полковник, внимательно осматривая кушанье тарелки. – Я не понимаю одного, почему я теперь должен лишиться хорошего повара из-за того, что его призвали и отправили во Францию?

Ел он обстоятельно, неторопливо, с аппетитом, изредка вытирая аккуратно подстриженные усики льняной салфеткой.

– Мой блестящий повар, выписанный из Петербурга, теперь варит кашу в окопах для солдат, а я, отставной полковник, должен довольствоваться стряпней полуграмотной кухарки.

– Не преувеличивай, дорогой. Матрена неплохо научилась готовить судака в шампиньонах. Отведайте, господа.

Хозяйка почти ничего не ела, была очень оживлена и то и дело обращалась в разговоре то к доктору, сидящему против нее, то к приказчику.

Приказчик войной был недоволен, поскольку мобилизовали самых молодых и крепких мужиков.

– Кто работать будет? – вопрошал он главным образом доктора. – С кем урожай собирать прикажете-с? С бабами, извиняюсь?

Ел приказчик много и неразборчиво, не заостряя внимания на изысканности блюд. Его манеры показались Асе отталкивающими, но хозяева словно не замечали ничего особенного в том, что приказчик говорит, не до конца прожевав, громко и шумно пьет воду из фужера, а прозрачное как слеза сухое вино залпом отправляет в рот, словно это водка. Она же давно убедилась – в том, как человек ест, видна его сущность.

Она уже догадалась – не гость он. Бужениново – то самое место, о котором он пытался намекнуть ей тогда, на Валу. Увы, она должна была смириться – Юдаев теперь управляющий Остенмайеров.

И отныне она обречена на пытку ежедневно созерцать вблизи этого отвратительного для нее человека. Фрау Марта знала, и Юдаев знал! Как это жестоко!

Ирина Николаевна с сочувствием отнеслась к словам приказчика.

– Вот у нашей кухарки Матрены муж – отставной, – сказала она. – Так и отставных призывают зачем-то! У нее, у бедной, руки опускаются. Деток четверо, а мужа забрали воевать! Будто уж кроме-то и некому! Я так ей и сказала: жаловаться надо. Это форменное безобразие. У государя у самого дети. Ну пусть бы шел воевать от них тогда уж! Но ведь своих-то жалко. А у мужиков будто не дети!

– А вот это вы, милая Ирина Николаевна, зря, – вмешался доктор. Ел он осторожно, осматривая каждый кусочек, словно ожидал увидеть в тарелке что-то несъедобное. – Разговаривать с мужиками о таких вещах никак нельзя.

– Это точно! – поддержал приказчик. – Вы их сегодня пожалели, они вам завтра на шею сядут.

– Пусть попробуют, – усмехнулся хозяин.

– Отчего же, Дмитрий Ильич? – возразила хозяйка. – Мужики заботу чувствуют. Я ко всем с участием отношусь. А как же иначе? Ведь мы живем среди них.

– Это лишь говорит о вашей душевной чуткости, Ирина Николаевна, голубушка, – подал голос доктор, и Асе послышалась в его тоне некоторая насмешливость. – Но однако же необходимо помнить, что у них совсем другая психология. Как волка ни корми, он все в лес смотрит.

– Правда ваша, Дмитрий Ильич! – поддержал приказчик. – Ему палец в рот, он и откусит.

На последнее замечание хозяин отреагировал усмешкой.

– Кстати, о волках, – оживился он. – Вы, Степан Митрофанович, не слышали, в Соколене нынче зайца много?

Разговор перешел на охоту.

Ася догадалась, что разговоры взрослых злят Лизу. Девочка катала по тарелке спаржу. Сжав в ниточку губы, переводила колючий взгляд с доктора на управляющего. Заметив, что гувернантка наблюдает за ней, отложила вилку и откровенно уставилась на ту. Раздражение бурлило в девочке, готовое вырваться наружу в форме какой-нибудь дикой выходки.

Ася не подала виду, что подобное поведение может смутить ее – спокойно расправилась со спаржей, попробовала жаркое. Кухарке Остенмайеров далеко до отца. Сухари для панировки он готовил сам и умел соблюдать ту меру, которая была необходима. Крошки получались одна к одной. Кухарка же переусерд-ствовала, разбив сухари до состояния муки, и эффект хрустящей корочки исчез.

– Вкусно? – язвительно поинтересовалась Лиза, но так, чтобы слышала одна Ася. В ее вопросе можно было прочесть все: мол, наголодалась, отъедаться сюда пришла? Как, мол, вам наши разносолы после щей да каши?

Подумав, Ася кивнула и, промокнув рот салфеткой, добавила:

– На мой взгляд, мясо можно было чуть дольше подержать в вине. Тогда вкус был бы более совершенен.

Девочка с трудом проглотила ответ гувернантки и заскучала.

После обеда отправились на прогулку. Гуляли по берегу реки – здесь было чуть прохладнее. Летний зной не располагал к разговорам, но Ася сочла нужным спросить:

– Лиза, не могли бы вы посвятить меня в причины вашего поведения за столом?

– Нормальное поведение. Вам что-то не понравилось?

– Мне показалось, вы едва выдерживаете церемонию обеда. У вас плохой аппетит?

– У меня нормальный аппетит! Нормальный! Просто… просто мне невыносимы эти разговоры о войне, мужиках и охоте! Каждый день одно и то же! Это вся наша жизнь! Папа делает вид, что самое приятное – подстерегать с ружьем несчастных зверей, мама всерьез считает, что разбирается в политике и вправе осуждать… кого! Самого государя! Неужели она не видит, что это смешно?! Смешно же, вы не находите?

– Не нахожу. И считаю, дети не вправе осуждать родителей.

– Какая же вы скучная! – в том же истеричном тоне вскричала Лиза. – Это невыносимо, понимаете вы, невыносимо!

Лиза сорвалась и помчалась, бросив зонтик в траву. Пожалуйте управиться с истеричной особой, которой к тому же тринадцать лет! Ася слишком хорошо помнила свои тринадцать, которые ноющей душевной болью отзывались до сих пор. Она подняла зонтик и неторопливо направилась на поиски воспитанницы. Та стояла у пруда и смотрела на лебедей.

Крупная белая птица, изящно изгибая шею, что-то поправляла у себя под крылом. Девочка отвернула лицо в сторону, но по вздрагивающему, порозовевшему кончику носа легко было догадаться, что без слез не обошлось.

– Все пройдет, Лиза, – спокойно сказала Ася, отдавая девочке зонтик. – Поверьте мне, я знаю, что говорю.

– Что? Что пройдет?!

– Ваш возраст. Вы станете взрослой, и все изменится.

– Вы говорите как наставница! А ведь вы ненамного старше меня. Хорошо вам рассуждать! Вы красивы и вы свободны! И еще вы здоровы! А я… я повязана своей болезнью! То нельзя, это нельзя!

– Но давайте попытаемся думать не о том, что нельзя, а о том, что можно. Вы слышали о поэтессе Жадовской?

– Нет.

– Между тем она наша землячка, жила в этих краях. Так вот. Жадовская родилась без правой руки. Можете себе такое представить? Она была умной, талантливой, но, как и вы, одинокой…

– Что с ней стало?

– Она полюбила. Но отец, дворянин, не разрешил ей вступить в брак с человеком из мещан.

– Как же она жила?

– Она не позволила унынию взять верх над собой. Свою любовь она переносила в стихи, рассказы. В свое творчество. Потом она все же вышла замуж, вероятнее всего – без любви, продолжала писать. Хотите, я прочту ее стихи?

– Да.

Ася по памяти прочла несколько строк из Жадовской:

Любви не может быть меж нами.Ее мы оба далеки,Зачем же взглядами, речамиТы льешь мне в сердце яд тоски?Зачем тревогою, заботой с тобой полна душа моя?Да, есть в тебе такое что-то, чего забыть не в силах я…

– Что же вы мне прикажете – стихи писать? – не очень уверенно, но пытаясь попасть в прежний тон, поинтересовалась Лиза.

– Я думаю, прежде всего вам нужно заняться своим здоровьем.

– Я только это и делаю!

– А мне сдается, что вы не пытались заняться закаливанием, плаванием, гимнастикой.

– Мне и в голову не приходило… Вы думаете, доктор разрешит?

– Я поговорю с вашей матушкой сегодня же.

Ася сдержала обещание. Она приготовилась к некоторому сопротивлению, но, удивительное дело, все прошло гладко.

Ася застала Ирину Николаевну в библиотеке в обществе доктора.

– Плавание? Гимнастика? Что ж, спросим у Дмитрия Ильича…

И Ирина Николаевна обратила взор на углубившегося в чтение газет доктора.

– Дмитрий Ильич, что вы на это скажете?

– Что ж… с известной осторожностью, я думаю, можно попробовать… – Дмитрий Ильич взглянул на хозяйку, та ничего не ответила, задержав взгляд на его лице чуть дольше необходимого.

Ася не знала, можно ли уже идти или нужно испросить разрешения.

Поскольку на нее больше не обращали внимания, она сочла возможным удалиться без церемоний.

С этого дня начались ее занятия с Лизой. Замок находился фактически в лесу, вдали от селений, можно было не опасаться, что их занятия привлекут любопытных зевак. Лиза, поначалу скептически относясь к рвению Аси, вскоре увлеклась занятиями и начала стараться. Для занятий плаванием выбрали место с пологим чистым берегом, где дно было ровным и песчаным. Ася поначалу разрешала Лизе лишь недолго плескаться в воде, затем время водных процедур увеличивалось, через неделю девочку было не вытащить из воды.

– Мама! Я научилась плавать!

Лиза бежала по галерее, заглядывая во все комнаты. Ей не терпелось поскорее поделиться успехами. Ася не поспевала за своей воспитанницей. Поднявшись на второй этаж, она решила остаться в гостиной и явиться к хозяйке, только если ее позовут.

– Где же она? – заглянув во все двери, озадачилась Лиза. – А! Знаю! Наверняка в библиотеке! Играют с Дмитрий Ильичом в подкидного!

– Лиза, я думаю, не следует сейчас тревожить маменьку. За обедом все расскажешь.

– За обедом! До обеда почти час! Да и что значит – тревожить? Не будете же вы утверждать, что игра в дурака важнее успехов дочери?

Лиза сияла, она была возбуждена удачей, и Ася оставила ее в покое. Девочка, которая прежде задыхалась при ходьбе, легко взбежала по витой лестнице в башню. Она толкнула дверь в библиотеку. Та оказалась заперта. Кроме библиотеки, в башне имелись диванная и обсерватория – комната, в которой стоял телескоп, чтобы ночью можно было обозревать звезды. Но и эти двери были заперты. Сердитая, нахохленная, Лиза спустилась в гостиную. Плюхнулась в кресло рядом с Асей.

– Почему? Ну почему, когда они мне нужны, их не бывает рядом?

– Не грустите, Лиза. У вас будет возможность поделиться. Сыграйте лучше мне что-нибудь из Шопена…

Лиза вздохнула, села за инструмент и начала мучить клавиши.

Под музыкальные потуги своей воспитанницы Ася мысленно уносилась в Любим, пытаясь представить, что там сейчас в доме Сычевых. Эмили наверняка до сих пор злится на нее… А у Вознесенских? Рассказал ли Алексей о своей выходке родным? А Маша? Ну, тоже хороша! Кто просил ее вмешиваться?

И все же Ася осознавала, что ужасно скучает по своим подругам. По всем любимским знакомым. Нужно будет отпроситься на воскресенье. Сходить на службу в Троицкую церковь и зайти к Вознесенским…

За окнами замка царил летний зной, а здесь, в гостиной, было прохладно и тихо. Если бы не Лизина музыка, Ася могла бы задремать и почти задремала, когда легкое движение на лестнице заставило ее разомкнуть ресницы. По витой лестнице, идущей из башни, спускалась Ирина Николаевна. Ася поднялась, с колен ее упала книжка и громко стукнулась о мрамор пола. Лиза повернула голову.

– Мама! Где вы были? Я вас искала!

– Лиза, что за манеры? Зачем меня искать? Сколько раз тебе повторять – некрасиво бегать по дому, распахивая все двери! Ты уже не маленькая!

– Но где вы были? – не унималась девочка. – Я поднималась в башню! Все двери там были заперты! Вы закрылись?

– Лиза! Что за допрос? Да, я закрылась, чтобы наконец отучить тебя от дурной привычки. А теперь, будь добра, ступай переоденься к обеду. Что у тебя с прической?

– Я плавала! – дрожащим голосом объявила девочка. – И мои волосы намокли! Я научилась плавать и хотела сказать вам, чтобы вы порадовались за меня, а вы…

Девочка не выдержала. Обида брала свое – Лиза подхватила подол платья и, глотая слезы, ринулась в левое крыло.

Ася извинилась и хотела последовать за воспитанницей, когда Ирина Николаевна проговорила:

– Я довольна вами, фрейлейн Августина. У Лизы более здоровый вид, чем прежде. А вот над ее манерами придется потрудиться.

Ася открыла было рот, чтобы возразить, но не успела – по витой лестнице осторожно спускался доктор. Увидев гувернантку, он остановился и только после некоторой заминки продолжил свой путь. Ася была озадачена.

Ирина Николаевна никак не отреагировала на его появление, а лишь, продолжая держать Асю под прицелом своих глаз, добавила:

– Вы, кажется, хотели в воскресенье взять выходной? Что ж, я отпускаю вас на весь день. Ступайте.

Ася нарочно прошла к себе, не зайдя к Лизе. Она негодовала. Сколько раз она представляла себе возможность жить рядом с матерью! Сколько раз рисовала в мечтах свои разговоры с ней, прогулки по саду, множество всяких мелочей, составляющих прелесть женского общения! Но таких отношений, когда единственный ребенок мешает, раздражает, таких отношений она не пожелала бы никому!

Ей было жаль Лизу, но она понимала, что должна найти оправдание Ирине Николаевне. И не могла этого оправдания найти.

В воскресенье Ася отправилась в город. До Останково ее подвезла баба-возница, а там Ася добралась пешком. Отстояв службу, поставив свечки за упокой родителей, Ася стояла на крыльце, поджидая отца Сергия.

Отец Сергий обычно заканчивал воскресную службу кратким напутственным словом. Народ привык к этому и ждал. Он собирался сказать несколько слов о трудах наших праведных, но заметил недалеко от входа солдатку, жену взятого на фронт кузнеца Суворина, Аксинью. Она держала в руках грошовую свечку и рассеянно смотрела куда-то в угол. Ее толкали, двигали, а она не замечала неудобств, погруженная в свои мысли. Недалеко от нее стояла заплаканная Марфа Утехина, мать Володькиного товарища по городскому училищу. Товарищ сына был призван на войну год назад, в самом ее начале, и сгинул там. Совсем недавно получила Марфа казенную бумагу, в которой говорилось, что сын ее Федор пал смертью храбрых за царя и Отечество.

Отец Сергий ясно ощутил, что большинство прихожан, находящихся сегодня в церкви, ждут от него не наставления, а слов поддержки. И он на ходу поменял тему задуманного слова.

– Тяжело было Господу нашему нести свой Крест на Голгофу, – сказал он, глядя немного в сторону, в проем бокового окошка, где сквозь вязь решетки синело летнее небо. – Но легче ли было Деве Марии отпустить Сына в жестокий мир, дабы осуществил он предначертанное ему? Не привязать к себе, не запретить силой своего материнского слова?

Отец Сергий вздохнул и обвел взглядом свою паству. Аксинья Суворина смотрела на него с такой надеждой, будто в его власти было сейчас вернуть ей мужа и кормильца Никиту Суворина, который по субботам обычно напивался и бродил по улицам Любима, нарываясь на драку.

Глазами, полными надежды, смотрели на него и матери, отдавшие своих сыновей войне и теперь готовые к проклятию больше, чем к смирению.

– Вот и нам тяжело, дорогие мои, отпускать детей на ратный труд, чтобы в тревоге считать дни до их возвращения, а то и теряя всякую надежду, получая горькую весть. Но давайте же будем мужественны и не станем роптать. Будем смиренно молиться и помогать тем, кому тяжело. Возьмем свой крест и понесем его следом за Христом…

В храме стало так тихо, что слышно было, как шипит раскаленный воск свечей. Несколько секунд никто не смел пошевельнуться. Все знали, что отец Сергий говорит сегодня не по долгу службы или велению многолетней привычки, а всем сердцем своим. Два его сына – Владимир и Алексей – сейчас на фронте, а третий сын отправляется туда же в составе военного госпиталя.

– Чем же мы, мирные жители городов и весей, при наступивших событиях можем содействовать царю нашему и православным воинам и Отечеству? Самое важное, для всех близкое и могущественное средство к сему – это молитва. Она сильнее всякого оружия вещественного. Молитесь неустанно за живых и за мертвых. И да пребудет с вами Господь. Аминь.

Горожане чувствовали сейчас, что он – как они сами, и были благодарны ему за это.

И только когда священник повернулся и направился к Царским вратам, кто-то вздохнул глубоко, кто-то, шаркая сапогами, подошел к иконе. Возобновилось движение.

Сняв облачение, отец Сергий вышел на крыльцо храма и сразу увидел Асю. Девушка стояла у рва и смотрела в сторону кладбища.

Отец Сергий подошел.

– Здравствуйте, батюшка. А я вас дожидаюсь.

– Догадался. Соскучилась, стало быть?

– Соскучилась.

– Ты к нам не заходила?

– Нет еще…

– Ну так пойдем, матушка обрадуется. Наших-то нет никого. Мария в Ярославле, экзамены сдает. Ванятка в Сергиев Посад подался, на богомолье. Мы с матушкой одни теперь.

Ася не спросила про Алексея, а отец Сергий не сказал. «Знает?» – подумалось Асе.

– Ну а ты что же, работаешь?

– Работаю, батюшка.

– Довольна ли?

Ася замялась на миг. А потом сказала:

– Довольна. Только скучаю немного…

Она не соврала. Все в Буженинове устраивало ее, кроме навязчивого общества Юдаева. Он считал своим долгом появляться в местах их с Лизой прогулок, и обед за общим столом превратился для Аси в сущее наказание. Но она не стала рассказывать об этом.

Отец Сергий вдруг остановился, повернулся к ней и, нажав указательным пальцем на кончик ее носа, хитро проговорил:

– Молодые девицы должны выходить замуж!

«Знает! Наверное знает. И что обо всем этом думает?»

– Ну не все же выходят замуж? Вот Зоя Александровна…

– Э, девица, равняй! У Зои Александровны батюшка жив был. А ты одна!

– Я… я, конечно, когда-нибудь выйду замуж, – возразила Ася. – Но ведь сначала полюбить нужно человека.

– А можно и наоборот! – живо возразил священник. – Сначала выйти, а уж потом полюбить. Так-то оно вернее будет.

– Но разве так бывает? – усомнилась Ася. – Вот вы сами, батюшка, разве Александру Павловну до свадьбы не любили?

– «Любили», – передразнил священник. – Любили мы уже потом, когда деток вместе поднимали, дом обустраивали, помогали друг другу. А поначалу… Присмотрел я ее, поняла?

– Как это?

– Обыкновенно и присмотрел. В семинарии ведь как? Хочешь в храме служить – женись. Волей-неволей нужно невесту присматривать. А она – сама дочка попа деревенского, толковая, в строгости воспитанная, аккуратная. Образованная к тому же. Я все учел, милая моя. И не прогадал. Вот как мужчина-то умный женщину присматривает. Я и сыновей своих так же наставляю. Жениться надо раз и навсегда, и выбирать так, чтобы не жаловаться потом!

Подошли к дому Вознесенских. Матушка Александра работала в саду. Увидев гостью, улыбнулась приветливо. У Аси от сердца отлегло. Что ж, если и знает – не сердится, что она Алешке отказала.

Сели завтракать на открытой веранде.

– Мы вот с Асей все о любви рассуждали, – хитро сверкнув глазами, сказал отец Сергий.

– Что ж, хорошая тема, – уклончиво откликнулась хозяйка.

– Не верит девица, что ты, матушка, за меня без любви пошла!

– Отчего же без любви? – серьезно возразила матушка Александра.

– Али любила? – прищурившись, вопросил супруг.

– Как не любить? Профиль-то у тебя орлиный был. Так и пронзал глазищами. А сам серьезный… Просто патриарх будущий!

– Вот те раз! – расхохотался отец Сергий. – Вот так попадья! Я с девушкой благочестивые беседы веду, на путь истинный наставляю, а она, проказница, сказки о любви распускает!

– Да ну тебя, – отмахнулась супруга.

Но отец Сергий не унимался:

– Профиль ей мой приглянулся! Слово-то какое нашла!

У Вознесенских Ася отогрелась душой. Уходила тихая, задумчивая. Отец Сергий проводил ее до моста, постоял, глядя, как она удаляется по качающимся доскам.

Он нарочно не заговаривал с девушкой о сыне. Сердит был на отпрыска. Ну что за сватовство тот устроил! Смех один. Вот если бы открылся родителям, да благословения попросил, да доверил это дело отцу, а не брату неопытному! Все вышло бы по-другому.

То, что с ранних лет Алешка неравнодушен к этой девочке, они с матушкой замечали. И меж собой посмеивались над сыном. Тот, малец, злился на себя за слабость – надо же, влюбился в девчонку! И от этой злости на самого себя, стремясь быть похожим на старшего брата, который казался занятым только сугубо мужскими увлечениями – охотой, рыбалкой, – Алешка всеми способами стремился вытравить в себе свою слабость, обижал девочку, а потом сам же и страдал.

Алешка горячий, наломал дров. Да и взрывной – сразу вспылил, закрылся. Рапорт подал на фронт. Мать просила, чтобы хоть к брату Владимиру поближе попросился, а он, дурачок, уперся: «Куда пошлют!»

Одно оставалось отцу: молиться.

По вечерам после службы, оставшись в храме один, он молился всем святым воинам, клал земные поклоны бесчисленные.

Только лишь образа, освещенные дрожащим светом восковых огарков, видели отца Сергия таким: смиренным, покорным, просящим.

Ни домашние, ни тем более прихожане не подозревали, что их батюшка способен так истово, самозабвенно молиться, с обильными слезами, стекающими в начинающую седеть бороду. Обычно во время службы он виделся прихожанам как повелитель, как мудрый и сильный пастырь, знающий, куда вести свое стадо. Ныне в его уединенных молитвах присутствовало столько страстной мольбы и слез, что, поднимаясь с колен, он оказывался совершенно опустошенным. И чтобы не явиться таким пред всевидящее око супруги, он частенько после подолгу стоял на берегу и любовался закатом или же спускался к воде, сидел на траве, наблюдая неспешное течение Учи, игру мальков на мелководье или беспокойную деятельность ласточек.

Никогда отцу Сергию не доводилось брать в руки ружье или же удочку.

По молодости некогда было – много времени и сил отдавал службе и общественной деятельности. Хотелось все успеть. Теперь, когда возникла острая необходимость в общении с природой, он понял вдруг, что уже не сможет убить живое существо, будь то волк или карась, все едино. Когда в нем появилась эта нежданная жалость ко всему живому? Эта боль обо всех, берущая за сердце так, что трудно дышать…

Духовные перемены, незаметно происходящие внутри, наблюдала лишь его удивленная душа. Внешне он оставался все тем же отцом – добрым, но строгим, иной раз и суровым. Впрочем, с подросшими детьми все больше шутил. Вот и с подружкой дочери, Асей, он взял в разговоре все тот же шутливый тон, хотя иной раз хотелось и пожалеть. Легко ли девочке так рано остаться без родителей?

Только у самого моста, прощаясь, он сказал вдруг совершенно серьезно, чем удивил Асю:

– Давай, дочь моя, договоримся. Что бы ни случилось… Если тебе даже только погрезилось, что может что-то случиться, ты сразу придешь ко мне. Хорошо?

– Хорошо, батюшка.

Ася шагала по тропинке в сторону Буженинова и улыбалась. И что плохое может с ней случиться, когда теперь она как раз ждет от жизни только хорошее? Одного только счастья, от предчувствия которого замирает сердце и томительно жжет внутри?

Приятно идти по утоптанной проселочной дороге вдоль берега с его камышами и кувшинками, слушать доносящийся из-за реки вечерний перезвон городских колоколов, ощущать свою легкость и молодость, нести с собой грусть и спасительные мечты, которые частенько молодым девицам благополучно заменяют действительность.

На лугах по обе стороны тропинки тут и там пестреют колокольчики, ромашки и лютики. Розовый клевер покачивает головками, высоко-высоко в небе висит жаворонок, часто-часто взмахивая крыльями. Его песня разносится вокруг, улетая в поля…

Стоял июль – месяц душистых ягод, краса лета, зеленое пиршество года. Цвела липа, наполняя окрестности медовым запахом. В полях за Останковом бабы ворошили сено. И все это – тепло солнца, спелость земляники, душистые травы, песня жаворонка, – все вместе как-то так ловко подхватило Асино настроение и закружило по-своему, как хотелось озорному месяцу июлю.

По мере того как она удалялась от города и приближалась к замку, нечаянно-негаданная радость откуда ни возьмись замаячила, приблизилась, пробралась внутрь ее существа и начала там свой праздник. Это было ничем не объяснимое состояние. Она не понимала его причины, но не противилась ему.

Асе захотелось кружиться и петь, и она позволила себе закружиться и запеть. Кружась и напевая, она не услышала вовремя скрипа колес, а когда тень почтовой коляски настигла ее, она смущенно отошла с дороги, уступая место двум лошадкам.

Бричкой правил важный усатый кучер, пассажиром был господин в клетчатой крылатке и английского фасона кепи. Неужели пассажир мог наблюдать, как она кружится? Какой конфуз! Ася вспыхнула.

Больше всего ее занимало в тот момент, заметил ли путешественник ее легкомысленные пассы на дороге, и она, нахмурясь, взглянула ему прямо в лицо. И только она это сделала, сердце выстрелило в голову, румянец затопил щеки, и она не сумела скрыть своего удивления.

Незнакомец по-своему растолковал отразившиеся на лице девушки эмоции, велел кучеру остановиться и, перегнувшись через борт коляски, спросил:

– Мадемуазель, может быть, вас подвезти?

– Лев! – вырвалось у нее, когда не осталось сомнений в том, что это действительно он. Глядя в веселые приветливые глаза под козырьком щегольского летнего кепи, она с опозданием поняла, что допустила неучтивость и немыслимую для девушки вольность, и что она уже не тринадцатилетнее дитя, и что, возможно, он вовсе забыл ее и, конечно же, не узнает… Но дело было сделано.

Путешественник в бричке на секунду опешил. Внимательно вглядываясь в темно-серые, цвета грозового неба, взволнованные глаза девушки, в ее привлекательное строгое лицо с легкими крылышками бровей, он все же не смог узнать ее. Заинтригованный, он выпрыгнул из коляски и велел кучеру потихоньку ехать, тогда как сам направился к Асе. Она уже понемногу начала справляться со смущением.

– Не припомню… мы знакомы?

– Не припомните! В таком случае вынуждена отказаться от вашего предложения, – притворно сокрушаясь, вздохнула Ася. – Я не сажусь в бричку к незнакомым мужчинам.

– Но вы назвали мое имя. Я буду не я, ежели не разгадаю эту загадку.

Они пошли рядом. Некоторое время Лев молчал, сбоку взглядывая на девушку, теряясь в догадках.

– Умоляю вас, хоть одну подсказку. Всего одну!

Ася задумалась.

– Пожалуй, я подскажу вам. Моя подсказка будет состоять из трех слов. Лошадь. Форель. Король.

Лев молча шел рядом с ней, добросовестно размышляя, и она успела поймать себя на мысли, что он, настоящий, конечно же, весьма отличается от того прежнего, поселившегося в стране ее детских грез. Это был взрослый человек, черты лица которого успели утратить юношескую мягкость и приобрели мужскую завершенность линий, большинство из которых были прямыми, короткими, резкими. И только глаза, сохранившие прежний веселый блеск, соединяли нового Льва с тем, прежним, придуманным. Думая так, она совершенно успокоилась, пришла в себя. От первого сильного всплеска эмоций не осталось и следа.

– Лошадь… форель… король… – медленно повторял он, не сводя с нее глаз. Что-то мелькнуло в его взгляде, он даже приостановился, словно надеясь в ее облике найти недостающее звено головоломки. – Лодка… костер… – выстраивал он предполагаемую цепочку, цепко следя за выражением лица своей спутницы. Но она отвернулась и с легкой улыбкой смотрела в сторону. – Стойте! – радостно закричал он. – Я вспомнил! У вас редкое и очень красивое имя…

Захваченный игрой, он остановился сам и остановил ее, взяв за кончики пальцев и заглядывая в глаза, словно там можно было увидеть следующую подсказку. Но она была безжалостна. Как он мог забыть? Ведь она-то не забыла!

– Я не помню имя. Молю вас о подсказке. Ведь я на правильном пути?

– Один из летних месяцев.

– Август! Ну конечно же, вы – Августина! Боже… но как вы повзрослели… Никогда бы не узнал!

Его восхищение выглядело искренним. Она улыбнулась.

Вернулось то ощущение легкости в общении, которое возникло сразу тогда, три года назад. Они вновь познакомились. Лев направлялся в замок по приглашению хозяев. Как, она там работает? Вот так сюрприз! Ну и как ей замок изнутри? Не хуже, чем снаружи? А что понравилось больше?

– Конечно же, водопровод!

– Вот это да! И это ответ женщины? Августина, вы меня поражаете! Водопровод!

Так, весело болтая, они дошли до парка. Чемоданы архитектора уже заносили в дом. Навстречу им по дорожке бежала Лиза. Ее глаза беспокойно блестели. Она приготовилась что-то сказать своей гувернантке, но увидела гостя, остановилась как вкопанная, затем лицо ее озарила улыбка радостного узнавания.

– Лев! – И девочка бросилась гостю на шею. Тот подхватил ее, закружил.

Ирина Николаевна бросила с крыльца:

– Лиза! Манеры! Вам уже не десять лет.

Архитектор опустил девочку на землю и теперь смотрел только на хозяйку, забыв поздороваться.

– Вы к нам надолго? – не обращая внимания на замечание матери, тараторила Лиза. – Какое счастье, что вы приехали! Теперь будет весело!

– Лиза, папа пригласил господина архитектора на охоту. А не для того, чтобы играть с тобой. Как добрались, Лев?

– Благодарю вас, Ирина Николаевна. Вы, как всегда, затмеваете солнце…

– А вы, как всегда, щедры на комплименты. Вы уже успели познакомиться с фрейлейн Августиной?

– Да. Лизе повезло с учительницей. – Сказав это, Лев даже не взглянул в сторону Аси.

Ася с удивлением наблюдала за диалогом хозяйки и гостя. Слова, что они говорили, были словно лишними. Поединок взглядов, возобновляющий давнюю дуэль, был гораздо выразительнее слов.

– Я заждалась вас, фрейлейн Августина! Я думала уже, что вы не вернетесь! – вдруг сказала девочка.

– Откуда такие мысли, Лиза?

– Ну что ж, мы рады, что вы посетили нас вновь, Лев, – сказала хозяйка, и вся процессия направилась в дом. На крыльце стоял приказчик и с кислой миной смотрел на них. Впрочем, когда процессия приблизилась, он поклонился и исчез.

Архитектора поселили в левое крыло, напротив классной.

За завтраком Лиза сразу же попыталась завладеть вниманием нового лица, заявив, что в прошлый свой приезд он обещал научить ее кататься на лошади.

– Здесь всем некогда научить меня! – заявила она.

– В наше время девушке вашего круга это необходимо, – согласился Лев. – Может быть, ваша матушка не откажет составить нам компанию?

И Лев и Лиза разом повернулись к Ирине Николаевне.

– Вот уж увольте, – поспешно отказалась та и повернулась к Асе: – А вы, Августина? Вы ведь не против конных прогулок в обществе Лизы и господина архитектора?

– Я, собственно, никогда не ездила верхом, – призналась Ася.

– Нет, это никуда не годится! – убедительно возмутился Лев. – Это нужно срочно исправить. Ирина Николаевна, если вы позволите, я возьмусь обучать юных дам верховой езде…

И он взглянул на хозяйку странным, испытующим взглядом. Она выдержала взгляд и с улыбкой ответила:

– Лев, делайте что хотите! Этот дом – ваше творение, и вы для нас самый почетный гость! Ведь я права, дорогой?

Полковник, занятый омлетом, что-то буркнул и кивнул. Лев даже не взглянул в его сторону. Он, не мигая, смотрел на хозяйку, тщетно пытаясь разглядеть что-то за шелухой слов.

– Мама, но у меня нет амазонки! – поспешно заявила Лиза. Она хорошо усвоила, что с матерью нужно договариваться сразу, пока та не передумала.

– Завтра же папа пошлет за портным – и тебе, и фрейлейн Августине сошьют необходимое платье, дорогая.

И снова Ася поймала на себе сальный взгляд приказчика. Вероятно, на лице ее отразилось что-то такое, отчего архитектор попеременно взглянул на них обоих – на нее и на приказчика.

Лев сдержал слово и на следующий же день начал обучение. Через несколько уроков Ася уже неплохо держалась в седле. Хуже дело обстояло с Лизой – ей мешал характер. Если у девочки не получалось что-либо, она надувала губки и садилась под дерево, отказываясь продолжать занятия.

В это время Лев и Августина скакали по лугу, не обращая на девочку никакого внимания.

Они болтали о разных вещах, а однажды он спросил:

– Августина, я заметил, что вам чем-то неприятен один человек в замке. Можете не отвечать, если не хотите.

– Вы весьма наблюдательны. Увы, это так.

– Он докучает вам?

Ася промолчала. Она не знала, как обозначить поведение приказчика. Ей просто неприятно его присутствие.

– Вы мне очень симпатичны, Августина, и я не хотел бы, чтобы вам кто-то досаждал. Хотите, я сделаю так, что он не посмеет к вам приблизиться?

Она с интересом взглянула на него. Впрочем, ей хотелось постоянно смотреть на него. Его лицо настолько притягивало взгляд, что она с трудом заставляла себя не смотреть на него слишком долго.

– Как же вы это сделаете?

– Это уж моя забота. Вам только нужно будет мне немного подыграть. Согласны?

– Согласна.

О! Как ей приятно было сказать ему это слово: согласна! Она готова была подыграть, она готова была находиться с ним рядом весь день! Они разговаривали, совершенно позабыв о воспитаннице.

Выдержать такое наказание для Лизы было трудной задачкой. Подувшись какое-то время, она поднималась и подходила к своей лошади. Тогда Ася и Лев возвращались, и урок продолжался.

С появлением в Буженинове архитектора жизнь для Аси приобрела новые краски. Просыпаясь поутру, она сразу вспоминала: Лев.

У нее были прежние занятия и прежние обязанности, и все же музыка ее жизни звучала иначе. Совсем иначе.

Его «игра», в которой она согласилась подыгрывать, состояла в их взаимном флирте, который они затевали, находясь в обществе приказчика. О, это была увлекательная и волнующая игра! Поначалу Ася опасалась, как посмотрит на это Ирина Николаевна, но хозяйка была настроена благодушно и к дружбе Аси и архитектора отнеслась снисходительно. Приказчик хмурился, злился, но теперь не имел никакой возможности вырасти перед Асей как из-под земли – почти всегда рядом с ней находился Лев. Конечно, она понимала, что отчасти их игра предназначена Ирине Николаевне. Но иногда ей начинало казаться, что это уже и не игра…

Всей большой компанией ходили в лес на пикники, и среди множества разговоров один обязательно принадлежал ей и ему. Позже наедине она мысленно перебирала каждое слово.

– Взгляните на этот гриб. Белый?

– Нет, подосиновик.

– Не может быть, Августина. Здесь и осин-то нет. Вы нарочно меня дразните?

– Какой же это белый? Как вам не стыдно!

– Я нарочно спросил, чтобы вы бранились. Мне нравится, когда у вас строгое лицо.

«Мне нравится, когда у вас строгое лицо… мне нравится… лицо». На все лады она перебирала подаренные ей фразы.

Он приходил в классную во время урока и смешил Лизу. Ася делала вид, что сердится, но на самом деле любила, когда он приходил.

– Ваша фрейлейн, Лиза, вас совсем замучила. Предлагаю отправиться на рыбалку. Возражения имеются?

Лиза отвечала ему обожающим взглядом, который Ася себе позволить не могла.

И они надевали соломенные шляпы и отправлялись на рыбалку. У них было специальное место – пологий бережок весь в камышах, в тени старого дуба. Здесь хорошо было сиживать в жаркий день, перебрасываясь словами, смотреть на поплавок и радоваться улову.

Правда, улов этот по большей части шел кошкам, которых на ночь запускали в подвал замка для ловли крыс.

Уложив Лизу, Ася отправлялась в библиотеку. В тот вечер она решила написать письмо Мане Вознесенской. Усевшись за длинным дубовым столом, крытым зеленым сукном, она обмакнула перо в чернила и вывела верхнюю строчку: «Милая Мари, здравствуй!»

Едва начертав приветствие, положила перо. Что писать о себе? Как описать то состояние предчувствия, которое полностью захватило ее и ведет за собой?

Хотела описать замок и свои занятия с подопечной, но что-то мешало. Что-то томило внутри. Словно то, что происходило с ней по внешнему плану, было не главным. И пока не станет происходить что-то главное, писать вроде бы и не о чем. Она забыла о письме и сидела, подперев кулачком щеку, глядя на догорающую за окном зарю.

Она услышала шаги и сразу узнала их. Шаги были мужские, но не тяжелые, как у полковника, не небрежные, как у приказчика, и не осторожные, как у доктора. Шаги были молодые, уверенные, волнующие.

– Августина! Вам не совестно?

Лев прошел к окну и сел на подоконник.

– Почему же мне должно быть совестно?

– Вам шестнадцать лет! А вы проводите свои вечера в библиотеке! Это безобразие.

Тембр его голоса касался кожи, заставлял волноваться. Ася с замиранием сердца прислушивалась к себе. Догадывается ли он, как действует на нее его голос?

– Где же я должна проводить свои вечера, Лев? Может быть, вы мне подскажете?

– Взгляните, какая ночь за окном!

Она подошла к окну, и ощущения, подстерегающие теперь повсюду, обрушились на нее. Его голос, его запах, его рука в темных коротких волосках…

– Вы предлагаете прогуляться? А Ирина Николаевна? Остальные?

– Доктор опасается простуды для нее, – ответил он с некоторым раздражением. – Но ведь вы, Августина, не боитесь простуды?

– Я могу простудиться только зимой. У меня крепкое здоровье.

– Я так и подумал.

Они спустились из башни через гостиную, в которой шла оживленная игра. Доктор что-то говорил, пряча карты от полковника, Ирина Николаевна смеялась. Приказчик ворошил угли в камине.

– Никто не надумал прогуляться к реке? – громко спросил Лев, на что полковник ответил:

– По-моему, вам, молодые люди, будет веселее без сопровождающих. Не так ли?

Юдаев открыл было рот, но хозяйка позвала его раздавать карты. После секундного колебания он повиновался.

Доктор что-то сказал, должно быть, соглашаясь с хозяином. От Аси не укрылась некоторая досада в глазах архитектора. Впрочем, это было мимолетным впечатлением, которое тут же испарилось, едва он повернул к ней свое лицо и заговорил. Они спустились вниз и направились к реке.

Здесь, уткнувшись носами в песок, стояли в ряд несколько лодок.

Ася забралась в одну из них, Лев оттолкнул посудину и прыгнул сам.

Замок – едва освещенный окнами среднего этажа – казался отсюда мрачным, таинственным. Луна вынырнула из-за макушки сосны и последовала за лодкой.

Только лишь редкий всплеск рыбины или скрип уключины нарушали волшебную тишину. Они были одни, и необходимость в их игре отпала, и от этого возникла некоторая неловкость.

– Расскажите мне о себе, – попросила она и удивилась, как звучит в ночи ее голос. Словно чужой.

– Рассказать? А не лучше ли ничего не знать… Тогда вы, Августина, можете сами придумать мою историю, а я – вашу.

– Я уже придумала вашу историю. Давно. Когда увидела вас впервые.

Пытаясь не выбиваться из созвучия ночи, Ася заговорила тише. Слова, сказанные шепотом, сокращают расстояние между людьми. Ася поняла, что готова рассказать ему все – все свои мысли, мечты, открыть чувства! Она испугалась на миг, но лишь на миг.

– Интересно.

– Вы показались мне сказочным принцем из далекой страны. Мне подумалось, что вы можете все и мир лежит у ваших ног… Вы были так не похожи на тех, кого я знала до вас.

– Теперь ваши представления обо мне изменились?

– Теперь… да, наверное. Но ведь это не важно. Я знаю точно, что наша встреча неслучайна.

– Вот как? Откуда же такая… уверенность?

Ася не видела в темноте выражения его лица. Он стал разворачивать лодку, и теперь они поплыли против течения. Грести приходилось с усилием. Асе показалось, что Лев чем-то огорчен или недоволен. Но интуиция не подсказала ей, что теперь лучше уйти от разговора, применив невинное женское кокетство. Вернее, она не стала слушать голос интуиции.

Но с самых первых минут их новой встречи она чувствовала к нему такое доверие, которое исключало любую возможность недосказанности.

– Цыганка нагадала мне, что моим мужем станет человек на коне, и я увижу далекие края.

Повисла пауза. Ася тотчас пожалела о сказанном. Она почувствовала себя будто бы раздетой.

– Человек на коне, по-вашему, – это я?

Только бы он не засмеялся, она этого не перенесет!

Остаток пути прошел в молчании. Ася не знала, как расценить это молчание, и полагала, что объяснение произойдет на берегу.

Лев молча привязал лодку, подал ей руку. На лице его теперь легко читалась досада. Очарование прогулки разрушилось.

– Вам не нужно было мне этого говорить, Августина.

Он двинулся к замку, оставив ее стоять на тропинке.

Она нарушила правила игры! Она сделала неверный ход. Все рухнуло. Как дальше жить?

Совершенно подавленная, Ася поплелась в замок и черным ходом, чтобы не попадаться никому на глаза, пробралась к себе.

Нужно ли говорить, что в эту ночь ей так и не удалось уснуть? Она мучилась от собственной глупости, перебирала в памяти каждое слово, заливалась краской стыда и навзрыд плакала в подушку.

Утром поднялась с красными от бессонной ночи глазами и совершенно разбитая, не вышла к завтраку. Сказавшись больной, решила целый день провести в комнате.

Ирина Николаевна привела доктора.

– Типичная инфлюэнца! – заявил Дмитрий Ильич, проведя довольно поверхностный осмотр. – А я, заметьте, предупреждал о вреде этих поздних прогулок…

Ася уже решила, что ее оставили в покое, но примчалась Лиза и принялась с порога выговаривать:

– Вы нарочно заболели, нарочно! Мы ведь уговаривались сегодня кататься верхом! И день отличный!

– Лиза, попросите Льва. Он вам не откажет. Вы же видите, мне нехорошо.

– Льва! Он с самого утра куда-то делся, и за завтраком его не было!

Лиза обиженно надулась. Ася отвернулась к окну.

«Ну и пусть! Ну и пусть! – твердила Ася про себя, глядя, как за окном в ясном небе плывут редкие облака. – Теперь он станет избегать меня. Ну и пусть!»

– Ну и пусть, ну и пусть, ну и пусть! – бурчала себе под нос Лиза, торопливо шагая через хозяйственный двор к конюшне.

Подойдя ближе, она огляделась. Конюх торчал возле кухни, где кухарка чистила рыбу.

Возле конюшни, привязанный к столбику, топтался оседланный Байрон. Значит, архитектор где-то поблизости…

Не теряя времени, Лиза отвязала коня, подвела его к скамье и довольно ловко, по крайней мере без посторонней помощи, со скамьи забралась в седло.

Байрон, чувствуя непривычную легкость седока, капризничал, гарцевал по кругу, пока красная от усилий Лиза пыталась направить его куда следует. Наконец ей это удалось – конь, повинуясь ее требованиям, тихонько пошел прочь от конюшни, по дорожке к пруду и, обогнув пруд, оказался на просторе. Лизе показалось, что она слышит чей-то окрик со стороны замка. Не оглядываясь, Лиза ударила коня пятками по бокам, тот взвился и взял с места в галоп. Девочка не ожидала от коня подобной прыти, пригнулась, вцепилась в поводья, но остановить Байрона не сумела. Конь несся по лугу, привыкший на этом участке двигаться галопом. Лиза зажмурилась и закричала. От ее крика конь шарахнулся в сторону, свернул к лесу и помчался, уже совершенно неуправляемый.

Теперь Лиза думала об одном – не вылететь из седла. Они промчались мимо березовой рощи, миновали опушку соснового леса, и вдруг Байрон остановился как вкопанный. Лиза открыла глаза. Вокруг был смешанный лес. Солнце продиралось сквозь ветки, било в глаза. Пальцы девочки побелели от напряжения, но она не рискнула их разжать. Вдруг где-то в глубине заржала лошадь. Байрон ответил ей и двинулся на зов.

Лиза не смела пошевелиться. Конь двигался по лесной дороге и вскоре пришел на поляну, где стояла привязанная лошадь отца. Там за мохнатыми хвойными ветками стоял бревенчатый охотничий домик. Лиза с облегчением вздохнула. Лошади терлись мордами друг о друга. Она осторожно размотала с ладоней поводья, пошевелила пальцами. Обессиленная, она сползла с коня и уселась на траве. Лиза растирала онемевшие пальцы и с упоением плакала. Сейчас выйдет отец, пожалеет ее, как прежде, и все будет хорошо. Так сладко было жалеть себя, тихо плакать и знать, что сейчас тебя непременно пожалеет еще и близкий человек! И утрет твои слезы. А слез было много, они не кончались. Лиза была готова зареветь громче, когда услышала голоса.

То, что отец может появиться не один, ей почему-то не пришло в голову. Чтобы приказчик или кто-нибудь еще из прислуги увидел ее слезы? Ну уж нет!

Она проворно наклонилась и подолом утерла лицо.

Девочка сидела в тени раскидистой ели, со стороны поляны ее не было заметно. Зато для нее вся поляна и домик были на виду. И она сразу увидела, как на поляну со стороны реки вышли двое. Впереди шла женщина, она вытирала мокрые волосы. Из одежды на ней была только прозрачная батистовая сорочка на тонких бретельках. Местами сорочка намокла и бесстыже липла к телу.

– Полковник, догоняйте же! – крикнула женщина и побежала.

Лиза приросла к земле. Это была их тихая как мышь горничная Татьяна, которую никто не замечал – так скромно и незаметно она вела себя в доме. Лиза поняла, что по голосу она никогда не узнала бы горничную, поскольку голоса ее скорее всего прежде не слышала.

– У, какой вы! Неужели устали? – смеялась Татьяна, бегая вокруг кустов и отмахиваясь от своего спутника полотенцем.

Отец Лизы был в одних кальсонах, которые тоже местами промокли.

– Уморила, бестия, – усмехнулся он и упал на траву. Горничная подбежала и упала сверху.

Лиза с ужасом и отвращением наблюдала, как отец обнимает Татьяну, как они катятся с пригорка под уклон. В ушах звенел довольный смех горничной.

Лиза попятилась назад, пролезла под елью и, оказавшись на просторе, побежала куда глаза глядят.

Выйдя из леса, она оказалась на дороге и поплелась, не зная направления. Через какое-то время ей почудилось, что за ней кто-то идет. Оказалось, пристыженный Байрон в сопровождении лошади отца. Некоторое время Лиза шла впереди лошадей, затем устала, забралась на коня и предоставила ему привезти ее домой.

Она была уверена, что в замке подняли переполох, что все, включая конюха и кухарку, ищут ее. Сначала придумывала себе оправдания, затем решила, что будет гордо молчать.

Спешившись у пруда, она вошла в замок через черный ход и решила спрятаться в библиотеке, дабы избежать расспросов матери.

Поднявшись в башню, тенью скользнула мимо диванной и остановилась. Там кто-то был. Девочка сделала шаг назад, остановилась как раз напротив приоткрытой двери и увидела мать. Та сидела совсем близко к доктору и обеими руками обнимала его за шею. Ее длинные пальцы перебирали волосы на затылке Дмитрия Ильича, а тот гладил обнаженное колено матери!

Лиза машинально отступила назад, к лестнице, но что-то заставило ее вернуться. Она толкнула дверь в диванную:

– Вы все гадкие! Гадкие!

Мать и доктор вскочили. Лиза схватилась за горло – что-то сильно сдавило ей грудь, она не могла дышать. Она сползала по стене вниз, хватая ртом воздух.

– Ненавижу… вас всех…

Ася твердо решила не выходить к обеду. Ее терзали противоречивые чувства. Она в сотый раз со стороны пересматривала собственное поведение во время вчерашней прогулки и находила его ужасным. Ей пришли на ум слова Вознесенского относительно Эмили: «Терпеть не могу влюбленных восторженных барышень…» Это ужасно! Вчера она вела себя совсем как Эмили! Хуже, чем Эмили! Она достойна презрения, которое архитектор ей в полной мере и демонстрирует.

Позже, обругав себя как следует, Ася начала наступление на архитектора. Но он-то каков! Заманил ее кататься на лодке, предложил выдумать его историю… Это ведь не ее идея, его! И вот ее история ему не понравилась! И она же виновата!

Злость помогла ей. Ася убедилась, что куда-то делся налет обожания, с которым она готова была взирать на этого человека. Она больше не будет смотреть в его сторону! Подумаешь, ему не понравились ее слова! Она такая, какая есть. А кому не нравится…

Размышлениям помешал шум, доносившийся из правого крыла. Там что-то упало, раздался крик, кто-то пробежал по галерее.

Ася выглянула в коридор. Первое, что бросилось в глаза, – плетью повисшая рука Лизы. Девочку нес перепуганный доктор.

Следом бежала Ирина Николаевна и что-то говорила, говорила не переставая.

– Где Татьяна? В этом доме есть хоть одна горничная? Августина? Да найдите хоть кого-нибудь из прислуги!

– Что с Лизой?!

– Приступ, – на ходу ответил доктор. – Принесите лед! Скажите кухарке, пусть вытащит с ледника…

Ася побежала вниз и на лестнице столкнулась с архитектором.

– Августина, я хотел…

– Извините, я спешу. Лизе плохо, нужен лед.

Они вместе прибежали на кухню. Лев отобрал у копуши-кухарки ключи, сам побежал на ледник.

Когда они вернулись в детскую, доктор уже уложил девочку в подушки и, засучив рукава, колдовал над ней.

Ирина Николаевна беспокойно металась по комнате, хватая вещи дочери, бессмысленно перекладывая их с места на место.

– Откройте окно! – приказал Дмитрий Ильич.

Лев распахнул окно, в комнату влетел летний теплый ветер.

– Ирина Николаевна, выпейте валериановых капель. – Ася усадила хозяйку, протянула ей склянку с лекарством. Та, похоже, с трудом понимала то, что ей говорят. Она оттолкнула руку гувернантки и крикнула в спину доктора:

– Ну сделайте же что-нибудь! Почему у нее губы синие? Почему у нее губы синие, я вас спрашиваю, доктор!

– Сейчас все пройдет, – повторял тот, – сейчас пройдет.

– Но почему так долго? Почему долго?!

У Ирины Николаевны началась истерика. Лев обнял ее за плечи, вывел из комнаты, а Ася взяла Лизину руку. Ладонь девочки была холодной и вялой.

– Может быть, я разотру ей руки?

– Вы, Августина, посидите с ней. Просто подержите ее за руку. Я пойду взгляну, чем можно помочь Ирине Николаевне.

Доктор ушел. Ася устроилась на стуле рядом с кроватью девочки. Она держала ее руку в своей и приговаривала:

– Все позади, Лиза. Все позади. Теперь нужно собраться с силами и открыть глазки. Ну же, Лиза, я знаю, что вы меня слышите.

Ася сейчас вдруг захотела быть сильной. Такой сильной, чтобы поделиться с воспитанницей, перелить ей часть своих сил.

И она взяла в свои руки вторую ладошку Лизы и стала держать их обе и приговаривать что-то ободряющее. Хотя по большей части она ободряла саму себя.

Через некоторое время ресницы Лизы дрогнули, и она открыла глаза.

– Боже, Лиза! Как вы нас напугали!

– Где я? Что со мной?

– У вас был приступ, но теперь все позади.

– Приступ… Мне холодно.

– Ах да. У вас лед на груди. Я сейчас уберу.

– Не уходите. Дайте мне вашу руку.

– Да-да. Сейчас.

Ася вернулась на место.

По коридору раздались шаги. Тяжелые – мужские – и торопливые, мелкие – женские. Распахнулась дверь, в комнату вошел полковник. Из-за его плеча выглядывала Ирина Николаевна.

– Ты очнулась? Тебе лучше, дорогая? Как же ты нас напугала, глупышка…

– Вы не любите меня! Уходите! – Лиза пыталась подняться. От усилий ее шея вытянулась, сквозь тонкую ткань сорочки проступили острые ключицы. Лицо, и без того всегда болезненно бледное, исказила боль.

– Лиза! Доченька, что с тобой? – недоумевал полковник.

– Уходите все! Вы не любите меня! Уходите! Все уходите, кроме Августины.

Полковник, совершенно потрясенный, отступил в коридор.

– Лиза, лежите, все ушли. Мы с вами одни.

Было слышно, как в коридоре полковник раздраженно допрашивает доктора.

– Так бывает. Это шок. Шок. Это бывает, – твердил Дмитрий Ильич.

Ирина Николаевна плакала.

Ася по-настоящему испугалась. Она не понимала Лизу и боялась нового приступа.

В дверь осторожно поскреблись. Лиза умоляюще воззрилась на гувернантку.

– Не волнуйтесь, Лиза, я с вами.

Дверь скрипнула, показалась физиономия архитектора. Собрав, вероятно, все запасы своего артистизма, он состроил такую мину, что было невозможно не улыбнуться.

– Можно войти? – на манер опоздавшего ученика спросил он. Ася взглянула на девочку.

– Войдите, – разрешила та.

Лев, продолжая изображать грустного клоуна, втащил себя в комнату. Покрутился возле стола, взял в руки карандаш и листок бумаги.

Он что-то набросал на нем и протянул дамам. Ася взглянула. Это был шарж на доктора. Дмитрий Ильич на рисунке был очень похож. Немного преувеличенно вырисованный нос и приподнятые высоко густые брови делали его весьма потешным.

Ася передала картинку Лизе. Девочка улыбнулась.

А Лев уже рисовал кого-то еще, и еще…

Приказчик вышел надутым, точь-в-точь индюк!

Лиза посмеялась. На следующей картинке была горничная Татьяна. Ася сразу узнала ее по острому носику и волосам, собранным в пучок.

Лиза будто обожглась о картинку. Отдернула руку.

– Ненавижу! Нарисуйте ей бородавку на носу.

– Лиза, но у нее нет бородавки!

– Так пускай будет! Жаба!

Ася в недоумении оглянулась на архитектора – тот лишь плечами пожал. Ася взяла книгу и начала вслух читать. Девочка не возражала. Лежала, отвернувшись к стене, и молчала.

Позже, когда Лиза уснула, они вышли в классную.

– Она пугает меня, – тихо проговорила Ася. – Я не понимаю, в чем дело. Может быть, вы понимаете?

– Возможно, девочку обидели? В чем-то отказали ей, мало ли?

– Но откуда столько ненависти? Она единственный ребенок в этом огромном доме…

– Очень одинокий ребенок, – заметил Лев.

– Но только вчера Лиза была весела, оживленна, а сегодня…

– Будем надеяться, что после сна она станет другой.

– Да. Я должна теперь пойти к Ирине Николаевне. Спасибо вам за помощь, Лев.

– О чем вы? Сущие пустяки. Я хотел попросить у вас прощения за вчерашнее. Я лишь хотел предостеречь вас. Ваши слова…

– О нет. Давайте не будем вспоминать мои слова. – Ася поднялась и устремилась к выходу. – Я прошу вас, обещайте считать их неудачной шуткой!

Она вышла, не дожидаясь его ответа.

Ася пересекла пустую гостиную и направилась в правое крыло. Постучала в спальню хозяйки, но на ее стук никто не отозвался. Тогда Ася решила, что Ирина Николаевна могла сейчас находиться в кабинете мужа. Прошла по коврам в сторону кабинета. Еще издали она увидела, что у дверей кабинета, замерев в позе суслика, стоит горничная Татьяна. Ее остренький носик, так удачно скопированный архитектором, был вытянут в сторону приоткрытых дверей. Зажатая в пальцах фланель бездействовала.

Ковры скрадывали звук шагов, и Ася, подойдя ближе, негромко поздоровалась. Горничная замерла, точь-в-точь как в тот день, когда Ася впервые переступила порог замка, затем быстро, если не сказать резко, обернулась и взглянула на Асю так, как если бы та собиралась ударить ее.

– Что с вами? – испугалась Ася. Но уже в следующее мгновение услышала, как за дверью кабинета разговаривают на повышенных тонах. Она поняла, что Татьяна подслушивала.

– Ах, Августина, что с девочкой? – прижимая фланелевую тряпку к горлу, с придыханием зашептала горничная. – Я слышала, она так страдает, бедняжка!

Горничная уводила гувернантку прочь от кабинета, и Асе отчего-то хотелось ответить резко на ее приторные вопросы. Но она уже догадалась – к хозяйке сейчас не стоит обращаться.

– Девочке лучше. Даст Бог, к утру все образуется.

– Да, да. Дай-то Бог… Такая болезненная, бедняжка…

Ася поторопилась вернуться в детскую.

Следующую ночь она провела в комнате своей воспитанницы, то и дело просыпаясь и прислушиваясь к ее дыханию.

Их разбудили птицы.

Лесные птахи подняли такой щебет, что было невозможно не проснуться. Где-то невдалеке мерно выстукивал дятел. Он разбудил кукушку, и та принялась куковать. Лиза открыла глаза и, увидев Асю, разулыбалась.

– Я хочу плавать! – заявила она. – Давайте сегодня пойдем плавать?

– Нельзя. Олень копытце обмочил. С этого дня не купаются.

– Жаль… Что это – кукушка? Кукушка, кукушка, сколько мне жить?

– Лиза! Что за глупости вы спрашиваете? Такая взрослая девочка, и какие-то суеверия?

Кукушка умолкла.

Некоторое время обе молчали, слушая, как работает в парке дятел.

– Давайте, фрейлейн Августина, сегодня не выйдем к завтраку? Пусть нам принесут сюда.

– Пусть.

Они уже оделись, когда в дверь детской постучали. На пороге стояла горничная с подносом в руках.

– С добрым утром! Как вы себя чувствуете, барышня?

Лиза и не думала отвечать. Она насупилась, сжала губы и смотрела на горничную зверьком. Ася попыталась сгладить бестактность, поддержала разговор, строго взглянув на свою воспитанницу.

Но даже когда горничная вышла, Лизино настроение не изменилось. Она отодвинула от себя тарелку с кашей.

– Я не буду это есть. Вдруг она хочет меня отравить?

– Лиза! Что вы такое говорите! – вскричала Ася. – Зачем ей вас травить? Что за фантазия?

– Вы не знаете… – понизив голос до шепота, проговорила Лиза. – Ее нужно опасаться.

Ася несколько секунд не сводила со своей подопечной пристального взгляда. А не подействовал ли вчерашний приступ на психику девочки?

– Еду готовила не горничная, а кухарка, – возразила гувернантка. – И если вы опасаетесь, что Татьяна что-то подсыпала вам по пути из кухни в детскую, то я возьму вашу тарелку, а вы возьмите мою.

– Я вовсе не желаю, чтобы вы рисковали жизнью из-за меня, – серьезно ответила девочка. – Откройте окно.

Ася не стала возражать, открыла окно, и в комнату влетели утренняя свежесть, запахи сосны, ели и дуба, головокружительная смесь августовского леса и его ненавязчивые звуки.

Ася залюбовалась видом из окна, которое выходило как раз на центральную аллею. Меж молодых акаций гуляли задумчивые борзые.

– Альма, Альма! – позвала девочка.

Одна из собак подошла на зов и вопросительно задрала голову. Ася взглянула на Лизу – у той в руках был кусок хлеба, поверх которого горкой лежала рисовая каша.

Хлеб полетел вниз, борзая неторопливо подошла и, как бы извиняясь, взглянув в окно, столь же неторопливо слизала кашу и съела хлеб.

– Лиза, ваша игра мне не нравится, – объявила Ася.

– Подождите! Смотрите за Альмой!

– Покуда мы будем наблюдать за собакой, каша остынет! – сказала Ася и вернулась к столу.

Она расправилась со своей порцией, а Лиза все стояла у окна и смотрела вниз.

– Ну, что Альма? – поинтересовалась Ася, принимаясь за молоко.

– Ася! К нам бричка прибыла, а в ней полиция. И конный урядник!

– Что вы выдумываете, Лиза? Вы начитались книжек о Шерлоке Холмсе?

– Посмотрите сами, ежели не верите.

Ася подошла и, к своему удивлению, обнаружила у ворот бричку, запряженную в пару лошадок, и рядом – урядника с помощником.

– Что я вам говорила? – горячо зашептала Лиза. – Теперь эту крысу непременно арестуют и посадят в острог!

– О ком вы?

– О Татьяне, о ком же еще?! Что же вы стоите, пойдемте же вниз, а то все самое интересное произойдет без нас!

И девочка, не слушая возражений, ринулась вниз.

Ася догнала Лизу на галерее. Отсюда как на ладони открывался холл, где собрались почти все обитатели замка.

– Госпожа Остенмайер? – недружелюбно поинтересовался урядник.

– Да, это я. Что вам угодно? – поинтересовалась хозяйка. Она сегодня была в строгом сером платье с высоким воротом и чем-то напомнила Асе классную даму. С ней рядом стоял полковник и сверху вниз взирал на урядника. – В чем, собственно, дело?

– Вынужден вас арестовать, госпожа Остенмайер. До выяснения всех деталей дела.

– Меня? Меня арестовать? – Ирина Николаевна усмехнулась, затем растерянно обвела взглядом всех присутствующих. Ее недоумевающий взгляд искал, за что зацепиться. Она была уверена, что это чей-то нелепый розыгрыш. Но ни на чьем лице не находила зацепки. Все были одинаково ошеломлены.

– Урядник, вы в своем уме?! – прогрохотал полковник. – Что вы себе позволяете?

– Извините, господин полковник, но у полиции имеются все основания к задержанию. Дело серьезное.

– Что? Какое еще дело? Женщину?! За что?! Да я… Да я вас…

– Госпожа Остенмайер, прошу вас последовать со мной.

– Да объясните же, в чем дело! – с трудом сдерживаясь, подступил к уряднику архитектор. Ася видела, как напряжены его скулы, как потемнела кожа на щеках. Лев тяжело дышал.

– А кто вы такой, собственно, чтобы я с вами объяснялся? – недобро усмехнулся полицейский.

Ирина Николаевна инстинктивно спряталась за мужа. Тот побагровел. Он шагнул навстречу уряднику:

– В чем вы обвиняете мою жену? Что такое она могла натворить?

– Госпожа Остенмайер арестовывается по подозрению в немецком шпионаже.

– Да вы шутите, урядник!

– Мне не до шуток, Генрих Аскольдович, – вздохнул урядник. – Вы лучше бы без шума… В управе разберутся…

Когда Ирина Николаевна поняла, что происходящее не розыгрыш, она как-то неуклюже взмахнула рукой, словно ища, на что опереться, и, не найдя, попыталась улыбнуться и сказала:

– Господа, это какая-то нелепая ошибка. Дурацкая ошибка. Скоро все прояснится и…

Ирина Николаевна еще раз рассеянным взглядом обвела собравшихся и увидела дочь. Лиза стояла на галерее рядом с гувернанткой и сверху смотрела на происходящее.

– Лиза, детка, прости меня! Я тебя очень люблю…

Лиза сорвалась с места и помчалась на зов.

– Мамочка, мамочка! – повторяла она, повиснув на шее у матери. – Не уходите!

Урядник отвернулся. Видно было, что ему самому неприятна эта сцена.

– Лиза, пойди же к фрейлейн Августине! – взмолилась Ирина Николаевна. Она не хотела плакать, не хотела, чтобы у дочери началась истерика. Но было поздно. Лизу пытались оторвать от нее, уговаривали все, включая приказчика. Но только когда урядник подошел к ним и что-то сказал над самой головой девочки, она попятилась, натолкнулась на доктора, взлетела по лестнице и мимо Аси – вверх, вверх, в башню…

Ася хотела было кинуться за девочкой, но окрик урядника остановил ее.

– Прошу всех не покидать помещение без моего разрешения.

Полковник вызвался сопровождать жену, но урядник отклонил эту просьбу.

Ирину Николаевну увели. Оставшийся урядник долго переписывал собравшихся, расспрашивал каждого о роде занятий, возрасте и происхождении. Все были обескуражены случившимся.

Наконец собравшимся было предложено разойтись по своим комнатам и ожидать приглашения для допроса. Ася отправилась на поиски воспитанницы. Тревога гнала ее из комнаты в комнату – Лизы нигде не было.

Гувернантка обошла все помещения замка, постоянно задавая его обитателям один и тот же вопрос – не видел ли кто-нибудь девочку.

Никто не смог дать ей вразумительного ответа. Она спустилась вниз, намереваясь расспросить кухарку, в холле ее догнал Лев.

– Это просто фарс какой-то! – зло бросил он. – Я еду в город. Нужно разобраться, что за фрукт у них исправник и что за порядки…

– Нет, умоляю вас, не уезжайте! – Ася схватила его за рукав. – Лизы нигде нет! Помогите найти ее, пожалуйста.

Лев с минуту смотрел на нее, затем махнул рукой и широкими шагами вышел из замка. Ася поторопилась за ним.

– В конюшне нет Маркизы, – доложил конюх.

Ася и Лев поняли друг друга без слов.

Лев вывел из конюшни Байрона для себя и Орлика для Аси. Сначала они объехали все места, где гуляли втроем. Затем проскакали несколько верст вдоль реки. Безуспешно. Ася была в отчаянии.

– Я думаю, нам нужно вернуться в замок и подключить всех на поиски. Скорее всего урядник закончил свой допрос… – предположил архитектор. – В конце концов, этот доктор! Сидит как сыч…

Как только они вернулись, Асю пригласили в кабинет для разговора с полицейским.

– Итак, барышня, вы – гувернантка Лизаветы Генриховны? – постукивая карандашом по сукну стола, спросил урядник.

– Да.

– Давно ли служите в замке, барышня?

– Один месяц.

– Прекрасно. Скажите… м-м-м… – Урядник заглянул в бумаги и поднял глаза на Асю: – Скажите, Августина Тихоновна… Не замечали ли вы в поведении вашей хозяйки чего-либо необычного?

Ася пожала плечами. Еще не хватало с посторонними обсуждать свою хозяйку!

– Не замечала.

– Может быть, Ирина Николаевна отлучалась куда-то… надолго? Или, напротив, принимала у себя… подозрительных гостей?

– Ирина Николаевна – человек домашний, редко выходила. При мне гостей, кроме господина архитектора, не было.

– Но ведь она, хозяйка ваша, настроена против военной политики нашего государя… Вы ведь не станете этого отрицать?

– Да? Я не знала.

– Ой ли, Августина Тихоновна? Так-таки и не знали? А вот кухарка ваша показала, что разговоры велись… И другие обитатели замка подтвердили.

Ася словно в ледяную воду вступила. Ее обожгло изнутри – до того мерзким представилось ей то, что происходило сейчас. Урядник внимательно наблюдал за ней.

– Со мною Ирина Николаевна обсуждала только вопросы воспитания дочери. В мои обязанности не входили разговоры с хозяевами о политике.

– Браво! – усмехнулся урядник. – К вам не подступишься, барышня. Я слышал, что вы воспитывались в семье господина Сычева? Что ж, это дает мне все основания быть уверенным в вашей благонадежности. Надеюсь, вы сочтете своим долгом помочь следствию.

Ася молчала. Допрос доставлял ей массу неприятных ощущений.

– Мы располагаем сведениями, барышня, что во время обеда, на котором присутствовали вы лично, велись разговоры о подстрекательстве крестьян к бунту…

Ася посмотрела на урядника с искренним изумлением. Он, кашлянув, сделал поправку:

– О подстрекательстве оных к отказу от мобилизации.

«Кто? – лихорадочно думала Ася. – Приказчик? Но зачем? Он сам сетовал на то, что урожай не с кем убирать… Ну не доктор же?»

У нее голова шла кругом. На щеках выступил проклятый румянец.

– Вижу, вижу, барышня, что на памятном обеде вы присутствовали…

– Да что вы такое говорите? – возмутилась Ася, не в силах более сдерживать эмоции. – Какое подстрекательство? Ирина Николаевна – мирный человек, и никого она не подстрекала! И если нужно, я и в суде могу подтвердить! И если хозяйка и рассуждала о войне, так все сейчас об этом только и говорят, это же ясно!

– А в каких именно выражениях ваша хозяйка высказывалась о положении на фронте? – вкрадчивым голосом спросил урядник.

Ася глубоко вздохнула. Она чувствовала себя совершенно вымотанной. И где теперь Лиза? Каково бедняжке осознавать, что мать арестовали и увезли в острог, где держат воров и убийц?

– Я не помню. В самом деле – не помню. Это был первый мой день в замке, и я была озабочена своей воспитанницей – она дерзила за столом, и мне было не до разговоров о войне.

Урядник внимательно слушал Асю, и она уверена была, что у него на языке крутится новый вопрос. Но она опередила его:

– Я вообще не интересуюсь политикой. А сейчас я должна разыскать Лизу. Ее отсутствие меня очень беспокоит. Девочка больна…

– Что ж… не смею задерживать… пока. Но к нашему разговору мы еще вернемся, фрейлейн Августина.

С пылающим лицом Ася покинула кабинет. В гостиной сидел Лев. Она никогда его таким не видела – он сидел, безвольно опустив голову и обхватив ее обеими руками.

– Она не вынесет… – сказал он непонятную фразу.

– Вы нашли Лизу?

Он ответил не сразу. Медленно поднял голову и взглянул на нее, будто с трудом узнавая.

– Да… то есть нашел не я, но все равно…

– Где она?

– В библиотеке.

– Слава Богу. Но я была в библиотеке! Она пряталась от меня?

– Нет… она не пряталась.

Лицо архитектора менялось. Оно то искажалось, как от зубной боли, то вдруг становилось злым. Ася смотрела на него и понимала, что думает не о проказах Лизы, даже не о чудовищной ситуации с Ириной Николаевной. Она думает, как он прекрасен. И как он далек от нее, хотя стоит в двух шагах. И о том, что…

– Я поднимусь и поговорю с ней.

– Вы не сможете с ней поговорить.

И тогда она испугалась. Поняла – произошло страшное.

– Мне необходимо поговорить с Лизой!

– Лиза умерла.

– Нет!

Ася отступила на шаг. Она натолкнулась на столик для игры в покер. Со столика упал фужер и покатился по ковру.

Она побежала. Ее нога догнала злосчастный фужер, толкнула его на мрамор пола, фужер докатился до ступенек и, рассыпаясь, со звоном полетел вниз.

Лиза лежала в библиотеке на полу у самого окна. Возле нее на коленях стоял полковник, вмиг ставший старым и немощным. Рядом суетился доктор со своим саквояжем. Горничная сновала туда-сюда, перенося стулья с прохода к стеллажам.

Ася опустилась на пол и взяла в руки холодную ладонь Лизы.

– Ничего нельзя было сделать, – повторял доктор, наверное, в сотый раз, теперь для Аси. – Когда ее нашли, было уже поздно. Вероятно, приступ повторился сразу же после отъезда Ирины Николаевны… Такое потрясение для ребенка! Лизе совершенно нельзя было волноваться, когда болезнь обостряется. А тут сразу столько… И никого не оказалось поблизости…

…К вечеру в замок внесли гроб. Его установили внизу, в холле. Зеркала, коих здесь было множество, завесили черной материей. В холле стояла мрачная атмосфера с оттенком таинственности, который придавали мерцающие в бронзовых подсвечниках огни.

Обряжать покойницу Асе помогала кухарка Матрена – баба сноровистая и суровая. Вдвоем они обмыли девочку, надели на нее белое с розовым нарядное платье.

– Что ж Танька-то не захотела Лизоньку собирать? – поинтересовалась кухарка, разглаживая нежные оборки своей грубой широкой ладонью.

– Хотела. Только я отказалась, – призналась Ася. – Уж больно Лиза не любила горничную. Не знаю, за что, но…

– За что! Известное дело за что! За бесстыдство ейное и не любила. Как любить-то, ежели она, Танька-то, с хозяином кувыркается!

– Что ты такое говоришь, Матрена?

– Что вижу, то и говорю. Вижу, как она по утрам в лес-то бегает. Там и избушка для этого дела имеется.

– Ты думаешь, Лиза знала?

Матрена кивнула. А потом, оглянувшись, добавила:

– И в полицию на хозяйку она, змеюка, донесла. Больше некому.

– Татьяна? Да зачем?

– Как зачем? Спит и видит в замке хозяйкой стать!

Ася только головой покачала. К пересудам она всегда относилась с недоверием и потому разговор не поддержала. Кухарка ушла.

Замок погрузился в молчание.

Ася сидела рядом с гробом, куда уложили девочку, и смотрела в окно. Сумерки стремительно густели, делая силуэты в ночи чернильными.

Длинные высокие окна, выходящие в сумрак, ловили пугливый трепет свечей. Пламя их, подобно пойманным в сеть мотылькам, билось во тьме, дрожало, делая холл замка обозреваемым для мрачных теней, которые, казалось, так и теснятся снаружи.

«Хоть бы кто-нибудь пришел, – молила Ася, леденея от ужаса. – Хоть бы кто-нибудь!»

Скрипнув, отворилась высокая дверь.

– Лев!

Она вскочила и сделала несколько шагов навстречу. Он нес цветы. Их было так много, что они едва помещались в руках.

– Давайте я помогу вам…

Она подхватила цветы с другой стороны, и они оказались лицом к лицу, очень близко.

– Как жаль… – сказал он.

И она поняла его. Как жаль, что это именно сейчас… Когда такая ночь и цветы, и эта смерть, которая всегда неуместна, но смерть ребенка… Как жаль!

Они вместе пошли в кухню за вазами, вместе расставляли цветы, которые Лев принес из оранжереи. И когда их руки случайно соприкасались, они улыбались друг другу немного грустно. Как жаль…

Они сидели неподалеку от гроба на диванчике и молчали. Ася прислушивалась к себе и удивлялась – как же легко ужас и отчаяние тают для нее рядом с этим человеком. А слезы, подступающие к глазам и сжимающие горло, – это не слезы горя, а слезы любви, которая не находит иного выхода, разве что вы-рваться наружу таким вот странным образом. И больно, и сладко, и мучительно, и безнадежно…

«Какая я эгоистка! – думала Ася обреченно. – Умерла Лиза, а я думаю о том, что все кончено для меня в этом доме. Что я теперь должна уехать, и со Львом тоже все кончено, не начавшись. И чудовищность предстоящей разлуки меня пугает больше, чем смерть девочки. И собственная участь заботит больше, чем участь других. Я ужасная, ужасная…»

Слеза побежала, скатилась с подбородка, упала на подол платья, за ней другая… Асина рука нервно теребила обивку дивана. Лев накрыл ее ладонь своей, и… все вокруг для нее закружилось в медленном танце. Сила и нежность его пальцев. И больше ничего – ни черных зеркал, ни белых цветов, ни злобной карги, скалящей зубы в темноте за окном.

Смерти нет. Есть только любовь, любовь, любовь… Только бы он не убрал руку. Только бы держал вот так же…

– Августина, вы дрожите. Вам холодно? Я принесу плед.

– Нет! Только не уходите, прошу вас!

– Хорошо, хорошо. Только не надо так дрожать. Давайте вашу вторую руку.

Кроме их голосов, в замке не осталось звуков.

– Давайте будем разговаривать, Августина. Спросите меня о чем-нибудь.

– Почему вы приехали в Бужениново?

– Сам не знаю.

– Зато я знаю. Вы любите Ирину Николаевну.

– Вы очень проницательны.

– Это потому, что я люблю вас.

– Вы прекрасны, Августина. И я рад, что вновь познакомился с вами. Но вам лучше выбросить меня из головы. Я вас недостоин, – сказал он устало. И несмотря на то что слова его были безрадостны для нее, его пальцы, сплетающиеся с ее пальцами, доставляли ей неизъяснимое наслаждение. И говорили совсем другое. – Для вас любовь имеет несколько иной смысл, чем для меня, для Ирины Николаевны, – сказал он и повторил: – Как жаль…

Ася взглянула на него. Лев не улыбался. Его профиль был четок, линии рта суровы. Янтарь глаз сверкал в дрожащем пламени свечей.

– А что вас привело сюда? Не детские же мечты о принце на коне? – спросил он.

– Вовсе нет. После гимназии надо как-то жить. У меня не осталось никого из близких, сюда меня привел случай.

– Что же вы станете делать теперь?

– Я не успела подумать об этом. Наверное, стану сельской учительницей.

– Вам нужно выйти замуж.

Он держал ее за руки. И торжественная суровость обстановки, и тишина ночи, и полумрак – все заставляло придавать словам особый смысл. Возможно, в иное время, в иной обстановке те же слова показались бы не более чем дружеским советом. Теперь же они были исполнены особого смысла. Звучали как предложение. Если бы это было так!

Наутро Лев верхом отправился в город. Его не было целый день. Он вернулся злой, раздраженный, сразу заперся в своей комнате и к ужину не вышел.

В день похорон в замок привезли Ирину Николаевну. Теперь она лишь отдаленно напоминала ту уверенную в себе экстравагантную даму, что хозяйничала в замке неделю назад. Ирина Николаевна согнулась, стала будто бы меньше ростом и больше походила на тень, чем на прежнюю хозяйку.

Полковник пил, закрывшись у себя в кабинете. Прислуга была предоставлена самой себе. Сразу после похорон доктор исчез. Впрочем, Ирина Николаевна, похоже, и не заметила его исчезновения. Ася не знала, чем помочь и как поддержать хозяйку. Та тенью бродила по замку и что-то тихо бормотала. Лев подошел было к ней, но она прогнала его, сказав безразлично:

– Оставьте меня в покое…

Ася все же налила в склянку капель и подошла к хозяйке:

– Ирина Николаевна, выпейте.

– Что? – Та обернулась и взглянула на девушку так, будто впервые видела. – Августина? Она любила вас… Чужих всегда легче любить, чем своих. Вы не находите?

– Я… я не знаю. Я привязалась к Лизе, и мне жаль…

– Это я виновата. Я одна виновата. И Бог наказал меня, и правильно.

– Зачем вы так?

– Вы еще очень молоды. Вы не знаете, как сладок бывает грех. Так сладок, что человек готов все самое дорогое забыть, пренебречь… Всегда есть выбор… Но сладость греха манит, очень сильно манит…

Ася всерьез опасалась за рассудок Ирины Николаевны и стояла перед ней со своими каплями, думая лишь об одном – уговорить хозяйку выпить лекарство.

– Я ведь столько Лизоньку по врачам возила. И на воды, и за границу… А потом мне люди подсказали – к старцу, в пустынь. Поехала я, упала в ноги, плачу. А старец тот… знаете, что мне сказал?

– Что же? – Ася терпеливо дожидалась, когда хозяйка выговорится и согласится выпить капли.

– Если мать действительно желает блага своему чаду, то должна сама сделаться святой.

– Сделаться… святой?

– Такая малость, правда? – Ирина Николаевна вымученно засмеялась. – Я тогда разозлилась. Не желала нравоучения слушать. Хотелось, чтобы старец воды из колодчика дал или слово такое целительное над Лизой проговорил, а ничего этого не было. Он больше не стал со мной говорить, прогнал.

– И что же… потом?

– Потом… Потом мы взяли для Лизы доктора… Потом меня арестовали… Потом Лизы не стало!

Ирина Николаевна вдруг громко, надрывно засмеялась, затем лицо ее исказилось и смех перешел в рыдания. Ася протянула склянку с каплями, но Ирина Николаевна неловко взмахнула рукой, склянка упала на ковер.

– Помогите же кто-нибудь! – испуганно закричала Ася. На ее зов подоспел урядник.

– Нам пора, – объявил он. И Ирина Николаевна покорно поднялась и, безучастная, последовала за ним.

Стояло как раз то пограничное время суток, когда день, изжив себя, не успел перейти в вечер. В замке еще не зажигали ламп, и было не слишком приятно идти по сумеречному коридору мимо детской, в которой совсем недавно лежала больная девочка.

Стараясь не смотреть в сторону приоткрытой двери, Ася все же поймала боковым зрением какое-то легкое движение в детской. Ей почудилось, будто белая ткань проплыла на фоне окна. Холодея от внезапно нахлынувшего ужаса, Ася остановилась напротив двери.

– Кто здесь?

Несколько секунд из детской не доносилось ни звука. Затем дверь, скрипнув, отворилась. Перед Асей предстала горничная Татьяна с тряпочной куклой в руках.

– Татьяна?! Зачем вы здесь? Вы напугали меня!

От испуга Ася почти кричала. На лбу выступили холодные капли.

– Вы тоже меня напугали. Я подумала, что это… она.

– Кто – она?

– Покойница. Будто вы не знаете. Вы ведь тоже так подумали? Покойники всегда являются за своими вещами. Если умер молодой, то уж наверное.

– Являются? – холодея спиной, переспросила Ася.

– Молоденькая она была, не нажилась. Наверняка нынче явится…

– Что вы такое говорите! – нарочно громко вскричала Ася. Ей хотелось развеять ужас, который нагнетала Татьяна. Но почему-то получалось плохо. – Зачем вы куклу взяли?

– Надобно куклы и вообще все вещи покойницы вниз снести. Чтобы она наверх не пришла. Пусть уж внизу…

– Глупости! – как можно решительнее проговорила Ася. – Положите все на место.

– Как знаете. Ваша комната рядом… Ежели вы не боитесь, тогда конечно. Только вас она больше любила, к вам и придет. Это уж как пить дать.

– Ступайте! – строго сказала Ася и уже в спину Татьяне добавила: – Это суеверия! Живых надо бояться, а не мертвых.

Ей так удачно пришли на ум слова батюшки Сергия.

Некоторое время Ася чувствовала себя довольно бодро. Но вдруг поняла, что в огромном левом крыле она осталась сейчас одна. Совсем одна. За окном начинался дождь. И как обычно в самом начале, капли дождя противно царапали по стеклу, будто невидимый зверек задумал своими коготками привлечь внимание той, что была внутри. А если Лев тоже уехал? Поехал следом за Ириной Николаевной?

Ася поспешила зажечь лампу. Свет, пятном отражаясь в окне, создавал иллюзию чьего-то присутствия там, в темноте за окном. И этот кто-то видел ее, Асю, наблюдал каждое движение.

Если бы он был здесь! Держал бы ее за руку, как прошлой ночью… Страхи отступили бы сами собой!

Дождь усиливался, настойчиво колотил каплями в стекло, белые всполохи начавшейся грозы освещали комнату мертвенным светом. Гром за окном, смешиваемый с шумом ветра, заставлял с возрастающим беспокойством прислушиваться к звукам. Казалось, что звуки везде – в комнате за стеной, в коридоре, на верхнем этаже…

Тени, отбрасываемые предметами в свете керосиновой лампы, казались неестественно огромными. Ужас разрастался вместе с ними, заполнял комнату. Вот страх уже заполнил все темные места – в шкафу, под кроватью, за ширмой… Только круг, обрисованный светом лампы, еще оставлял слабую надежду на спасение. Теперь она явственно слышала шорох в конце коридора. Ася распахнула дверь, выскочила из комнаты, держа перед собой лампу как щит.

Со стороны гостиной по коридору шел архитектор.

– Лев… – Она едва сумела выговорить имя. Страх парализовал ее. Лев подошел и взял у нее лампу. Она обвила руками его шею, прижалась лбом к его подбородку. – Не уходи! Не уходи…

Они очутились в ее комнате. Она держалась за него, боясь отпустить. Лампа выпала из его рук, стекло треснуло, свет погас…

Пусть. Все равно…

В темноте он взял в руки ее лицо и поцеловал наугад. Она не видела его глаз, не видела вообще ничего. Но каждое прикосновение его губ обжигало ее, как, наверное, в этот миг всполохи молний за окном обжигали мокрое небо. Ни с чем, испытанным прежде, Ася не могла сравнить новые, льющиеся изнутри ощущения.

За окном терзалась гроза – деревья парка то гнуло к земле, то поднимало вверх, грозя вырвать из земли с корнями и унести в бушующее небо.

«Вот и я… – успела подумать Ася. – Вот и со мной так же…»

Она не видела его лица, не видела рук, плеч. Она могла их только чувствовать и находить на ощупь. И она чувствовала и находила. И то, что творил с ней сейчас мужчина, в точности походило на то, что творилось за окном. Та нежность, которая подразумевалась накануне, когда он осторожно держал ее пальцы в своих, вдруг стремительно, вмиг уступила место какой-то неведомой ярости, которой она бездумно, покорно поддавалась, находя в этом острое, незнакомое наслаждение. Она то гнулась, как слабая акация за окном, покорная его рукам, то выпрямлялась, сама обвивая руками, как ветками, его упругое сильное тело, припадала губами к его груди, шее, губам, торопилась, будто стремясь напиться заветной влаги, покуда не кончился дождь. Торопливо и покорно она помогла ему избавить ее от одежды и с почти равной настойчивостью бросилась к его рукам, как только он освободился от собственной. Его ладонь, не встречая больше препятствий на своем пути, тяжело и горячо поползла по спине вниз. Ася чувствовала, как пылает ее лицо и вся она загорается от прикосновений. Впервые ее тела касался мужчина. И эти прикосновения, она чувствовала, делали его неистовым – таким, каким она его не знала. Она не могла даже подозревать, что все бывает так.

Ее рукам, губам, ей самой уже не осталось места в этом бушующем водовороте. Как щепка в штормовом море, она отдавала себя на милость стихии, которую представлял собой сейчас ее возлюбленный. И эта стихия терзала ее, крутила и сладко мучила.

И в эти мгновения Ася чувствовала – она не одна, она нужна ему так же, как он нужен ей. И хоть в яростной темноте этого поединка не было сказано ни слова, Асе казалось, что все ясно без слов.

К встрече нового, 1916-го, года Сонечка Круглова отнеслась без обычного воодушевления. Она отказалась сразу после Рождества поехать с матерью к тете в Ярославль и осталась дома. Закрывшись у себя в комнате, Сонечка достала берестяной короб с рукоделием и принялась вязать. Она вязала теплые рукавицы и шарф. Шарф получился с первого раза – мягкий, пушистый и ровный. Рукавицы не поддавались. Сложнее всего было вывязать палец – приходилось несколько раз распускать и начинать вновь.

Это занятие настолько увлекло ее, что ни разу за праздничные дни она не выбралась на каток или хотя бы на гору, покататься на санях. Как привязанная сидела она над своим рукоделием и с завидным упорством распускала и начинала вновь. Необходимо было добиться, чтобы рукавицы выглядели безупречно, были теплыми и удобными. Это занятие, от которого никто и не думал ее отвлекать, давало возможность наедине с собой думать о нем, мысленно быть рядом с ним.

На ее рабочем столике под стеклом лежали открытки с фотографиями и картинками военных событий. На обратной стороне карточки значилось: дозволено военной цензурой. На одной карточке, называвшейся «У польского местечка», был запечатлен момент оказания первой помощи. Крестьяне держат носилки, на которых лежит раненый солдат. Возле носилок стоит человек в форме и папахе, оказывает помощь. Молодая крестьянка в длинном клетчатом фартуке скорбно смотрит на раненого. На другой карточке двое русских офицеров стоят над больничной койкой в изголовье раненого германца. Впрочем, за бинтами не разобрать, кто там лежит – германец, француз или наш. Только из названия карточки становится ясно.

Особенно Сонечкино внимание притягивала карточка с картиной Малышева «За что?». На снегу в поле убитая сестра милосердия, на которой поверх пальто – белый фартук с крестом. А рядом валяется лукошко с медикаментами. Эта карточка заставляла Сонечку уронить слезу и навевала фантазии. Впрочем, карточка эта выбивалась из общего настроения открыток, и девушка вскоре спрятала ее.

Распуская рукавичку, которую Соня вязала для посылки на фронт, она словно разматывала нитку своих воспоминаний вплоть до лета, когда в последний раз виделась со старшим Вознесенским. Причиняя себе боль, девушка иногда не удерживалась и даже роняла слезу на шерстяные нитки. Слез этих никто не видел, и никто, кроме подруги Маши, не знал, как она страдает. Увы, Сонечка вынуждена была признать, что надежды ее, которые так грели на выпускных торжествах и были очевидны, не сбылись. Володя Вознесенский, приехав в Любим всего на несколько дней, не уделил Соне даже одного вечера! Ни катания вдвоем на лодке, ни гулянья в парке – ничего не было! Если бы Сонечка не пришла сама в гости к Вознесенским, она бы не увидела Володю совсем.

Но она, отчаявшись увидеть его случайно, все же отправилась к Маше. Ужасно волновалась, долго выбирала платье и вот, вконец перенервничав, переступила порог заветного дома.

Володя и отец Сергий сидели вдвоем в библиотеке и о чем-то говорили. До нее доносились обрывки фраз: Карпатские горы, Перемышль, невиданные потери, сдача Лемберга…

Они видели, что пришла Соня, и при ее появлении Володя привстал и поклонился, но не поспешил выйти в горницу, не выразил своего восхищения… Он остался с отцом до самого чая, а за чаем почти не смотрел на Соню.

Он был совсем другим, чем прежде! Он показался ей рассеянным и каким-то слишком взрослым. Сонечка подумала, что Володя, должно быть, совсем недоволен ходом войны. Что-то происходит не так, как ему хотелось бы…

Соня засиделась допоздна, и Володя вышел проводить ее. Но и наедине он томился, рассеянно отвечал на вопросы. Он словно разучился разговаривать с барышнями – Соня была в отчаянии. Он проводил ее до моста, и они расстались.

– Прощайте, Соня, – сказал он, не глядя ей в глаза.

– Прощайте, – тихо ответила она, уже ему в спину.

Он удалялся от нее по улице, и она вдруг поняла, что вот он снова уедет – туда, где люди убивают друг друга, где он в любое время может погибнуть! И они так сухо простились…

Она побежала назад, чтобы догнать Вознесенского и сказать что-нибудь хорошее… Сказать, что она будет ждать его возвращения или что-нибудь еще…

Но он шел быстро, а ей мешал подол платья, в которое она так некстати вырядилась. Она была на углу торговой площади, когда Вознесенский остановился у калитки Клавдии Куракиной. Клавдия сама его окликнула, Соня видела. Эта Клавдия жила одна, была молодой вдовой и репутацию имела нехорошую. Соня даже не могла предположить, о чем можно разговаривать с этой Клавдией. Вдова улыбалась, что-то говорила, а потом положила руку на погон офицеру и склонила голову набок, в глаза заглядывая. Соня решила не приближаться, а подождать Володю на углу. Сейчас он повернется и… Но Володя открыл калитку и вошел. И пошел за Клавдией. И вошел в дом, закрыв за собой дверь. А Соня битый час простояла на углу торговой площади, дожидаясь своего возлюбленного. Но так и не дождалась. А на другой день он уехал.

Это был удар для Сони. Сначала она не хотела рассказывать подруге то, что видела, но потом все же рассказала. Маша стала уверять, что к Куракиной ходят все, что это случайная связь… Но Володя Вознесенский и порочное слово «связь» не могли стать в один ряд в голове влюбленной Сонечки Кругловой. Всю осень она страдала, решив забыть навсегда свою первую любовь, но к зиме не выдержала – очень уж захотелось простить Владимира и дать ему еще один шанс.

Когда Вознесенские собирали посылку для старшего сына, она непременно передавала что-нибудь от себя. Вот и на этот раз, закончив рукавицы, Сонечка собралась и отправилась к подруге. Под валенками поскрипывал снежок, от дыхания валил пар. Она почти бежала, прижимая к груди сверток с подарком. Сонечка любила такие морозные зимние дни, в которые приятно зайти в протопленный дом, отряхнуть веником снег с валенок и ждать, когда тепло окутает тебя, заставит гореть щеки… Когда на окнах тяжелые синие узоры и по вечерам их подкрашивает розовым, так приятно сидеть с подружкой у теплой печки и шептаться о любви!

Сонечка отряхнула снег с валенок и толкнула дверь в сени. Привычный запах дома – смесь ладана, воска и свежей сдобы встретил ее на пороге. Но сегодня в этот запах вмешивалось что-то еще, и Сонечка не сразу поняла – что?

– Идем ко мне, – шепотом позвала Маша и повела подругу мимо прикрытой занавесками двери горницы в свою комнатку. – Мама только что уснула. Всю ночь не спала, расстроилась вчера.

Тут только Сонечка догадалась – пахнет лекарством – сердечными каплями.

– Из-за Алексея? Так и нет письма?

Маша закрыла за собой дверь и подошла к столу, на котором лежали собранные для посылки вещи.

– Нет писем от Алешки. Но мы ждем, и я уверена была…

– Такое бывает! – горячо поддержала Сонечка. – Возможно, ранен, в госпитале, или же письмо затерялось…

– Мы тоже так думали до вчерашнего дня. Но вчера мы получили бумагу… официальную бумагу, Софи. Алексей считается пропавшим без вести.

– О Боже!

Соня порывисто обняла подругу и с готовностью всплакнула вместе с той, но втайне облегченно вздохнула: не Владимир! И горе, совершенно искреннее горе, перевитое с тайной радостью, неприятно разлилось в душе.

– Он найдется, Мари. Будем молиться. Помнишь, как мы маленькие были и молились перед экзаменом?

– Да, да, мы все молимся, но ведь испытания… Если это нам испытания, Софи? Боюсь, мама не выдержит. Трое сейчас там.

– От Владимира… было письмо?

Сонечка вновь втайне порадовалась, что разговор так удачно перешел на Владимира. Она уже забыла то злополучное расставание и теперь вновь искренне верила, что новая встреча неизбежно и счастливо соединит их.

– От Володи… да. Хочешь прочесть?

– Конечно! Вот… я ему связала. Посмотри, ничего?

– Думаю, он будет доволен.

Соня с жадностью принялась читать.

Володя писал о войне бодро, легким слогом. Он описывал походный марш, которым полк его переправлялся из одного пункта в другой.

Впереди на конях: командир полка, штабные офицеры, старший врач. За ними – наша команда музыкантов – пешая. Дальше – батальоны: первый, второй и т. д. Оглянешься – и не видишь конца густым, широким массам солдат. Идем 45 минут, затем 5 или 10 отдых. Солдаты сидят или лежат на тех местах, где остановились. Мы спешиваемся, разминаем ноги. Слышится команда «Подъем!». Все строятся и идут дальше. Во время движения, когда чувствуется, что солдаты начинают уставать, командир полка дает знак – играть музыке. Сразу начинается громко наш походный марш. Громкие звуки музыки покрывают все другие, они захватывают, вливают бодрость в уставшее тело. В душевном подъеме возникает готовность все преодолеть. Только здесь, на фронте, я ощутил по-настоящему, какое значение имеет в армии музыка.

– Что же он ничего о себе не пишет? – огорченно спросила Соня.

– Ты знаешь, Софи, мне кажется, Володя пишет только хорошее, чтобы не огорчать родителей. Он их всячески подбадривает, знает, что им тяжело. Другое дело – Артем. Тот работает в госпитале, он волей-неволей касается ужасного. Вот недавно обмолвился – «участились случаи самострелов среди солдат».

– Самострелов?

– Это когда солдат отстреливает сам себе пальцы на руке, чтобы не воевать.

– Кошмар!

– Мы можем только догадываться, что им приходится испытывать там…

– Мари… знаешь, я хочу тебе признаться в одной вещи. – Софи оглянулась на дверь, Маша придвинулась ближе к подруге. – Я долго думала о том, что сейчас война и все они… солдаты, офицеры… Все они испытывают лишения, а мы сидим здесь…

– Я понимаю, о чем ты, – подхватила Маша. – Но что мы можем? Ведь не можем мы с тобой отправиться воевать?

Соня вздохнула:

– Конечно, воевать нас не возьмут. Но я читала в газетке, в Петербурге открыли курсы сестер милосердия. Я бы смогла! Если бы только отец…

– Соня, об этом не может быть и речи. Данила Фролыч ни за что тебя не отпустит, ты сама это знаешь.

– И все же есть случаи, когда женщины воюют наравне с мужчинами!

– Софи, даже не думай об этом!

Соня покраснела от досады. Подруга права. Тысячу раз права. Отец суров и не потерпит никакого своеволия. Он откупил от мобилизации старшего сына, и теперь то же предстояло со средним. Вчера, не стесняясь начальника воинской команды, отец на площади возле своего трактира ругал воинских начальников, великого князя и германского кайзера заодно:

– Они пирог не поделят, а я – свое отдай? Благо бы воевать умели, губошлепы! Развели тягомотину! Тянут резину!

Вечером к Кругловым заявился новый исправник, пенял отцу за его неосторожные слова и предупредил:

– Впредь поаккуратней бы, Данила Фролыч. Вы, конечно, человек в городе значительный, но и время теперь особенное. Как бы чего не вышло…

– А мне время не указ! – отрезал отец. – Что думаю, то и говорю. В чужой стране нечего делать, а в своей делов невпроворот! Довоюемся, скоро жрать нечего будет! По миру пойдем! Обнищала Рассея донекуда! Сколь еще в войну-то играть станем?

– Ну, вы-то, Данила Фролыч, не скоро по миру-то пойдете, – усмехнулся исправник, разглаживая усы. – Ваши-то дела небось в порядке?

– Потому, что я – хозяин и свои интересы блюду. А в войне Антанты, господин исправник, я своих интересов не вижу. Народу-то сколь положили! Мужиков-то! Скоро девку замуж не за кого отдать станет!

И здесь отец указал пальцем на нее, на Соню. Она поставила перед гостем графин с водкой и юркнула в соседнюю комнату. Вот уж чего не любила, так это когда отец начинал разговоры с посторонними об ее замужестве. Уйти-то ушла, но далеко отходить не стала, все же интересно было послушать, поскольку исправник коснулся случая в Буженинове.

– Барыня тамошняя тоже разговоры неосторожные вела. Только дело это плохо кончилось, Данила Фролыч. Слыхали небось?

– Слыхал… – неохотно отозвался отец. – Что ж она теперь? Оправдали?

– Была отпущена под домашний арест, только того… умом тронулась от горя-то. Хозяин устроил ее в лечебницу, а сам подался то ли в Крым, то ли на воды… Замок, дорогой мой Данила Фролыч, выставлен на торги. А вы говорите – хозяин… Тоже ведь хозяйка была и за что пострадала? За язык свой.

– Каждому рот не заткнешь, – отрезал отец. – Это год назад, может, Остенмайериха что-то ляпнула по бабьей глупости, да ее в шпионки и записали скорей. А тепереча таких шпионов не переловишь, господин исправник. Все кругом войной недовольны, не я один, поди-ка. Али не так?

– Так, – согласился исправник, и по изменившемуся голосу Соня догадалась, что он пропустил рюмку водки. – Беспорядков много… Недовольства, бунты… Только ведь, дорогой Данила Фролыч, одно дело – Ванька какой-нибудь, что валенки катает, выскажется, другое дело – вы, человек всеми уважаемый… Уж я вас прошу, вы уж…

– Да ладно, – смягчился отец, – неужто я не понимаю?

Дальше разговор пошел менее внятный, но из того, что удалось услышать, Соня сделала вывод, что отец в сестры милосердия ее не отпустит ни за что.

Зато на другой день после разговора с исправником отец неожиданно собрался в Бужениново и согласился взять с собой Соню.

Поехали на санях и мчались так скоро, что у Сони щеки замерзли. Воротники снега на елях и высокие сугробы на увалах богато искрились, морозно скрипели полозья саней.

Отец сам правил и, оглядываясь на дочку, щурил глаза и весело подначивал:

– Что, Сонька, хочешь хозяйкою замка стать?

Сонечка, видя хорошее расположение духа отца, засмеялась, поддержала. Любила, когда отец шутит.

– Вот куплю замок и тебе в приданое припишу. Тогда уж такого жениха тебе отыщем… Все ахнут.

Соня не слушала речи про женихов, она знала, что только одному она станет невестой. И больше ей никто не нужен. Хочет этого отец или не хочет – все равно. А в замок она напросилась, чтобы узнать хоть что-то о своей подружке Инночке. С самого лета о той не было в Любиме никаких вестей. О происходящем в замке, конечно, говорили много, но вот что стало с гувернанткой – не мог сказать никто. Теперь, сидя рядом с Машей, она вспомнила свою поездку с отцом и не знала, как рассказать подружке о том, что ей удалось узнать в Буженинове. С одной стороны, верить рассказам прислуги – никуда не годится. С другой – иных сведений все равно взять неоткуда. Поэтому…

– Маша, я с отцом ездила в Бужениново и…

– Что же ты молчишь?! Ты видела Инну?

– Нет, но я разговаривала о ней с прислугой.

– Что-то удалось узнать?

И тогда Соня честно рассказала все, как было, ничего не добавляя от себя и не приукрашивая. Когда они приехали в замок, к ним вышел управляющий и весьма неохотно согласился показать владения. Между прочим, это тот самый, бывший приказчик Карыгиных, Антип Юдаев. Пока отец смотрел верхний этаж, Соня познакомилась с ключницей, что бродила по нижнему холлу, раскладывая отраву для крыс. Эта ключница утверждала, будто бы у гувернантки были шуры-муры с архитектором. Кругом, дескать, она с ним ходила.

А после похорон дочери хозяев гувернантка укатила. А куда – никому не сказала.

Больше ничего вразумительного от старухи Соня не добилась, дождалась отца, и они уехали. Назад отец возвращался в другом настроении, ругал управляющего, бывших хозяев замка, а дома заявил матери, что немецкий дом ему вовсе не понравился, потому что устроен он не по уму и русскому человеку абсолютно не подходит.

«Разве что какая взбалмошная барынька купит скуки ради», – сказал. И о замке больше в семье Кругловых не заговаривали.

– Значит, у Инны был роман, – задумчиво проговорила Маша. – А мне она так и не написала ни разу. Обиделась из-за Алексея.

– На тебя обиделась, а я-то при чем? Мне-то она почему ничего не сказала? Когда-то клятву давали… Вот я бы не стала от подруг таиться.

– Как знать, – все в том же задумчивом настроении сказала Маша. – Как знать… Неужели это тот самый архитектор? Помнишь?

– Может, и тот… Только это теперь не важно. Куда она пошла, что с ней? Почему она поступила так, будто и не было у нее близких подруг?

– Подожди, Софи. Давай мы с тобой не станем торопиться осуждать Инну, время покажет. Если не сказала ничего, значит, были на то причины. Только бы… только бы с ней ничего плохого не случилось! Мне что-то страшно за нее. Я сон недавно видела…

Маша не договорила, потому что в эту самую минуту в окно со стороны улицы залепили снежком. Соня отодвинула занавеску. За калиткой, притаптывая валенками снег, маячил Митя Смиренный. Увидев девушек, разулыбался и махнул рукой. Маша погрозила пальцем, как нерадивому ученику. Митя слепил новый снежок и повторил свое хулиганство.

– Ты смотри-ка! – ахнула Сонечка. – Митя-то у нас ухажером стал! Он теперь так и будет в окошко кидать, пока ты не выйдешь?

– Да ну его! Надоест ему и уйдет.

– Нет, давай выйдем! – загорелась Сонечка. – Что мы сидим с тобой, как две тетерки? Он нас хоть развеселит немножко!

Сонечка растормошила подругу, заставила одеться, и вот уже они втроем – по дорожке к Валу, как в детстве… На Валу затеяли пальбу снежками, потом снежную бабу лепили, и даже втроем хоровод устроили вокруг нее. И Сонечка видела, как Митька посматривает на Машу, а та не замечает, разговаривает с ним совсем как с братьями.

– Митя, застегни пуговицу! Надень варежки сейчас же!

И еще Сонечка заметила, что от этого Машиного невнимания и покровительственного тона Митя терялся, и взгляд у него становился такой… умоляющий, что ли… Соне жалко стало парня, но и Машу она понимала тоже – трудно увидеть мужчину в соседском мальчишке, которого ты знаешь с детства и который никуда не уезжал, а всегда находился перед глазами.

Маша с Митей проводили Сонечку до моста, и она оглянулась – посмотреть, как они пойдут. Парень попытался взять Машу за руку, но она руку выдернула, стала толкать его в спину. Они так и пошли – Маша толкала его впереди себя, а он упирался. И Сонечке стало грустно. Время уходит! Лучшее ее время уходит, а она одна! И этому нет конца! Жизнь остановилась и топчется на месте – нет пути ни вперед, ни назад! А в настоящем нет ничего сколько-нибудь ценного! Если бы только он оказался здесь! Если бы…

…Летом того же года благочинный священник Троицкой церкви Сергий Вознесенский был возведен в сан протоиерея. Теперь батюшка служил в Богоявленском городском соборе и поначалу немного скучал по привычным стенам ставшего своим храма, по колокольне с часами и открывающейся сразу с паперти панораме Заучья. Впрочем, необходимость службы для батюшки всегда стояла выше личных пристрастий, и он передал приход новому священнику, присланному из Ярославля, а летопись достопамятностей забрал с собой в собор, ибо новый священник признался, что не любитель письменно излагать события и пусть бы этим занимался кто-нибудь другой… Отец Сергий не возражал.

Он шел из гимназии по направлению к городскому собору, привычно благословляя на своем пути встречных прихожан. У часовни приостановился и, отдав поясной поклон и перекрестившись на образок, направился было уже к воротам, когда заметил велосипед почтальона.

Почтальон, подъехав, притормозил, приподнял картуз:

– Доброго здоровьица, батюшка. Хороший денек нынче – останковские бабы косить пошли…

– Слава Богу, – согласился протоиерей. – Писем нет ли нам, Николай?

Почтальон расплылся в довольной улыбке. Уж как приятно ответить на подобный вопрос утвердительно!

– Везу, батюшка! Вот… – Он полез в свою бездонную сумку. – От сынка вашего, Артемия. Аккурат собирался к вам на Троицкую сворачивать, гляжу, а тут вы…

Взяв письмо, отец Сергий некоторое время постоял, глядя вслед удаляющемуся велосипеду, словно позабыв, куда направлялся.

Придя в собор, священник уединился в библиотеке. Это второе за месяц письмо от Артема. На прошлой неделе, слава Богу, получили, после большого перерыва, от старшего, Владимира. А от Алешки писем по-прежнему нет.

Теперь, когда сыновья так далеко и они с матушкой могли только своими молитвами помочь им, все чаще отец Сергий задавал себе вопрос – правильно ли он сделал, дав им волю в выборе пути? Неужели же они с Сашей растили сыновей лишь для того, чтобы отдать их на бойню, добровольно отпустить в ад?

Может быть, прав не он, а Данила Круглов, который сам все решил за своих сыновей? Но ведь «возьми свой крест и ступай за мной»… Думал протоиерей и не находил ответов на свои вопросы.

Читая письма своих сыновей, отец Сергий сквозь строчки бытовых описаний, сквозь милые сердцу мелочи ухватывал внутренним зрением общую картину ужаса, в которую были втянуты множество государств, включая Россию. Правители словно состязались между собой в создании новых, все более изощренных орудий убийства. Мало ружья? Так вот вам пулемет. Самолеты, бьющие с неба, танки – неуклюжие тяжелые коробки, перед которыми человек – букашка! А что же дальше? Что нужно еще, чтобы людская агрессия была удовлетворена?

И грядет ли такое время, когда настанет мир и людская злоба уступит место любви?

Гигантская мясорубка, захватившая его детей, грозит поглотить их безвозвратно и втянуть в себя новые и новые жертвы.

Артем писал о делах госпиталя:

…Один раз был у нас тяжелейший случай. Противник начал обстреливать снарядами, начиненными газом. К нам доставили несколько человек отравленных. От них сильно пахло хлором. Нам пришлось надевать противогазы, пока их раздевали, отмывали и отхаживали. Троих пришлось эвакуировать – были поражены легкие.

Отец Сергий, холодея сердцем, читал письмо.

Дальше Артем подробно описывал свой быт, рассказывал, как праздновали в полку Пасху. В конце письма была приписка:

На мой запрос об Алексее пришел тот же ответ, что и вам.

Несколько раз перечитав письмо, отец Сергий аккуратно сложил его – теперь можно отнести домой, Саше. Последнее время он старался сам прежде прочесть письма с фронта, а потом уж – вместе с женой. Мало ли что там…

Батюшка вышел из библиотеки и сразу же увидел Данилу Круглова, выходящего из собора. Вид у Данилы Фроловича был суровый, сосредоточенный.

– Добрый день, батюшка, – буркнул он, явно намереваясь избежать разговора и юркнуть мимо отца Сергия в ворота.

– Добрый. Две субботы, Данила Фролыч, не видел вас на причастии. Беспокоился – не заболели, часом?

Данила Фролович в сердцах махнул рукой:

– Кабы заболел! Так ведь нет, батюшка, здоров как бык. А вот дочка-то моя любезная… удружила.

– Что случилось, Данила Фролыч? Могу ли я чем помочь?

– В армию надумала сбежать! Хотели вы этого? Собрала узелок, мы с матерью не видали, когда она и из дому-то улизнула! Записку-то на другой день в чулане нашли. Я к исправнику. А сам обещание дал – ежели найдется дочка-то, молебен Пресвятой Деве закажу.

– Ну так нашли?

– Нашли. Хорошо, знакомый в ярославской полиции – Богдан Аполлонович Сычев – помог. С поезда сняли! Так я уж скорей в собор – молебен дьячку заказал и на нужды причта две ассигнации оставил.

– А что ж Соня-то?

– Под домашним арестом Соня. Уж я ей… Дома сидит, братья приглядывают. Вот так вот, отец Сергий, – ростишь детей-то, а они…

– С Божьей помощью, Данила Фролыч, все образуется.

– Дай-то Бог…

Отслужив вечерню, отец Сергий шел домой и все время помнил о письме, которое нес жене.

В госпитале, устроенном в имении «Осинки» близ Петербурга, принимали раненых. Подводы, наводнившие господский двор, были до отказа забиты изувеченными, наскоро перевязанными солдатами. Главный врач госпиталя ходил от подводы к подводе, отдавал распоряжения, следил за разгрузкой раненых. Стояла поздняя осень. Снег, выпавший в ночь, едва прикрыл густо насыпанные в саду листья, а во дворе так и во-все был живо превращен в грязную жижу копытами лошадей и колесами телег. На балконе, выходящем во двор, в плетеном кресле сидела старая барыня, укутанная в плед, и внимательно наблюдала за происходящим. На первый взгляд могло показаться, что старушка из праздного любопытства старости предается этому занятию. Однако барыня принимала живое участие в событии сегодняшнего дня, отдавая дельные приказания тем, кто находился позади нее в комнате.

– Диван снесите вниз, – не поворачивая головы, приказывала она. – И одеяла возьмите в холодной, отдайте тоже.

Позади нее, в комнате, которая теперь служила столовой, сидела не менее старая ключница и, наблюдая за работой прислуги, состоящей из старого конюха и поварихи, ворчала себе под нос:

– Ага. Все им отдайте. Пусть хозяйское добро-то перепортют. Вон стул-то венский поломали – мало! Одеялы отдай, как же.

– Не бухти, Нюся. Отдай.

Ключница с шумом поднялась и, гремя связкой ключей, отправилась в холодную за одеялами. Сердито достала из шкафа несколько шерстяных одеял, вздохнула, одно, которое получше, вернула на место. Продолжая ворчать, спустилась на первый этаж.

Просторная зала внизу, служившая прежде гостиной, была сплошь заставлена походными кроватями, на которых стонали, бредили, корчились от боли изувеченные мужики. В прежнем кабинете была устроена операционная, где уже несколько дней шла непрерывная работа. Ключница прошла мимо операционной и остановилась у офицерской палаты. Здесь лежал народ почище. Уж по крайней мере можно было надеяться, что здесь нет вшей.

– Вот. Барыня одеяла передала, – сказала она угрюмо раненому, лежавшему ближе к двери.

– Благодарствуйте, тетенька.

– Кому тетенька, а кому и Анисья Саввишна.

Она развернулась и шаркающей походкой направилась назад. В зале, где разместили новеньких и где невыносимо воняло кровью, по́том, махоркой и грязными портянками, от одной койки к другой двигалась девушка в длинном темно-синем платье и в белом, как у монахини, платке сестры милосердия. Девушка наклонялась к раненым, поила их водой, меняла повязки, что-то поправляла, относила, приносила и вновь кружилась по палате от одного к другому.

– Тина! – позвала ее ключница.

Девушка оглянулась, подошла.

– Чего ты, Саввишна?

– Снова барыня добро отдала. Одеяла теплые. Ну пошто, скажи на милость, им наши одеяла? Поговорила бы ты, Тиночка, с барыней. Твое добро-то раздает.

– Не говори глупостей, Саввишна. Война ведь.

– Это теперь война. А потом? Ты об ребенке подумала?

– Ты иди, Саввишна. Некогда мне. Тяжелораненых полно привезли, не видишь?

– Вижу. Обратно до ночи с ними провозишься? Сама-то с ног падаешь, поди?

– Ничего.

Саввишна оказалась права – девушка освободилась только к ночи. С трудом передвигая ноги, приковыляла наверх. Первым делом в пустующей холодной сняла с себя одежду, которая насквозь пропиталась запахами госпиталя. Здесь же стоял приготовленный Саввишной таз с водой. Вымылась, надела домашнее платье. Расчесала коротко подстриженные волосы, которые сразу же легли волной у щеки. В поставленном у стены, принесенном из бывшей гостиной зеркале она увидела свое похудевшее лицо с темными кругами у глаз.

«А мне идет», – невесело подумала она, разглядывая в зеркале свое новое, изменившееся за последний год отражение. Исчез смуглый румянец, придававший прежде ее лицу свежую живость, исчез и блеск ожидания в глазах. Зато теперь, бледная и усталая, она приобрела некоторую утонченность, которой, как сама считала, прежде недоставало.

– Ну и зачем? – спросила она свое отражение. – Для кого?

Она сложила госпитальное обмундирование на стул – с тем чтобы утром вновь надеть его.

– Тина, иди же пить чай! – донеслось из столовой.

Девушка вышла и увидела старушку в капоте, восседающую в своем кресле теперь у самовара.

– Софья Аркадьевна! Вы опять не ложитесь? Я же говорила, не стоит меня дожидаться…

– Я тоже говорила тебе – называй меня бабушкой. И еще, я все равно не могу спать. Так уж доставь мне такое удовольствие, дай посидеть с тобой.

– Ну хорошо.

Девушка села рядом со старушкой, разрешив той налить себе чаю, подвинуть пирожки. И хотя глаза слипались от усталости, она заставила себя поесть и выпить горячего чаю со сливками.

– И все же я настаиваю, Тиночка, чтобы ты работала хотя бы до обеда.

– Так и будет, бабушка, просто сегодня не совсем обычный день. Вы же видели?

– Конечно, я все видела. Эти несчастные…

– Они являются к нам, как люди из другого мира, – задумчиво проговорила девушка, глядя в чашку. – В рваных прожженных шинелях, обросшие щетиной, с черными руками и лицами – закопченными или обмороженными, – изможденные. Некоторые причитают, охают, ахают, ругаются, некоторые угрюмо молчат. И все они, бабушка, после того как их накормят и обработают, начинают без конца спать в самых неудобных позах… Что же это такое? Кому нужна эта война?

– Ах, Тина! Меня не оставляет ощущение, что каждое утро ты нарочно заставляешь себя спускаться в ад. Зачем? Это совсем не обязательно…

В это время где-то в глубине дома заплакал ребенок. Девушка отставила чашку и поднялась.

– Благодарю вас, бабушка. Спокойной ночи.

Она поцеловала старушку и торопливо пошла туда, откуда доносился плач. Навстречу ей поднялась заспанная внучка ключницы, Маруся.

– Ревет чего-то… Вроде сухой.

– Ты иди, Маруся, ложись. Я сама тут.

Ребенок вовсю сучил ножками и ручками, а увидев мать, залился плачем пуще прежнего. Еще за чаем она почувствовала, как приливает молоко. Теперь же оно побежало, не дожидаясь, когда она расстегнет платье и приложит к груди ребенка.

Мать и сын лежали рядом на кровати, став на какое-то время единым целым. Ребенок жадно сосал, помогая себе правой ручкой. Глазки его были закрыты, на ресницах остались следы слез.

– Красавец мой. Солнце мое, – повторяла она, указательным пальцем гладя его щечку. Ребенок зацепил в кулачок медальон, который молодая женщина никогда не снимала. На медальоне по эмали был сделан женский портрет. Точная копия того, что висел сейчас на стене в этой комнате. Девушка с французскими буклями и немного грустными глазами.

Во время кормления мать с сыном уснули. А под утро ее пробудил сон, повторяющийся последнее время с завидным постоянством. Она бежала по галерее замка. Галерея была длинной и не кончалась. Ее подгонял страх, но она не могла найти выход. Витая лестница, ведущая в башню, тоже казалась бесконечной. И когда она преодолевала ступеньки, ужас подгонял ее, заставлял торопиться и задыхаться, поднимаясь все выше и выше. Но вот и последняя ступенька. Тот, кто преследует, – уже близко. Она ищет выход. Но в башне единственное узкое окошко. Она распахивает его, забирается на подоконник. Внизу, в сумраке ночи, топчется конь. Она узнает всадника по белой рубахе. Он ждет ее! Он машет рукой! Как же ей спуститься? Лест-ницы нет, и очень высоко. Но тот, кто догонял, почти настиг! Сейчас протянет руку – и… Она прыгает, летит. Еще миг – и разобьется. Ася просыпается.

Ребенок тихо посапывает под боком. Сумерки раннего утра. Сильно колотится сердце. Почему снова этот сон? Этот лабиринт, из которого не выбраться… Что это?

– Господи, прости меня, грешную! – горячо повторяет Ася в молчаливую темноту. – Прости меня, Господи! Спаси и сохрани!

Ася взяла ребенка на руки, чтобы переложить в колыбель, и залюбовалась им. Смуглая кожа, четко обрисованные губы, темные длинные ресницы.

Принц мой. Счастье мое. Моя любовь. Мой грех.

Теперь после ночного кошмара она не сможет заснуть. Ночь за окном потихоньку рассеивается, вырисовывая очертания сада. Совсем как в то утро, когда она проснулась на смятой постели в левом крыле осиротевшего замка Остенмайеров.

Она проснулась одна, но ни на секунду не усомнилась, что сейчас услышит его шаги.

Она лежала и слушала себя. Свое тело. Слушала звуки за окном: капли, падающие с крыши, – последствие дождя, первые распевки птиц. Она ждала шагов в коридоре. Сейчас он придет, одетый в дорожный костюм, и саквояж его будет собран. И он скажет: «Едем». И она ни о чем не спросит, ни в чем не упрекнет. Он возьмет ее за руку и поведет за собой.

Нужно привести себя в порядок до его прихода. Ася вскочила и стала заправлять кровать. Потом подошла к умывальнику. Из зеркала смотрела на нее бледная и красивая женщина. Блестящие глаза, в глубине которых дрожит и трепещет тайна. Рот… Припухшие губы, при взгляде на которые сразу все становится ясно. Она другая!

Ася надела платье с высоким воротом, застегнула рукава и повернулась к полочке с иконами. Из красного угла на нее взирал грустный Иисус. Ася почувствовала, что краснеет. Впервые она не смогла прочесть утреннее молитвенное правило – отступила, отвернулась и стала торопливо собирать вещи. Сложить несколько платьев не составило труда. Вскоре она сидела на стуле перед дверью и с замиранием сердца ждала шагов. Его шагов, которые выучила наизусть.

Внутри зародилась мелкая дрожь. Ася встала и прошлась по комнате. Вскоре она вся дрожала. Ее трясло. Стало невыносимо сидеть и ждать. Ася вышла из комнаты и приблизилась к его двери. Дернула за ручку – дверь оказалась не заперта. Она вошла и наткнулась на пустоту, как на препятствие. Никаких вещей. Разинутая пасть комода зияла пустотой.

Ася вышла и прислонилась спиной к двери. Никакие мысли еще не успели прийти ей в голову. Увидеть его – сейчас, немедленно. Одно это желание существовало для нее и управляло ею.

Ася шла на звуки. Первое, что привлекло ее внимание, – шорох в правом крыле, и она направилась туда. Дверь в спальню Ирины Николаевны была приоткрыта. Она вошла и увидела Татьяну. Горничная примеряла перед зеркалом платье хозяйки. На покрывале кровати лежал ворох нарядов и рассыпанные украшения.

– Что вы здесь делаете?

– Вам-то что? Хотите, возьмите себе. Вон то, шелковое, вам подойдет. Уверена, вы отродясь не нашивали шелковых платьев! Берите.

– Положите все на место! – Ася готова была броситься на горничную с кулаками. – Рано вам здесь хозяйничать!

– Ну это как знать, – проговорила Татьяна, поворачиваясь в сторону Аси. – Вы кого-то искали?

Ася молча повернулась, собираясь уйти.

– Кажется, я догадываюсь – кого, – продолжала горничная. – Он уехал.

– Как… уехал? Совсем… уехал?

– С вещами.

Горничная в парижском платье, смотревшемся на ней до того нелепо, что хотелось отвернуться, с любопытством наблюдала за гувернанткой. Она ждала эмоций, и Ася это уловила, хотя мысли ее были заняты другим. Они больно кололи голову, стучали в виски. Он уехал. Он бросил ее. Она ему не нужна.

– Вышел утром из вашей комнаты, собрал вещи и был таков, – с удовольствием доложила Татьяна.

Ася подняла голову. Холодно и отстраненно взглянула на нее, повернулась и вышла вон. После разговора с горничной к ней вернулось самообладание. Никто не увидит ее слез. Она пришла к себе в комнату. Стояла у окна и думала, как ей быть. Боль стучала фоном, отняла звуки. Но она думала. И тогда вспомнила про вещи отца, лежащие на дне ее саквояжа.

Достала их – трубку, коробочку из-под табака и рождественскую открытку с ангелочками. Эту открытку писала ее мать. Мелким аккуратным почерком она поздравляла с Рождеством какую-то Нинель. Жаловалась на морозы, из-за которых здесь, в «Осинках», «мы совсем не выходим». «Мама теперь в Италии, теплый климат ей на пользу».

Она несколько раз перечитала текст, который знала наизусть. Зачем отец хранил столько лет открытку, написанную не ему? Открытку, предназначенную далекой Нинель, но так и не отправленную? Наверное, чтобы иметь у себя хоть что-то, принадлежащее ей лично, написанное ее рукой. Теперь уже для нее не оставалось сомнений – это любовь… А вот у нее, Аси, ничего не останется. Даже такой мелочи, как записка. Ася рассмотрела почтовый штемпель. Он слегка подмок, но все же она смогла разобрать оставшееся от слова «Санкт-Петербург».

Итак, решено. Это был как раз тот самый случай, когда дело делается прежде, чем обдумывается. Не слушая язвительных намеков приказчика, она объявила о том, что оставляет место.

Получив расчет, попросила конюха отвезти ее на станцию Пречистое, где купила билет до Питера. Села в поезд, еще не зная, как и зачем она станет искать деревню Осинки.

Ее толкало туда детское сильное желание знать свои истоки. Что она ожидала там увидеть? Она совершенно не могла представить себе даже приблизительно. Когда баба-возница привезла ее в поместье и Ася увидела белый с колоннами двухэтажный господский дом, решимость покинула ее. Она остановилась на дорожке, не смея взойти на крыльцо. Возле дома стояла большая серая крытая машина с красным крестом на боку, ходили военные. Солдаты что-то переносили из машины в дом в больших ящиках. На Асю никто не обратил внимания. Она набралась храбрости и зашла в дом следом за солдатами.

В нижнем этаже суетилось много народу – военные бегали туда-сюда с озабоченным видом, прислуга носила из второго этажа белье и мебель. Над всем этим на площадке широкой лестницы в плетеном кресле восседала пожилая дама в капоте и сквозь стеклышки пенсне внимательно наблюдала за действиями людей.

– Нюся! Отнеси салфетки господину майору! Я, кажется, тебе велела? Степан! Ковер положи в холодную, а вниз снесите стол, доктор просил. Девушка! А вы что встали, как на ярмарке?

– Я? – Ася не сразу поняла, что грозная барыня обращается к ней.

– Вы что стоите, когда все работают?

– А что мне делать?

– Помогать. Подите-ка сюда.

Ася поднялась по лестнице и остановилась возле барыни.

– Видите в углу горшки с цветами? Думаю, они будут мешать. Отнесите их наверх, там найдут, куда поставить.

Ася поискала, куда положить свою поклажу, опустила рядом с креслом и отправилась исполнять приказание. Она несла наверх огромную азалию, а навстречу спускалась ключница с белоснежными салфетками в морщинистых руках.

– Где это видано, чтоб солдатам – салфетки изо льна?

– Не солдатам, а раненым, – поправил ее бородатый Степан, которому велено было нести стол, что он и делал.

– Здесь… устраивают лазарет? – догадалась Ася.

Ключница с охотой остановилась.

– Ну! Нашей барыне вздумалось под больничку дом свой приспособить! Добра-то сколько! Столы им отдай, табуреты с кухни! Добро-то наживи! Барыня, почитай, всю жизнь наживала, а теперича задумала все раздать. Сердце кровью обливается! Была бы дочь жива, не допустила бы до такого!

– Дочь у барыни… умерла?

– Померла сердешная, совсем молоденькая померла.

– Саввишна! – донеслось снизу, с площадки. – Чего ты там прохлаждаешься?

Ключница, продолжая ворчать, поковыляла вниз. Ася мигом сбегала за новым горшком с растением.

– Проворная! – похвалила барыня, когда Ася снесла последний цветок. – Сестра милосердия?

Ася озадаченно уставилась на барыню. Спасительная подсказка была как нельзя кстати!

– Хотела, но… не знаю, возьмут ли?

– Как не взять? А сейчас мы у господина майора и спросим. Господин майор! – обратилась дама к проходящему мимо доктору.

То, что майор доктор, Ася догадалась как-то сразу – мундир на нем сидел вовсе не так ладно, как на петербургском родственнике Вознесенских. Было заметно, что майор мало занимался строевой подготовкой.

– Вот, весьма расторопная и сообразительная барышня желает работать у нас сестрой милосердия. Возьмем?

– Ну если сообразительная… Курсы закончили?

– Нет, я… только гимназию… я научусь.

В это время в огромное окно холла они увидели, как к парадному крыльцу подъехала санитарная машина.

– Раненых привезли, – бросил доктор и, не глядя на Асю, добавил: – Найдите Елену Павловну, она вас обучит.

То, что увидела Ася, когда разгрузили первую машину с ранеными, совершенно потрясло ее.

Они лежали и сидели на траве перед домом в обгорелых гимнастерках, некоторые – с кровавыми грязными бинтами на головах, кто-то кричал, кто-то плакал. Бледный офицер с закрытыми глазами быстро-быстро бессвязно говорил не переставая. Ася подошла, чтобы помочь положить солдата на носилки, и увидела, что в голове его копошатся вши.

– Этих – на санобработку, – приказал доктор. – Офицера – в операционную.

Еленой Павловной оказалась женщина лет сорока, неразговорчивая и строгая. Первое время Ася стояла у нее за спиной и смотрела. Подмечала все, что видела. Она быстро научилась делать перевязки, обрабатывать раны, не тревожа раненого, быстро перестилать постель.

Все места для персонала внизу оказались заняты, и хозяйка разрешила Асе спать наверху, в маленькой комнате вместе с дочкой ключницы, девятилетней Марусей.

В первый же вечер, придя наверх после работы, Ася обнаружила у самовара барыню.

– Составьте мне компанию, барышня, – пригласила хозяйка.

Ася не посмела отказаться. Она прошла через столовую к круглому столу и ярко представила в этот момент, как здесь когда-то ходила ее мать.

В просторной зале, где накрыли чай, вся мебель была красного дерева – добротная, прочная. В простенках, в рамах из того же красного дерева, висели зеркала, одно из которых неимоверно вытянуло фигуру проходящей мимо Аси, другое же, напротив, – приплюснуло и расширило до неузнаваемости. Под зеркалами стояли подзеркальники и на них стеклянные подсвечники в медной оправе.

– Как вас зовут, барышня?

– Августина.

– А я – Софья Аркадьевна. Кто ваши родители?

– Мои родители умерли. Матушку я не знала, а отец служил у уездного исправника… в доме.

– Бедняжка. Трудное времечко вам выпало, моя дорогая. А знаете, вы мне сразу понравились. Да, да, я зря таких слов не говорю. Вы ешьте, не смотрите на меня. Я теперь ем мало и больше люблю, знаете, поболтать за чаем с новым человеком.

Ася боялась вопросов и потому стала пить чай, пробовать пирожки, предоставив хозяйке возможность поговорить. Сама она с ревностным вниманием, украдкой оглядывала убранство гостиной, хранящей то, что могло бы напрямую относиться и к ней, Асе.

По стенам висели «портреты предков». Здесь имелся лейтенант флота в голубом кафтане, мужчина в пехотной форме с медалью 1812 года. Почетное место над диваном занимал господин в синем фраке, в парике и кружевной манишке, а рядом с ним – важная дама в роброне.

– Это мой прапрадед, – пояснила барыня, заметив интерес девушки. – Был лично знаком с правительницей Софьей. Впрочем, какое это может иметь значение для нас, живущих совсем в другое время. Кушайте, милая, у вас был трудный день…

Ася отхлебнула чай, но интерес к обстановке гостиной не утолила. Она изучала его, с трудом скрывая любопытство. Здесь бегала девочкой ее мать! Она, наверное, забиралась на кожаный диван и придвигала к себе большую бронзовую лампу. Она читала здесь письма от подруги Нинель, разрезала ножичком страницы новых, пахнущих типографской краской французских журналов…

По бокам от изразцовой печки стояли две с застекленным верхом горки. Под стеклом там красовались вещи тонкого дорогого фарфора: чашки, фигурки людей и пасхальные яйца.

– Я вижу, вы любите красивую посуду. Подойдите, если желаете посмотреть поближе. Это николаевский фарфор.

Ася смутилась, но все же не удержалась, подошла. На верхних полках обеих горок стояло несколько десятков разносортных бокалов из тонкого стекла на длинных тонких ножках и очень узких. Вероятно, во время парадных обедов сюда наливалось шампанское, то самое, про которое писал Пушкин: «Между жарким и бланманже цимлянское несут уже».

В простенке около окна, рядом с дверью в диванную, Ася увидела старый английский барометр с винтом на нижней крышке. Точно такой же, как тот, что был установлен в верхнем холле бужениновского замка. Наткнувшись взглядом на этот предмет, Ася невольно потянулась к нему рукой. Будто в нем мог заключаться ответ на мучающий ее вопрос.

– Сколько ни крути винт, – вдруг сказала Софья Аркадьевна от стола, – сколько ни стучи пальцем по стеклу, этот прибор всегда неукоснительно показывает «ясно». В бурю, в грозу, в проливной дождь… – Старушка засмеялась собственным мыслям. – Покойный супруг мой, царство ему небесное, все сражался с этим прибором. Все наладить его хотел. А по мне, так пусть уж показывает «ясно». От бурь и потрясений мы все устали. Не правда ли?

Асе показалось, что старушка пытается заглянуть ей в самую душу. Стало неуютно под ее цепким взглядом.

– Трудное время вам выпало, новому поколению. Но лично для вас, милочка, оно может оказаться спасением.

– В чем же?

– Война многое меняет местами. Женщины, дорогая моя, которые прежде не могли без мужа шага сделать, теперь, видите, поневоле получили кое-какие возможности. Конечно, для сельской местности это тяжело – женщины-извозчики, бабы-пахари. Но для города… Теперь уж никого не удивишь женщиной-доктором, женщиной-секретарем. Война многие сословные условности сводит на нет. Уж я, окажись я сейчас так же молода, как вы, не растерялась бы. Подождите, милочка, женщина еще покажет себя, пока мужчины машут кулаками…

Ася слушала хозяйку имения и все больше убеждалась, что перед ней интересная, сильная и непростая женщина.

Теперь каждый вечер Ася, возвращаясь к себе, находила у самовара старушку. Вечерняя беседа за чашкой чая стала их совместным ритуалом. Старушка любила поговорить. И ей по душе пришлась милая молчаливая девушка, которая слушала ее с неподдельным интересом. Все, о чем бы ни заводила речь Софья Аркадьевна, находило живой отклик у юной собеседницы. Жизнь имения? Позднее замужество Софьи Аркадьевны? Ее единственная дочь? О, любая тема увлекала слушательницу настолько, что вскоре Софья Аркадьевна не чувствовала совершенно, что они едва знакомы. При этом девушка умудрялась почти ничего не рассказывать о себе, о чем спохватывалась хозяйка всякий раз, когда гостья уходила отдыхать.

«Завтра расспрошу непременно», – решала Софья Аркадьевна. Но как-то так получалось, что их чаепитие вновь начиналось с вопроса Августины, и Софья Аркадьевна погружалась в воспоминания…

Неделю к ним прибывали и прибывали раненые. С утра до ночи весь персонал госпиталя был на ногах. Асе приходилось кормить тяжелораненых, разносить кашу лежачим. Бесконечно на кухне кипел огромный чайник. Постоянно кто-то просил есть, пить, стонал от боли, бредил. Добираясь до подушки, Ася падала без сил, и у нее перед глазами мелькали искаженные болью лица, искалеченные конечности, ужасающие гноящиеся раны. И только под утро, в свежем раннем сне, к ней приходил Лев. Он приходил как хозяин, обнимал ее властно, и во сне она принадлежала ему, а он принадлежал ей. Он проступал сквозь ужасы чужих страданий и заставлял страдать ее, просыпаясь, горько плакать в подушку утром. Зачем ты снишься? Не смей сниться! Ушел, так уходи совсем!

В утренние часы, когда Ася с трудом поднимала свое непослушное, разбитое усталостью тело, она радовалась, что сейчас пойдет туда, где не будет минуты свободной, чтобы думать о нем и страдать. Там, внизу, она не принадлежала себе, она распинала себя сама, чтобы смыть грех. Чтобы иметь право прямо смотреть в глаза тому, кому привыкла молиться с детства.

Ася дождалась Марусю, с рук на руки передала ей сонного сынишку, оделась и спустилась на первый этаж. Доктор Грачев на ходу кивнул ей и попросил:

– Асенька, помогите мне сегодня в сортировочной. С утра прибыла еще машина, битком набитая. Рук не хватает.

Сортировочная была устроена во флигеле. В тесных помещениях лежали вповалку, сидели, стояли раненые. Как только Ася вошла, на нее посыпались просьбы, упреки и вопросы:

– Перевязку сделайте!

– Когда нас накормят? Битый час сидим…

– Воды дайте!

Доктор Грачев отрывисто, по-командному отвечал на вопросы и негромко говорил Асе:

– Этого в перевязочную. Этих на санобработку и кормить. Этого срочно в операционную.

Ася шла позади доктора и записывала фамилии и указания. Ей приходилось ходить среди раненых, выбирая, где можно ступить, перешагивать через людей, носилки, котелки с кашей.

В углу на полу лежал бледный как бумага офицер. Доктор наклонился, взял руку.

– Пульс не прощупывается, – бросил Асе. Она кивнула. Таких случаев было сколько угодно – среди живых с прибывших подвод частенько снимали и мертвых.

– Его бы убрать, доктор, помирает ведь, – сказал солдат, рядом на полу пьющий из жестяной кружки перепревший мутный чай. – Тут живым негде.

К Грачеву подошел санитар, они тихо переговаривались. Ася отправилась выполнять распоряжения. Когда возвращалась из перевязочной, навстречу ей попались санитары с носилками. Они выносили из флигеля умирающего офицера. Голова его, повернутая набок, качалась в такт шагам санитаров. Обычно раненые для персонала были обезличены. За одинаковыми серыми грязными гимнастерками и окровавленными бинтами не разглядишь лиц. Но этот был без бинтов и тем выделялся из общей массы. Худой, бледный до синевы, словно уже не из мира живых. Вдруг он открыл глаза и мутным взором обвел двор. Ася остановилась. Ей показалось…

Что-то родное, такое близкое, что живет в нас в самой глубине, неузнанное, посеянное детством, вдруг всколыхнулось, вспыхнуло мгновенной радостью и одновременно – страхом. Неужели?!

Она пошла рядом с носилками. Видимо, беспокойство проявилось на лице ее слишком очевидно. Доктор Грачев, который торопился в операционную, приостановился и приказал встать санитарам.

– Знакомый ваш? – кивнул он Асе.

– Да. Это брат моей подруги. Доктор, что с ним? Неужели ничего нельзя сделать?

– Я подозреваю внутреннее кровоизлияние. Надо бы срочно сделать переливание крови или на худой конец ввести физиологический раствор. Ни того ни другого в госпитале нет, закончилось. Ждем поставки из Питера, но сами знаете, как они там торопятся… – И, уже обращаясь к санитарам, приказал: – Несите в офицерскую палату. Попробуем камфору под кожу и что-нибудь возбуждающее сердечную деятельность. Но, повернувшись к Асе, добавил: – Надежды мало. Вы сами видите, в каком он состоянии.

Ася с тревогой смотрела, как едва живого Алексея несут санитары. У нее было много дел, однако же при первой возможности Ася прибежала во вторую палату. Вознесенскому уже сделали необходимые уколы, и теперь его бледное лицо не казалось лицом мертвеца. Ася с волнением наблюдала, как вздрагивает жилка на виске, как губы, полчаса назад синевато-серые, темнеют, приобретая более живой, розоватый оттенок. И Ася, глядя на него, думала сейчас не о нем самом, не о тех страданиях, которые, возможно, ему довелось перенести, а о Мане, о матушке Александре, об отце Сергие. Вознесенский должен выжить во что бы то ни стало! Ради них, для них!

Она дотронулась до его щеки – он открыл глаза. Мутный взгляд обвел потолок, окружающее пространство и остановился на ней. Алексей смотрел на нее несколько секунд, потом закрыл глаза. И вновь открыл.

– Где я? – спросил он, глядя на нее и либо не узнавая, либо не слишком доверяя себе.

– В госпитале.

– Вы?!

Ася улыбнулась.

В комнате, выходящей окнами в сад, тесно стояли узкие походные кровати. На них лежали раненые, которые не без любопытства наблюдали за их разговором.

– Вы лежите, Алексей, не разговаривайте, я доктора позову.

Она разыскала Грачева и привела его к Вознесенскому. Сама ждала за дверью. В копилке ее девичьей памяти уже имелось несколько смертей небезразличных ей людей. Сейчас она была полна решимости побороться со смертью. Хотя бы ради матушки Александры, которая когда-то давно, в другой жизни, гладила девочку Асю по голове.

– Будем наблюдать, – коротко резюмировал доктор и разрешил покормить жидким.

Ася побежала в кухню, где хозяйская кухарка готовила обед.

Вернулась в палату с миской бульона. Вознесенский молча и будто бы все еще недоверчиво наблюдал за ней.

– Это действительно я, а вы действительно живы, – твердо сказала Ася и села на табурет между кроватями. – Вам не помешает поесть.

– Не помешает, – попытался улыбнуться Алексей.

Ася стала кормить его с ложечки, после каждого глотка заставляя прислушиваться к себе. Нет ли боли в животе? В горле?

– Как вы сюда попали? – шепотом спрашивал он между глотками.

– Обещаю рассказать, как только вы поправитесь.

– А если не поправлюсь? Так и унесу свое любопытство в могилу?

– Ну и не смешно! – строго оборвала Ася. – Ешьте лучше.

– Вы давно из Любима?

– Очень давно.

– Вышли замуж?

– Слишком много вопросов, господин подпоручик!

– Поручик.

– Вот как? Поздравляю.

– Значит, не вышли. От наших письма получаете? Как они?

– Нет, я… Мы не переписываемся с Машей. Так получилось.

– Но почему?

– Ну вот, бульон пошел вам на пользу, вы разговорились. Мне пора.

– Вы придете? Приходите скорее, Ася.

– Если вы не станете задавать вопросов.

– Обещаю.

Вечером все так же в своем кресле ее ожидала Софья Аркадьевна.

Ася покачала головой:

– Снова вы не ложитесь!

– Тиночка, ты обо мне не тужи, на том свете отосплюсь. Расскажи, что сегодня было. Неужели новые раненые прибыли? Саввишна говорила, флигель забит?

– Да, бабушка. Раненые все прибывают, медикаментов не хватает, врачи не высыпаются, санитары шевелиться не хотят. И еще… Вы знаете, я сегодня встретила своего земляка. Более того, он брат моей гимназической подруги, ужасный был задира в детстве… А теперь лежит абсолютно без сил, и врач был уверен, что он сегодня умрет. Но он, кажется, поправляется.

– Вот ведь как бывает… А что у него?

– Истощение. Доктор считает, что он долго голодал, а потом еще и замерз на снегу. А у нас его отогрели, вот он и пошел на поправку.

– Надо же! – оживилась старушка. – Вы знаете, Тиночка, что я подумала – раз уж он ваш хороший знакомый и у него нет ранения, то не поместить ли его у нас, наверху?

– Бабушка! Думаю, это лишнее…

– Ведь ему необходимо диетическое питание, особый уход… Я сама могла бы чем-то помочь. А то чувствую себя какой-то старой ненужной вещью.

– Как вы можете наговаривать на себя что-то подобное? – возмутилась Ася. – Вы отдали свой дом под военный госпиталь! Постоянно помогаете всем, чем можете!

– Ну, ну, ну! И все же это гораздо меньше того, что делаешь ты.

– Я… я должна что-то делать.

Да, она сразу поняла, еще год назад, что должна постоянно что-то делать. Только так она сможет победить острую колючую боль души. Тогда это оказалось спасением для нее.

Она хваталась даже за то, о чем ее не просили. Приползая к себе наверх, она заставляла себя тщательно вымыться и падала в сон как в пропасть. То, что прошли все сроки ее женских недомоганий, поначалу ее не смутило. Она списала это на переутомление, а потом и вовсе забыла думать об этом. Работа не оставляла времени на мысли о себе. Она поняла, что беременна, когда начал округляться живот. Моясь вечером, как обычно, в холодной, она увидела себя в зеркале и застыла. Ошпаренная подозрением, Ася повернулась. Показалось? Она встала к зеркалу боком. Живот, обычно плоский, упруго торчал. На ощупь он был жестким, и как она ни пыталась его втянуть, он продолжал выпячиваться, заявляя очевидное. Неужели это возможно? Господи!

Ася торопливо нацепила платье, застегнула все пуговицы. Ее кашемировое платье, сшитое в стиле «гимназистка», имело широкую юбку, а сверху – пелерину. Платье сестры милосердия и вовсе напоминало одежду монахини – было широким, без затей. Пожалуй, какое-то время она сможет скрывать. Допустим. А дальше? Как только в госпитале узнают, ее уволят, это ясно. Куда она пойдет?

Ася смотрела в зеркало и спрашивала себя: что делать?

И ответ у нее находился один: как можно дольше скрывать. А там – будь что будет. Ася держалась стойко. Она работала как машина, научившись отключать эмоции. Вскоре она даже стала чем-то похожа в поведении на Елену Павловну – строгая, немногословная. С каждым днем ей становилось все тяжелее работать, к концу зимы она стала задыхаться, поднимаясь к себе наверх после работы. Теперь постоянно перед ней даже ночью стоял вопрос: как быть дальше? В молитвах, которые Ася возносила Богу по вечерам, была одна-единственная просьба: позаботиться о ней и ребенке. Сама она выхода не видела.

Весной, когда мартовский рыхлый снег посерел и заметно просел вдоль дорог, а на проталинах в саду стала деловито прогуливаться большая черно-серая ворона, Ася родила мальчика.

Она почувствовала недомогание еще днем, во время дежурства, но не придала этому значения. Вечером, зайдя переодеться в холодную, Ася внезапно почувствовала резкую боль и поняла, что не сможет сделать ни шагу.

Не дождавшись девушки к чаю, барыня послала на ее поиски ключницу, та и нашла на полу в холодной скрюченную от боли Асю. Поднялся переполох, послали за доктором. Слава Богу, Грачев оказался на операции, и на зов ключницы явилась Елена Павловна.

Женщина вошла, глянула на распластавшуюся свою помощницу, увидела явно обозначенный сквозь складки одежды живот и бесстрастно заявила:

– Да она у нас сейчас родит.

Елена Павловна отодвинула ошарашенных барыню и ключницу, подхватила роженицу и, на ходу отдавая распоряжения, повела ее в комнату. Сонную Марусю отправили за полотенцами, ключница побежала за водой. А барыня велела принести свое кресло в комнату роженицы и вознамерилась присутствовать на родах лично, дабы руководить своей бестолковой и нерасторопной прислугой. Судя по всему, Софью Аркадьевну не слишком поразил тот факт, что Августина оказалась на сносях, – пожилая женщина много чего повидала на своем веку. Но вот когда Елена Павловна стащила с Аси больничное платье и сняла медальон, который машинально передала Софье Аркадьевне, та вдруг затихла в своем кресле, склонилась над вещицей, и, когда подняла голову, лицо ее преобразилось – на нем читалось потрясение, которое она никому из присутствующих не объяснила.

Ася об этом не знала. Эти важные минуты своей жизни она переживала обособленно – не видя и не слыша ничего вокруг. Боль и короткие передышки, в которые она словно проваливалась в небытие. Снова боль, и она, стиснув зубы, пытается выполнить указания Елены Павловны. Кто заходил, выходил, кто был в комнате – ничего этого она не замечала. И когда под утро наконец Ася услышала настырный, словно обиженный крик младенца, она закрыла глаза и отвернулась к стене, совершенно обессиленная.

В это утро она не обнаружила пропажу медальона. Ей принесли завтрак, и она с аппетитом съела большой кусок теплого пшеничного хлеба с маслом и яйцо всмятку, выпила чаю с молоком. Вошла сияющая Маруся, держа, как куклу, тугой сверток с младенцем.

– Мальчик, – сказала она, словно хвастаясь.

Следом вошла ключница, как и внучка, сияя сдержанной радостью.

– Кормить пора. Молоко-то прибыло?

Ася неумело приложила ребенка к груди. Он потешно сосредоточился, напряг лобик и стал жадно тыкаться в поисках еды. Ася помогла, он больно уцепил сосок и жадно зачмокал. У мальчика были темные волосики, спускающиеся на лоб славным завитком, и серо-коричневые, как земля, глаза, которые он жмурил от удовольствия, чмокая.

– Ну, позовешь, коли что понадобится, – сказала Саввишна, не дождавшись от Аси ни слова. Маруся тоже ушла.

Ася любовалась сыном и находила, что он необыкновенно красив, когда в комнату вошла Софья Аркадьевна и, усевшись в свое кресло, как Асе показалось, стала ждать объяснений.

– Вы на меня сердитесь? – спросила Ася.

Софья Аркадьевна словно не расслышала вопроса. Она раскрыла на своей дрожащей руке какую-то вещицу и, протянув ее Асе, строго поинтересовалась:

– Откуда это у вас?

– Мне подарил отец. Я думаю, что это портрет моей матери.

Старушка помолчала, строго поджав губы.

– Теперь, Тина, вы расскажете мне о себе все, что вы помните. Это очень важно.

Ася рассказала о своем детстве, об отце, о рождественской открытке для Нинель. И пока она говорила, Софья Аркадьевна смотрела на нее и не перебивала. Смотрела она так, будто слушала глазами, – все Асино повествование отражалось на ее морщинистом породистом лице, а глаза словно искали чего-то еще, того, что за словами Аси видела эта старая женщина.

Когда Ася замолчала, Софья Аркадьевна некоторое время безмолвствовала, губы ее, сжатые в неровную линию, вздрагивали. Затем барыня поднялась и сказала:

– Я распоряжусь, чтобы для тебя и ребенка приготовили другую комнату.

Войдя в ту комнату, Ася сразу увидела портрет на стене. Это был портрет, в точности повторяющий медальон. Вернее, медальон был миниатюрной копией портрета. Теперь Ася точно знала – это ее мать. С замирающим сердцем она ходила по комнате, хранящей вещи ее матери. Вероятно, здесь все оставили так, как было при ней. На комоде стояли часы в тяжелой серебряной оправе и несколько фарфоровых статуэток – фигурки пастушек и пастушков. У окна было небольшое бюро с чернильницей. Ася живо представила, как, сидя за бюро, мать писала открытку той самой Нинель. Как же Асе остро захотелось узнать все о матери! Что она читала по вечерам, какие носила платья, о чем разговаривала с подругой, где любила гулять…

Но Маруся несла ей сына. Подошло время кормления.

Несколько дней после родов хозяйка имения не заходила к Асе. Та уже решила, что рождение ребенка – незаконнорожденного – положило пропасть между ней и строгой Софьей Аркадьевной. Но однажды, зайдя в комнату к ключнице, которая готовила ванну для малыша, увидела Софью Аркадьевну, склонившуюся над правнуком. Старушка внимательно наблюдала за барахтаньем освобожденного от пеленок младенца и покачивала головой. Увидев Асю, она выпрямилась и спросила:

– Как ты решила назвать сына?

– Юлианом.

– Это совершенно в духе твоей матери. Только она могла дать ребенку такое замысловатое имя – Августина. Вероятно, в знак того, что роман с твоим отцом у них развернулся как раз в августе, когда я выехала на воды…

– Расскажите мне о ней, Софья Аркадьевна!

– Я думаю, у нас впереди достаточно времени для этого, дитя мое… Теперь тебе нужно выкупать этого баловня.

Каждое утро Ася приходила в палату к Вознесенскому, чтобы принести ему горячий чай со сливками, свежий омлет и хлеб с маслом. Алексей шел на поправку.

Однажды, когда возвращалась из сортировочной, Ася застала его на крыльце – он курил.

– Вы курите! – Она покачала головой. – Разве можно?

– Это пустяки. Я здоров, и меня скоро отправят назад. Я хотел с вами поговорить, Ася.

– Как назад? Вам нельзя назад, – растерялась она. Таким нелепым и противоестественным представилось ей то, что человека, только что с трудом отвоеванного у смерти, вдруг вернут назад, в ее костлявые хищные лапы.

– В госпитале нет мест, и никто не станет держать здесь практически здорового человека. А на фронте не хватает людей.

– Бабушка… Я хотела сказать, хозяйка этого дома предлагала приготовить для вас комнату наверху. Я поговорю с доктором. Вам нельзя сейчас выписываться, Вознесенский. А если вы будете курить, то еще очень долго не выздоровеете.

– Так вы поговорите со мной?

– После того, как поговорю с доктором.

К вечеру Вознесенский перебрался в кабинет наверху. Там стоял огромный кожаный диван, огромный же письменный стол и во всю стену книжный шкаф, где под стеклом покоились Дарвин, Бокль, «Жизнь животных» Брема, полное собрание сочинений Белинского и целые полки «Современника» и «Отечественных записок». На стене над диваном было развешано оружие: морской палаш, кавалеристские сабли и несколько шпаг в кожаных потрескавшихся ножнах, эпохи Екатерины и Александра I.

– Былое вооружение наших воинственных предков, – усмехнулся Алексей и остался доволен. В его взгляде, потухшем было, появилось прежнее озорное и задиристое выражение, которое сразу покорило хозяйку дома.

– У Алексея глаза настоящего гусара, – поделилась она с Асей. – В наше время такие молодые люди имели невероятный успех у девиц.

Софья Аркадьевна немедленно взялась опекать гостя и вскоре знала о нем, его семье и его учебе в военном училище гораздо больше Аси. Та заподозрила, что даже свои детские неловкие ухаживания за подружкой сестры Вознесенский не утаил от любопытной старушки. Всякий раз, возвращаясь с дежурства, она заставала эту парочку весело воркующей у самовара.

И всякий раз, едва Ася, переодевшись, выходила в гостиную, Софья Аркадьевна ссылалась на усталость и начинала собираться:

– Тина, займи гостя, я, детка, право, устала что-то сегодня. Молодой человек умудрился расположить меня к себе за столь короткое время, и у меня открылся приступ болтливости. Я совершенно утомила молодого человека своими разговорами.

– Как можно, Софья Аркадьевна! Мне очень приятно было беседовать с вами! – неизменно уверял Вознесенский, но старушка поднималась с извинениями:

– Что-то устала я сегодня, Тиночка. Пойду лягу. Вы уж тут без меня…

– Спокойной ночи, бабушка.

Между тем Ася валилась с ног, и ей было не до разговоров с Алексеем. И еще, если он начнет задавать вопросы…

Но все же она садилась к самовару, и некоторое время спустя усталость понемногу уходила, уступая место давно забытому умиротворению и легкой грусти. Иногда они разговаривали подолгу, покуда Маруся не выглядывала из комнаты, возвещая время кормления.

В самый первый вечер переселения Вознесенского наверх между ними произошел совсем короткий разговор, который впоследствии оба вспоминали как очень важный.

– Ваша родственница – просто фея из сказки. Я не знал, что у вас есть бабушка.

– Я тоже до некоторого времени не знала, что у меня есть бабушка. Мы подружились. Я хотела вас спросить, Вознесенский… Как получилось, что вы оказались… в таком состоянии? Что с вами произошло?

– Я был в плену. Бежал. Долго пробирался к своим, пришлось несколько суток пролежать в снегу… В общем, история банальная и довольно неприятная.

– В плену… Домашние знают?

– Нет, думаю, считают без вести пропавшим. Но я написал им отсюда.

– Слава Богу, вы живы.

– Это благодаря вам, Ася.

– Глупости. Я ни при чем. Вам просто повезло.

– Я открыл глаза, увидел вас и понял, что…

– Извините, Алексей, мне нужно идти.

Она почувствовала, как приливает молоко. Ася торопливо поднялась. В это самое время из дальней комнаты выглянула нянька.

– Снова вы убегаете от меня! Впрочем, как всегда…

– Я не от вас убегаю, Вознесенский. Мне нужно кормить ребенка.

Она взглянула ему в глаза, повернулась и спокойно пошла – спина прямая, голова высоко. Так, как она ходила всегда, когда другие опускали голову. Она шла, а Вознесенский смотрел ей вслед. Это был момент, который мог повернуть эту историю в любую сторону. Они могли встретиться наутро и поздороваться как чужие люди, как просто земляки, случайно встретившиеся вдали от дома. То, что было в детстве, было прощено и забыто. А то, что случилось у каждого за минувшие полтора года, грозило перевесить всю прошлую жизнь.

Когда Ася ушла, он подошел к изразцовой печке, подставил кресло поближе. Приоткрыл заслонку и закурил, выпуская дым в топку. Какое блаженство – сидеть в тепле, в уютной гостиной, в тишине и не ожидать стрельбы! Тикают часы, пахнет чаем и сдобой. И от всего этого сжимает горло. А ведь там, среди грязи, стрельбы, посреди ежедневной смерти, он не плакал. И в плену, в длинной вырытой яме под решеткой из стальных прутьев, где их держали до самых холодов, он тоже не плакал. И ему казалось, что стал черствым и безразличным ко всему. И только мысли о доме что-то отогревали внутри, и там горячо стучало: выжить, выжить… И вот она, как весть из дома, сама как часть дома, детства, счастья…

«Если она выйдет и обратится ко мне – все будет хорошо», – загадал он.

И как только он так подумал, Ася вышла, взглянула в его сторону и сказала:

– Пора спать, Алексей. Спокойной ночи.

После того первого вечера в гостиной было много других совместных чаепитий.

Вознесенский вначале передвигался лишь по верхней части дома, затем стал выходить в сад, обходить дом кругом, после чего должен был отдохнуть на крыльце.

Алексей поправлялся, и неминуемо приближался день, когда ему надлежало покинуть госпиталь. О приближении этого дня Ася узнала первая, от доктора Грачева. Что ж, Алексей сможет заехать к своим, навестить и обрадовать домашних. То-то радости будет…

Она думала о том, что напишет в своей записке Маше и Сонечке. Она должна написать…

В тот вечер она переодевалась в холодной и слышала, как Вознесенский мерил шагами столовую, поправлял гирьки на часах, передвигал стул.

– Ася, прошу вас, уделите мне полчаса. Это необходимо.

Пока она пила чай, он курил и молчал. Она тоже не была расположена к разговорам. Покормив сына, Ася вернулась в гостиную и подошла к печке. Она любила постоять, прислонившись спиной к теплым изразцам. Вознесенский стоял рядом у окна.

– Говорите, – попросила она. – Завтра рано вставать. Вам тоже нужно выспаться, вас вызовут на комиссию.

– Ася… Вы, конечно же, помните, как год назад я неудачно сделал вам предложение.

– Да, помнится, вы обещали мне блестящую жизнь в Петербурге.

– Я теперь не могу пообещать вам Петербурга, но… хочу повторить свое предложение. Не согласитесь ли вы стать моей женой?

Она молчала. Она очень устала, и у нее не было сил вести эти бестолковые разговоры. У нее ребенок от другого, вне брака, это позор, и она не сможет никогда прямо посмотреть в лицо матушке Александре. А отец Сергий, которому она привыкла исповедаться и который заклинал ее: если ты только почувствуешь что-то… Как она теперь предстанет перед ним?

Он тоже молчал, хотя хотел сказать очень многое. Что он видел смерть. Столько смерти, что стало казаться – она заполонила собой землю. А ребенок – ее ребенок – это жизнь. Это назло смерти, которая кругом. И если он даже не вернется, у ребенка будет его фамилия. И никто на него не посмеет показывать пальцем. И что он любит ее, всегда любил.

Но почему-то он не осмелился сказать ей этого.

– Этот брак может быть абсолютно формальным, если вы пожелаете, – небрежно добавил он, покачивая носком сапога. – К тому же война. Я не стану докучать вам своим присутствием.

Она так долго молчала, что у него зазвенело в ушах. Если сейчас он, как барышня, брякнется в обморок, будет весело…

– Я подумаю, Вознесенский. Но если вы ответите на мой вопрос.

– Спрашивайте.

– Когда восемь лет назад, летом, я лежала в холерном бараке за городом… какие цветы появлялись по утрам на окне?

– Васильки и колокольчики, – без запинки ответил он. Сейчас у него был тот самый детский взгляд, как в тот день, когда в Буженинове он выбирал себе королеву.

– Я согласна.

Венчались в сельской церкви. Старый попик с добрыми глазами проводил обряд. Ася краем глаза видела доктора Грачева, ключницу Саввишну. Вознесенский был бледен, взволнован. В деревянной церкви тихо горели свечи и пахло ладаном. Когда Алексей надел ей на палец кольцо, Асе вдруг показалось все очень знакомым, будто она знала и эту церковь и видела раньше этих старушек – все-все… Обручальные кольца им подарила Софья Аркадьевна. Узнав, что внучка выходит замуж, она вынесла из своего будуара шкатулку, открыла ее с некоторой торжественностью и достала два золотых кольца – маленькое и побольше.

– Это, Тиночка, кольца твоих дедушки и бабушки. Мы с Сергеем Павловичем прожили жизнь счастливую и были вполне довольны друг другом. Если бы смерть не разлучила нас так рано, то…

В этом моменте не обошлось без слез, которые присутствуют на всякой свадьбе.

Софья Аркадьевна считала этот брак делом собственных рук, и ничто не могло поколебать ее в этой уверенности. Она была очень довольна.

Дома на парадном крыльце молодоженов ждали ходячие раненые. При приближении свадебных саней по команде фельдшера они прокричали троекратное «ура», выстрелили в воздух.

Молодожены спрыгнули с саней на снег.

– Невеста ножки-то поморозит! – крикнул кто-то.

Вознесенский подхватил жену на руки и понес в дом. Ася охнула, испугавшись за него, но ничего не сказала.

И наверху в столовой был накрыт стол, и были гости – доктор, два офицера из второй палаты и Елена Павловна. И даже песни были – кто-то принес гитару и пели все по очереди. Доктор Грачев был центром компании – шутил, ухаживал за бабушкой.

Омрачало праздник лишь то обстоятельство, что молодожен должен так скоро покинуть супругу и вернуться в часть.

– А теперь просим молодую спеть! – воскликнул вдруг доктор Грачев, передавая Асе гитару. – Асенька, не отказывайтесь! Я знаю, что вы поете.

Ася покачала головой. Меньше всего ей сейчас хотелось петь. Но не заставлять же упрашивать себя? Она взяла гитару, перебрала струны. На память пришел романс на стихи Жадовской, что любила исполнять Зоя Александровна.

Я помню взгляд, мне не забыть тот взгляд.Он предо мной горит неотразимо.В нем счастья блеск, в нем чудной страсти яд,Огонь тоски, любви невыразимой…

Она случайно взглянула на Вознесенского. Он был бледен, скулы его вздрагивали. Неужто прочел ее мысли? Да, она вспомнила замок, Льва. Что же делать…

Алексей весь вечер молчал, в какие-то моменты совершенно выпадая из общего оживления, и когда гости ушли, молодожен рассеянно отвечал на вопросы Софьи Аркадьевны. А когда старушка отправилась спать, оставив молодых в столовой одних, поднялся и, глядя куда-то мимо Аси, бросил «спокойной ночи» и ушел в кабинет.

Она покормила ребенка, уложила в колыбель и вышла. В столовой было темно. Она толкнула дверь кабинета – та отворилась, скрипнув. Алексей стоял у окна и курил. Он, не оборачиваясь, бросил в ее сторону:

– Ты совершенно свободна, Ася… И не обязана… ничего.

Она подошла, забрала папироску из его рук и затушила в тяжелой хрустальной пепельнице. Вознесенский повернулся, собираясь что-то сказать, но она положила ладонь ему на губы. Он поцеловал ее в ладонь. Она не убрала – он стал целовать ее ладони, руки до локтей, пока они не сомкнулись у него на шее. Теперь ее лицо оказалось прямо перед его лицом, она поцеловала его в губы – властно и повелительно. Как королева. Затем отстранилась, повернулась спиной – расстегни. Вознесенский, путаясь в мелких пуговицах, кое-как справился с задачей. Она спустила рукава и вышла из своего платья, как из волн, оставшись абсолютно голой. Он смотрел, не приближаясь. На нем все еще оставалась расстегнутая белая сорочка с чужого плеча. Ася подошла, провела ладонями по его груди – дрожь прошла по его телу, он судорожно вздохнул, обнял ее и стал осторожно трогать, с трудом сдерживая дрожь.

И хотя робкий и неумелый Вознесенский легко обнаружил перед молодой женой свою неискушенность, в этом поединке он не проиграл. Асю неожиданно обрадовала его неумелая нежность, она помогла ему. Что ж, ее интимный опыт тоже был весьма невелик, однако она обнаружила в себе запасы инстинктивных знаний, которые и выпустила на волю, почувствовав, что любима.

За 1917 год в летописи любимских достопамятностей не появилось ни одной записи собственно о городе. Рукой отца Сергия были начертаны лишь скупые сухие сведения о событиях, значение которых любимцы в полной мере оценят лишь годы спустя.

Август. Созыв в Москве Церковного собора.

25 октября. Октябрьская революция. Свержение Временного правительства. Переход власти к большевикам.

20 декабря. Декрет Советской власти о признании законным лишь гражданского брака, церковный же брак является частным делом брачующихся. Устанавливается порядок ведения записи рождения, а расторжение браков возлагается на местный суд.

Год назад, завершая последнюю запись за прошлый, 1916-й, год, отец Сергий уповал на то, что в грядущем семнадцатом году все вернется на круги своя – окончится проклятая война, вернутся дети. Жизнь в городе, словно застывшая в тревожном ожидании, снова потечет, как две веселые реки – то замедляя свое течение, то ускоряя.

Однако же семнадцатый год насмехался над чаяниями священника – каждая новая запись в летописи оказывалась тревожнее и неправдоподобнее предыдущей. Но и наступивший восемнадцатый оказался еще более непредсказуемым, чем прежний. Зима принесла только неутешительные новости.

Записи за новый год начались с лаконичного сообщения:

20 января Совнарком принял декрет об отделении церкви от государства и школы от церкви.

Отец Сергий никак не прокомментировал в летописи эту строку, но сам отлично понимал: декрет сей открыл дорогу гонениям на церковь.

В воскресенье после литургии отец Сергий обратился к прихожанам со словом:

– Слышали ли вы сегодняшнее евангелие? Наши грехи, наши страсти сделались убийцами нашими и телесными, и духовными. Каин убил Авеля, и теперь убийства не прекращаются. Кругом льется кровь, брат поднял руку на брата своего! Сам сатана вселился в мир. Душами своими мы всякий день умираем через грехи свои, но можем и воскресать всякий день, всякий час, да и на одном часе – несколько раз, – через веру и сердечное покаяние перед Богом. Слышите, дорогие мои братья и сестры, грех умерщвляет наши души, омрачает. Оскверняет, расслабляет и влечет за собою смерть духовную. Не спите же, а бодрствуйте, ибо не знаете, в какой день и час придет сын человеческий и осудит нас, если не покаемся, на муку вечную.

Но именно когда он говорил, взглядывая в лица своих прихожан, он вдруг ясно ощутил – кровь пролита, и теперь не остановить. Этот прожорливый зверь, разбуженный войной, обожравшийся кровью и горем, уже разбушевался – ему все мало, и он толкает людей на безумства, порожденные ненавистью, эгоизмом, алчностью. Он почувствовал боль и жалость к своим землякам, стоящим, как и он сам, на пороге новых испытаний.

– Старайтесь же, дорогие братья и сестры, заботиться о приобретении не временных благ, а вечных – в Царствии Божием, возненавидьте грех и полюбите правду.

После службы к протоиерею подошли любимские священнослужители отец Федор и отец Иона.

– Что же это будет теперь, отец Сергий? Ведь это что удумали? Хоронить без отпевания! Как такое святотатство возможно и что мне теперь делать прикажете? – спросил отец Иона, священник кладбищенской церкви.

– Терпеть, – улыбнулся отец Сергий. – Терпеть и молиться. Даст Бог, все образуется. Кто закажет отпевание – отпой. А кто так хочет – пусть. Но, сдается мне, отец Иона, без отпевания-то побоятся. Не тот у нас народ. У нас народ в вере воспитан отцами нашими, а город в намоленном месте стоит, не мне вам напоминать, дорогие мои.

– Не понимаю я, батюшка Сергий, этих большевиков. Россия – и без церкви? Когда ж это было? Любим – город махонький, а, почитай, пять церквей, ежели считать тюремную. А кто их открывал, кто содержит? Люди! Сами же люди! Введенскую ведь думали упразднить, за малостью прихода, так человек свой капитал отдал, чтобы церковь на него существовала.

– И казалось, так будет всегда… – задумчиво произнес протоиерей.

– Ну а как же иначе? Ежели сейчас мы венчать не будем, отпевать не станем, капитал отымут, на что же церковь-то станет жить? На пожертвования прихожан? Так наши прихожане-то нищие! Им самим церковь, чем могла, всегда помогала. Они на нее одну могли всегда духовно, а то и материально опереться. Как же теперь? – присоединился отец Федор.

– Не знаю, Федор. Одно скажу – хорошо нам жилось при старой-то власти? Ты вот, Федор, птиц ловил да рыбку удил со своей лодочки. Состоятельные прихожане причт своим вниманием не обходили. Служили мы с вами, но за Христа не страдали. Правда?

– Да уж, правда ваша. Я, бывало, и в пост скоромного отведаю, не утерплю… И все ничего – детки здоровы, сам как сыр в масле… Бог милостив…

– А вот теперь нам, братья, Господь испытание посылает. Так что не роптать мы должны, а укрепиться духом и паству нашу укрепить. Это только начало.

– Неужто церкви закрывать начнут?

Отец Сергий покачал головой. Что он мог сказать?

– Не пророк я, Федор. Что ты меня пытаешь?

– Шел я сейчас к вам, батюшка, а навстречу мне знаете кто попался? Юрьев наш, псаломщик, вор и поджигатель!

– Вернулся в город?

– Не только вернулся, но и у власти встал! Идет в чесучовом пиджаке, сапоги блестят. Остановился передо мною и заявляет: скоро мы вас, попишек, всех попереведем. Религия, говорит, – опиум для народа. Я ему отвечаю – вор ты, Васька, был, вор и остался. Так он знаете как на меня петухом запрыгал? Я, говорит, поповская твоя душонка, не вор, а нынешняя власть большевиков! И ты, говорит, дьячок, еще поклонишься мне. Я вот теперь и думаю: это что же за власть такая, что она наглеца необразованного к себе допустила?

– Заслужили, значит, мы грехами своими такую власть.

После разговора с дьяконом отец Сергий, и без того озабоченный последними событиями, несколько смутился духом. Сколько раз уж приходилось вести последнее время подобные беседы со священниками. Тучи над церковью сгущались, и это было ощутимо. Спираль урагана закручивалась все сильнее, захватывая в себя все новые и новые территории. А Любим будто сердцевина урагана, где обманчивая тишина – лишь свидетельство бесчинства вокруг этой сердцевины. По стране, подобно стихии, неслась волна бунтов, погромов, разрушений. Эта волна тащила за собой разруху, голод, смерть.

Однако отец Сергий, научившись чувствовать чужую общую боль, не мог роптать на собственную долю: внимая его молитвам, Господь все еще хранил в этой неимоверной бойне его детей. Вот и Алешка, переживший плен, полумертвым попавший в госпиталь, выжил. Мало того – женился на той, которую они с матушкой прочили ему всегда. Это событие, однако, добавило новое беспокойство в жизнь Вознесенских. Августина никак не решалась приехать в Любим – писала, что не может бросить старую бабушку, которая дорогу не перенесет. Но сдавалось батюшке, что имеются у Аси и иные причины.

А ведь оставаться в имении теперь небезопасно. Кругом жгут и грабят господские усадьбы. Бывает, не разбирая, расправляются и с хозяевами.

Возвращаясь домой после службы, отец Сергий издали увидал подводу, остановившуюся на углу возле их дома. К ним или к соседям?

Протоиерей прибавил шагу и, подойдя с колотящимся сердцем, увидел возле подводы молодую женщину и деревенскую девчонку с ребенком на руках. В молодой женщине он узнал свою новоиспеченную невестку Августину.

– Ну слава Богу! – выдохнул священник, обнимая поочередно всех троих. – Добрались! Замерзли? Скорее в дом.

Ася вошла и в нерешительности остановилась на пороге. Ребенок на руках, Маруся выглядывает боязливо из-за плеча – никогда прежде в доме у попа не бывала.

Ася не знала, как вести-то себя, ждала, как встретят ее в этом доме после всего, что случилось.

Маша и матушка Александра появились в дверях одновременно, и обе замерли на миг. Но тут же одновременно кинулись к гостям – принять ребенка, обнять крепко, по-родственному. Неловкость ушла куда-то сразу, чтобы больше не возвращаться.

Сняли с чердака старую люльку, нагрели молока для ребенка и – заодно – для няньки, накрыли стол. Расспросы, охи-вздохи, воспоминания…

Всю ночь подруги проговорили. Два года они не виделись и не переписывались и теперь, встретившись в новом качестве, потихоньку преодолевали некоторое отчуждение. Они старательно обходили тему «Бужениново», оставляя ее на неопределенное «потом». Зато встречу с Алексеем, уже рассказанную во всех подробностях родителям за столом, Маша просила повторить снова и снова. Но Ася, только что пережившая большую потерю – смерть бабушки, не могла говорить ни о чем другом. Слишком свежа в памяти была картина пережитого.

Весной восемнадцатого госпиталь свернули, перебросили ближе к фронту. Опустел нижний этаж, флигель, сараи. Все выглядело пустым, разоренным, брошенным. Саввишна бродила по нижнему этажу, ворчала, пытаясь навести подобие порядка.

Софья Аркадьевна Великим постом простудилась, слегла. Ася теперь стала сиделкой бабушки, находилась возле нее неотлучно. Держа в руке высохшую, вдруг ставшую маленькой и легкой ручку старой женщины, она чувствовала, как из этой ручки уходит жизнь, и жалость к бабушке, и сожаление о том, что так мало они были на этом свете вместе, что не довелось познакомиться раньше и окрасить любовью и заботой друг другу дни.

– Бедная моя Тина, – вздыхала старушка и качала головой. И в эти минуты Ася готова была поделиться своей молодостью и здоровьем, лишь бы вдохнуть в нее ускользающую жизнь.

Однажды Асе показалось, что болезнь отступила и Софья Аркадьевна приободрилась. К ней приехал из города хорошо одетый господин, которого она приняла у себя без свидетелей. А когда гость уехал, позвала к себе Асю и велела сесть рядом. Глаза бабушки сосредоточенно блестели. Она велела поднять себе подушки. Устроилась в них, взяла Асю за руку и сказала:

– Я, Тиночка, имение на тебя переписала. Вот документ. Ты здесь живи, жди Алексея. А вернется он, вместе решите, как с домом быть.

– Бабушка! Вы так добры, так добры! Я не знаю, как благодарить вас…

– Как же… добра… Скажешь! – недовольно оборвала ее Софья Аркадьевна. – Добра! Почем ты знаешь о моей-то доброте?

– Ну как же? Вы все готовы отдать, вы…

– Э! Нашла за что хвалить! Я что ж, по-твоему, с собой на тот свет дом-то да мебель потащу? Не надо это там. В тех местах иные богатства ценятся.

– Господь не оставит вас, бабушка. Вы для раненых…

– Много ты понимаешь – для раненых. Э-эх… В молодости, детка, мы успеваем натворить столько суетного зла, что к старости нужно делать много добра. Столько добра, чтобы успеть перекрыть все зло, что по недомыслию либо же из упрямства совершили когда-то. Я ведь, пока старела одна в этом доме, обо всем передумала. Все вспомнила. И вот ведь, как нарочно, вспоминаются не те обиды, что тебе сделали, а именно те, что ты кому-то сделала да и позабыть успела.

– Вы бы, бабушка, не думали о плохом.

– Я вот тебе говорила, что мы с дедом твоим душа в душу прожили. Соврала. Гуляка он был и скандалист. Но дело не в этом. Молодость проскандалили, а как он Богу душу-то отдал, я решила для себя жить. Дочь в дорогой пансион определила, сама – по заграницам. Далеки мы с ней были духовно, я ведать не ведала, что у нее, бедняжки, на сердце. После пансиона Наташа в имении затворилась, про балы и выезды слышать не желала. Когда приехала я однажды из своего путешествия, а она на сносях, со мною чуть удар не сделался. Отца твоего, конечно, я рассчитала и прогнала из дому. Но он в селе остался, кругами ходил. Роды-то трудные оказались, не чета твоим. Когда мне доктор объявил, что дочка-то умерла, я весь свет возненавидела. А в первую очередь твоего отца. Акушерка ребеночка-то обмыла, запеленала, я его у ней из рук выхватила и твоему отцу-то, черному от горя, в руки-то и сую. Делай, мол, с этим теперь, что хочешь!

– Не надо, бабушка! Не вспоминайте! – взмолилась Ася, видя, как у той дрожат пальцы.

– Гнев свой не знала, куда деть. Позже кормилица ребенка-то унесла, я уж и забыла о своих словах-то, в сердцах брошенных. А после похорон-то отец твой из села исчез. Да вместе с тобой!

Софья Аркадьевна помолчала.

– Плохо мне потом было, на поиски посылала. А нет бы – сразу простить. И его оставить, и тебя – себе на радость? Ну хоть перед смертью свиделись. – Софья Аркадьевна улыбнулась Асе и нашла ее руку.

– Бабушка, вы будто уж оставить меня собрались! – покачала головой внучка.

– Хватит, пожила. Теперь ты за меня живи – долго и счастливо. Алексея люби, хороший он человек. Теперь свечи вели Саввишне принести. Пошлите за батюшкой. Смертное мое в комоде, в верхнем ящичке. Гроб готовый на чердаке стоит. Положите меня рядом с Сергеем Павловичем и Наташей, матерью твоей. А теперь ступай, устала я.

Ася вышла из бабушкиной спальни. Отдав распоряжения, пришла в гостиную. Ей захотелось остаться одной. Она прошла в диванную, где ей особенно нравилась нижняя часть оконных переплетов. Туда были вставлены разноцветные стекла – красные, синие, желтые и зеленые. Если смотреть на мир через эти стекла, то и сад, и беседка, и качающиеся березы приобретали волшебный и фантастический характер. Наверняка здесь любила сиживать ее мать. Ася впервые смотрела на этот дом как хозяйка, и он казался ей особенно прекрасным. Впрочем, все в нем говорило о прежних обитателях, о Софье Аркадьевне, о ее отношении к жизни и отзывалось у Аси в душе щемящей грустной мелодией. И она плакала искренне, навзрыд – приходилось терять по-настоящему близкого человека. Жизнь зачем-то свела их, чтобы разлучить. Но это не были слезы отчаяния, скорее – слезы благодарности за встречу.

Сделали, как велела хозяйка, – зажгли несколько восковых свечей, позвали попа. Даже на смертном одре Софья Аркадьевна оставалась распорядительницей – все предусмотрела, обо всем позаботилась.

И утром умерла. Это утро все перевернуло в жизни обитателей имения. Ася рассказывала Маше, а сама в который раз как наяву переживала случившееся.

В утро похорон внизу послышался шум. Будто кто мебель двигал. Сначала не придали значения, подумали – дворник готовит нижнее помещение к выносу гроба. Но вскоре шум шагов и громкие голоса на лестнице заставили думать иначе. Дверь распахнулась, и в проеме показались незнакомые люди. Это были грабители, Ася сразу определила их этим словом. Во взглядах и лицах, в одежде – небрежной, подобранной случайно, с чужого плеча, – во всем проглядывались разбойники. Все, а их было трое, были вооружены. Не найдя чем поживиться внизу, они поднялись наверх. Это все Ася осознала потом. А тогда вторжение нежданных гостей настолько возмутило ее, что она потребовала объяснений.

– А ты, барынька, не шуми, – предложил ей высоченный детина в распахнутом кафтане и тельняшке. – Цацки давай, золотишко там, и мы уберемся подобру-поздорову.

Сопровождающие его парни бесцеремонно заглядывали в ящики стола, открывали стеклянные дверцы горок. Ссыпали в мешок столовое серебро, снимали со стен старинное оружие.

– Вас даже смерть не смущает? – презрительно поинтересовалась Ася. Она уже слышала от бабушкиных соседей о безнаказанных грабежах и бесчинствах, но оказалась не готова к этому.

– Не смущаеть, – хмыкнул верзила. – Хороните себе, кто ж вам мешаеть? Золотишко-то давай, жду…

– Что ж творите-то, окаянные! – взвилась Саввишна, появившись из холодной с двумя длинными полотенцами (гроб опускать) и не понимая, что происходит. – Посуду не трожь! – вскрикнула она. – Посуда-то парадная, для обеда!

Верзила легонько отодвинул ключницу, толкнул к столу. Маруся тоненько завыла, прижимая к себе младенца. Саввишна ухватилась за обеденный стол, удивленно обернулась на грабителей, взглянула на гроб, где лежала безразличная к разграблению собственного дома, некогда столь грозная хозяйка. Всхлипнула ключница и запричитала.

– Не стыдно так со старой женщиной? – не сдержалась Ася. – Забирайте, что найдете, и уходите. Золота у нас нет – хозяйка все пожертвовала на нужды военного госпиталя, что тут размещался.

– Ну, выносите, выносите покойничка-то, – поторопил один из грабителей. – Некогда тут с вами…

После похорон они вернулись в разоренное гнездо. Обе горки были пусты. В столовой валялись осколки синего с позолотой сливочника из того самого сервиза, который всегда стоял на чайном столе Софьи Аркадьевны. Увидев эти осколки, Ася опустилась на пол и заплакала горько, безутешно. Вместе с сервизом николаевского фарфора пропали ее мечты о красивом доме. В один день она потеряла только что обретенную бабушку и дом, о котором грезила всегда. Оставаться здесь было опасно. Нужно было что-то решать.

Вид разоренного господского дома особенно подействовал на старую Саввишну. Из деятельной, энергичной ключницы она в один миг превратилась в тень. Ася еще копошилась, перетаскивая оставшиеся вещи в домик управляющего, а Саввишна с безразличием двигалась по дому, изредка тяжело вздыхая и качая головой.

Приехал сосед и рассказал, что недалеко от его имения крестьяне подожгли господский дом. Сам он задумал ехать за границу и Асе советовал позаботиться о себе.

С тяжелым сердцем она собирала вещи свои и ребенка. Что ждет их в дороге? Как доберутся они до Любима в смутное время, когда все куда-то едут и бегут? Решено было, что Маруся поедет с ними в качестве няньки Юлиана.

– Ты, Тина, не бросай девку, – просила Саввишна. – Выведи ее в люди. Стара я для нее, да и сил вовсе не осталось.

И только когда сборы были закончены и сторож-дворник привел подводу и стал перетаскивать на нее поклажу, Саввишна поманила Асю в дом и повела за собой в холодную, где за сундуком был устроен тайник.

– Не все барыня госпиталю-то отдала, – сказала ключница и достала небольшую шкатулку резного дерева. Внутри шкатулки лежали несколько золотых вещиц – булавка с зеленым камнем, золотой, на цепочке крестик, несколько колец и брошь из рубинов. – Возьми. Свое-то хозяйка отдала на госпиталь, а бабкино не посмела. Пригодится.

– Не беспокойся, Саввишна, за Марусю. Все будет хорошо. Приедет Алексей, мы вернемся.

– Дай-то Бог…

Ася обняла ключницу, к которой привязалась за эти два года как к родной.

Рано утром они были на станции, где едва втиснулись в поезд, направляющийся на Москву.

Ася не была в Любиме два года, а казалось, что десять лет. В городе появились новые лица, новые настроения. Какие-то иностранные военные, Ася позже узнала, что это солдаты-румыны; фронтовики, многие из которых были теперь инвалидами; незнакомые парни в кожаных тужурках; рабочие, строящие за городом железную дорогу. Над зданиями земства и Думы развевались красные флаги.

Подруги отправились навестить Соню Круглову. На Обноре у мельницы все так же бабы полоскали белье, скрипел под тяжестью подводы наплавной мост. По мосту шла одетая в тряпье нищенка с ребенком на руках. Нищенка ступала по самому краю моста, но натекающая под тяжестью подводы вода мочила ей ноги в лаптях.

– Нищих стало больше, – сказала Маша. – Только вот подают им теперь мало – карточки ввели, голодно. В городе создали ревком, больно грозное название. Так вот этот ревком ходит по домам и забирает все, что найдет, – зерно, оружие.

– У вас были?

– У нас ничего не взяли, а вот у Кругловых – конечно. Тут вообще, Инночка, такое творится… Арестовали кучу народу, все больше из бывших дворян, купцов, офицеров, вернувшихся с фронта. Говорят, этот ревком раскрыл заговор.

– Заговор? Кто же зачинщик?

– По слухам, один из бывших офицеров. Тебе его фамилия ни о чем не скажет, у него якобы нашли список заговорщиков и план мятежа. Так вот среди заговорщиков – купец Карыгин, ну и, конечно, полно офицеров. Есть Володины однокашники.

– Карыгин – в заговоре?

– Не только он, там еще много народу оказалось из бывшего земства, из разных партий – эсеры, кадеты, меньшевики. Ты не представляешь, что тут творилось! В уездной газетке писали, что…

– Гляди-ка, что это там?

Возле чайной толпился народ, двери были распахнуты настежь. Девушки вернулись на площадь, подошли.

– Что тут? – спросила Маша у бабы с коромыслом, в котором плавали поверх воды два ровных деревянных кружка – чтобы вода не расплескалась.

– Дак чайную у Круглова отнимают.

– Кто отнимает?

– Дак ясно кто – большевики.

В распахнутые двери чайной было видно все, что там происходит. Отец Сони, Данила Фролович Круглов, стоял у прилавка своей чайной, сложив на груди тяжелые руки, и исподлобья угрюмо наблюдал за происходящим. Двое парней вытаскивали из подсобных помещений посуду, утварь, продукты.

Мужчина в кожаной куртке диктовал сидящей у стола девушке в красной косынке:

– Миски фаянсовые, двадцать штук. Бочонок вологодского масла, одна штука. Кружки пивные, глиняные, двадцать штук. Столы дубовые, пять штук. Лавки дубовые же, десять штук.

– Давай, давай, Ленька! Может, с моего добра-то богаче станешь, – не сдержался Данила Фролович.

Кожаный невозмутимо продолжал диктовать:

– Ложки деревянные, тридцать штук. Ложки алюминиевые, двадцать штук. Стаканы…

– Отольются тебе, Ленька, мои слезыньки. Помяни – отольются! – пообещал Круглов.

– А ты, дядя Данила, меня не стращай. У меня приказ сверху – добро у богачей реквизировать и отдать народу! Мы, дядя Данила, новый мир строить собираемся. Богатых там не будет. Все равны.

– Ну строй, строй, Ленька. Много ты понастроишь моими ложками. Я-то свое добро сызнова вот этим горбом наживу, а ты, голозад, богаче никого не сделаешь и сам не станешь, помяни мое слово!

– Это почему же? – усмехнулся Кожаный, оглядываясь на своих помощников. – Или я глупей тебя?

– Вкалывать ты не любишь, Ленька. Я же тебя как облупленного знаю. Ты прежде-то норовил в Питере на отхожем промысле в люди выбиться. Да не вышло. Теперь вот вернулся и думаешь за чужой счет разбогатеть?

– Вы, гражданин Круглов, эту демагогию-то бросьте. Не мешайте людям работать.

– Это кто здесь работает? – возмутился Круглов. – Вы не работаете, вы грабите средь бела дня!

– Так ведь вы, гражданин Круглов, сами-то на блюдечке не принесете.

– Ах, вам на блюдечке? Нате, возьмите, граждане-товарищи!

Данила Фролович дотянулся до полки, где картинно были расставлены чайные чашки с блюдцами, и одним движением смахнул все на пол. Гора посуды одним движением была превращена в груду осколков.

– Ах, какой, однако, вышел конфуз! – закривлялся Данила Фролович, входя в раж.

Парни схватились за наганы. Кожаный посерел лицом.

В эту минуту с улицы в чайную вбежала жена Круглова, тетка Варвара, а за ней следом два старших парня Кругловых, за ними – Соня и Кирька.

– Грабят нас, дети! Средь бела дня, подлые, добро расхищают! – заорал Круглов, увидев своих.

– Уймите батяню, не то порешу! – пригрозил Кожаный.

Двое старших вцепились отцу в руки, но тот легко отбросил сыновей к двери.

– Удавлю! – шипел он на ненавистного Леньку, не видя никого вокруг. – Своими руками сопляка удавлю!

– Данилушка, пойдем домой! – умоляла Варвара.

Но Круглов разошелся. Покориться теперь ему стало совсем трудно, и он отодвинул супругу:

– Уйди. Все уйдите. Пущай убивают.

Услышав последнее, подросток Кирька кинулся отцу в ноги, обнял, уткнулся в сапоги, завыл срывающимся неровным голосом. Данила Фролович как от сна очнулся. В сердцах махнув рукой, молча вышел из чайной, а за ним следом – все его семейство.

На крыльце Сонечку остановил Кожаный:

– Круглова! Плохо воспитываешь родителей. Сама активистка, в ячейке состоишь, грамотная. А отец у тебя… просто темный, несознательный элемент.

– Вы уж простите его, Леонид Матвеич. Он у нас вспыльчивый.

– Вспыльчивый! Если бы не твои синие глаза, Круглова, сидеть бы твоему батюшке сегодня в остроге. Ради тебя пожалел…

– Так уж сразу и в остроге!

– А там за саботаж и под расстрел подвести могут. Дано такое разрешение, между прочим.

– Слова-то у вас какие-то, – скривилась Сонечка. – Батюшка же не со зла. Да и отходчив он…

Кожаный глазами обшаривал Сонечку, намереваясь продолжить интересный разговор, но тут она заметила подружек. Забыв про собеседника, охнула, кинулась к ним. Радость долгожданной встречи заслонила неприятный эпизод. Объятия, слезы, снова объятия – и вот уже подружки-неразлучницы втроем шаг в шаг – к Валу, где любили гулять прежде.

Сказать хочется так много, а спросить еще больше. Ася лаконично отвечала на вопросы. Да, она вышла замуж за Вознесенского – кто бы подумал… Да, у нее ребенок… Но как теперь Соня? Откуда такое внимание властей?

– Я работаю в школе для взрослых. Учу грамоте. Можешь ты такое представить, Ася? У нас ячейка молодежи. Вот Машу никак не затащу. Все с Митькой своим над книжками вдвоем сидят, любезничают.

– Да ну тебя, – отмахнулась Маша. – Мы к урокам готовимся. Оба преподаем в начальной школе. Пособий не хватает, учебников тоже. Митя с ног сбился…

– А ты, Мари, рассказала Инночке, как он тебя замуж звал?

– Правда? – повернулась Ася. – И ты молчала?

Маша пожала плечами.

– Так знаешь, что она ему заявила? Нет, ты послушай, послушай! Мне, говорит, Митя, муж не нужен, зато нужен друг.

– Софи, ты набралась манер у своих неграмотных учениц, – оборвала Маша.

– С кем поведешься, – согласилась Соня. – И ведь парень из-за этой ее философии не смог принять сан! Теперь так вместе с ней в школе и работает! Чтобы ежедневно созерцать объект вожделения!

– Ах, отстань, пожалуйста. Ты просто завидуешь.

– Конечно, завидую. Если бы Володенька вернулся…

– Маша, он пишет что-нибудь? – встряла Ася.

– Сейчас на фронте такая же неразбериха, как везде. Что он напишет? Слава Богу, жив. Артем из своего госпиталя чаще пишет.

– Кстати, Инна, ты ведь работала в госпитале? – вспомнила Сонечка. – Кажется, я нашла тебе работу! Доктор в больнице искал помощницу.

Инна… Как давно ее так никто не называл! Вместе с этим гимназическим именем к ней вернулась вдруг радостная надежда – все еще будет! Все образуется. Вот вернется Алексей…

Впрочем, он будто бы и не торопится. Как долго еще продлится эта бесконечная война?

«Как был вояка, так и остался, – с обидой думала она. – Неужели же им не надоело драться? Вернется, а я – старуха! Лучшие годы уходят безвозвратно…»

Так думала она, шагая утром на свое новое место работы, в расположенную на берегу Обноры земскую больницу, фасадом глядящую на город.

Ася научилась спокойно, без острой боли вспоминать Льва. Она научилась думать о нем как о красивой, придуманной сказке. Это была прививка любовью. Теперь она переболела и абсолютно здорова. Но ей нужен смысл! Воплощение мечты – уютный дом с круглым столом, значительный муж, воспитанные дети. И возможно ли это все в том мире, который, надвигаясь, показывает не лучшую свою сторону? Дождаться Алексея, уехать с ним туда, где иная, лучшая жизнь!

Начальник Аси, уже пожилой земский доктор, прописывавший когда-то детям Сычевых горькие пилюли, был настроен по-своему оптимистично.

– Ничего, Асенька. Вот скоро наши подключат союзников, ударят с запада. Попомните мое слово – не долго варварам пировать.

– Вы полагаете, доктор, война будет продолжаться?

– А как же вы думали, матушка? Кто же большевиков-то выкурит? Наша армия основательно разбита, а та, что осталась, заражена бациллой большевизма. Нужны значительные силы, и за пару месяцев, уверен, с этим безобразием будет покончено.

Ася поспешила закруглить опасный разговор. Все еще свеж в памяти был инцидент в Буженинове, переросший в трагедию.

Стояла парна́я весна – в саду матушки Александры проклюнулись нарциссы. В Троицком овраге, по сухим краям его, уже желтели крапины мать-и-мачехи, а по вечерам затевали свои первые запевы соловьи.

Матушка Александра возилась в саду, рядом с ней топал маленький Юлик, разгребая лопаткой приготовленный для клумбы навоз.

Одинокий путник в серой шинели, с походным рюкзаком, шагающий по улице со стороны Даниловской дороги, привлек внимание женщины. Она вытерла руки, поставила ладонь козырьком к глазам. Прежде чем он свернул к калитке, выдохнула:

– Володя!

Ноги подвели – дошла до крыльца и прислонилась к перилам. Молча смотрела, как сын открывает калитку. Юлик бросил лопатку и настороженно наблюдал за незнакомцем. Зареветь? Не зареветь?

На крыльцо выскочила Маша, за ней – Иван. Владимир уже обнимал мать.

– В отпуск?

– Совсем.

– Как, ты шутишь?

– Потом. Все потом. А это чей карапуз? – Владимир подошел к Юлику. – Неужели Алешкин?

– Это мой. – Ася торопливо спустилась с крыльца. Увидев мать, карапуз позволил себе выразить недовольство и громко заревел.

И вот уже всей толпой в дом – и самовар, и постные щи, еще теплые, из печки, и драники с топленым маслом…

Рядом с отцом, по правую руку, – Владимир. Он изменился. Юношеская молодцеватая красота утратила плавность, огрубела, превратившись в суровую притягательность мужчины. Каждый жест, слово, поворот головы, еще более, чем прежде, выдавали в нем офицера.

– Как же теперь ты, Володя, без армии?

– Теперь совсем не та армия. Я царю на верность присягал и своих убивать не желаю. Найду себе дело, не пропаду.

– Вот и верно! – воскликнула Маша. – Женим тебя тут…

– Хорошо бы, – поддержала дочь матушка Александра. – Пора уж, Володенька.

– Может, вы мне уже и невесту присмотрели? – прищурился Владимир.

Дочь с матерью переглянулись.

– Понятно, – покачал головой гость. – Дайте осмотреться-то… Сто лет дома не был! По лесу соскучился, по речкам нашим…

Владимир и в самом деле вскоре нашел работу – его взяли преподавателем в городское училище для мальчиков. По утрам он в саду делал гимнастику, яростно отмахивая локтями, обливался из бочки, а после шел по тихим улицам города своей военно-строевой походкой в училище. Там с первых дней своего появления Владимир поразил всех неукротимой энергией, выдумкой и авторитетом, который довольно быстро завоевал среди учеников. Первым делом Владимира стал его поход в воинскую команду, где он попросил для училища бездействующие духовые инструменты. Ему не отказали, и в городском училище начались репетиции оркестра. Он сам учил мальчишек азам музыкальной грамоты, сам расписывал партитуру для каждого инструмента, и к концу мая, когда улицы достаточно подсохли, его оркестр впервые вышел на улицу и заиграл марш. Впереди всех шел парнишка с красным флагом, а рядом вышагивал Владимир.

Когда оркестр шествовал по улицам, люди выглядывали из окон, частенько бросали дела и пристраивались позади, чтобы почувствовать то единение, которого, вероятно, не хватало городу с упразднением крестных ходов.

Сонечка Круглова долго ждала хоть какого-то знака внимания от предмета своей любви, но Владимир ограничивался вежливым кивком, не искал встреч и, казалось, с головой погрузился в работу, сделав ее смыслом существования.

Поначалу Сонечку терзала обида. Разве же она заслужила подобное отношение? Разве она не думала лишь о нем все эти годы, не просила в своих молитвах вернуть его живым и невредимым? И вот он здесь, рядом, но делает вид, что она для него ничего не значит. Возможно ли, что он все забыл, тогда как она питалась воспоминаниями и жила только ими?

Однако, наобижавшись всласть, Соня пришла к заключению, что первый шаг придется делать самой. Нужно было только выбрать подходящий момент.

Был Первомай. Школа рабочей молодежи, в которой преподавала Сонечка, вышла на маевку. Ждали лектора. Играл духовой оркестр.

Ученицы Сонечки танцевать были не обучены – лузгали семечки, расположившись на травке, и разговаривали.

Владимир дирижировал оркестром, но, вероятно, и в этом непростом деле он успел подготовить ученика. Учитель доверил парню руководство оркестром, отошел, встал у березы, закурил. Оркестр, хоть и не слишком виртуозно, но зато старательно, исполнял «На сопках Маньчжурии».

Соня, с сильно колотящимся сердцем, подошла и встала рядом. Вознесенский по-военному четко кивнул, затушил сигарету и оборотился в сторону Сонечки.

– Вы совсем позабыли старых друзей, Володя, – стараясь казаться беспечной, проговорила девушка. – Неужели несколько лет, что отделяют нас от детства, так сильно изменили… ваши привязанности?

– Отнюдь. Просто теперь, Софи, вы перестали быть тем ребенком, которого я мог учить кататься на коньках.

– Значит, дело в этом?

Владимир неопределенно пожал плечами.

– Ваши ребята неплохо исполняют вальс. Сделайте одолжение, пригласите меня танцевать.

От нее не укрылось некоторое замешательство, мелькнувшее на его лице.

Что это? Досада от ее навязчивости? Смущение перед учениками? Так или иначе, но кивком он пригласил ее к танцу, она взяла его под руку. Они вышли на середину открытой площадки, она положила руку ему на плечо. Вот когда Сонечка Круглова благословила уроки танцев, которые преподавали в женской гимназии!

Молодая листва берез кружилась перед взором, все пять куполов собора весело и одновременно торжественно проплывали в вальсе вместе с ними. Сонечка не видела никого, кроме Вознесенского. Ее щеки пылали, глаза блестели восторгом счастья, а он серьезно и вопросительно смотрел в эти глаза.

Поскольку Соня была занята переживанием важной минуты, она не заметила, как на площадке Вала появились новые лица. Леонид Матвеевич по прозвищу Кожаный привел лектора. И лектор, и Кожаный не без интереса наблюдали за вальсирующей парой, причем на лице представителя власти легко читалось явное неодобрение. Оно усилилось, когда оркестранты, вместо того чтобы завершить произведение, продолжили его по второму кругу. Виной тому являлся вошедший во вкус дирижер.

Вознесенский и Сонечка кружились в вальсе, тогда как работницы праздно сидели на травке, а лектор был вынужден ожидать тишины.

Кожаный в раздражении подошел к мальчишкам, что-то сказал дирижеру, музыка смялась и иссякла.

Вальсирующие остановились. Вознесенский галантно предложил партнерше руку и проводил туда, где ее давно ожидали.

– Вы, товарищ Круглова, сюда танцевать пришли? – нарочно не замечая Вознесенского, поинтересовался Кожаный.

Владимир напрягся, собираясь ответить, но Сонечка опередила его:

– Какой вы, однако, скучный, Леонид Матвеич. Начинайте лекцию, мы уже заждались.

Лектор прокашлялся и приступил к изложению коварных замыслов Антанты.

– Вы так смотрите на меня, гражданин Вознесенский, будто собираетесь вызвать на дуэль, – усмехнулся Кожаный, снизу вверх поглядывая на Владимира. Его неимоверно раздражала способность последнего даже в поношенном френче выглядеть безупречно и молодцевато. Вот уж чего не умел Леонид Матвеевич, так это щегольски носить одежду. Кожаная тужурка не добавляла ему очарования, штаны пузырились на коленях, и сапоги, недавно реквизированные в одном поместье, успели натереть мозоль.

– Вы не слишком вежливы с дамой, – заметил Владимир, повернулся и направился к своим воспитанникам.

– Дамы закончились, господин Вознесенский! – прошипел ему в спину Кожаный. – Теперь есть товарищи женщины! И вам лучше с этим считаться.

Кожаный мог бы еще много чего сказать оппоненту, но тот дал негромкую команду воспитанникам, мальчики взяли инструменты, быстренько построились и дружно двинулись к выходу.

На торговой площади они заиграли бравый марш, и Леонид Матвеевич видел, как босоногие пацаны, бросив лапту, пристроились в конец колонны и маршируют, стараясь не отставать.

Сонечка ходила на занятия в свою школу мимо городского училища и частенько слышала, как репетирует оркестр. Возвращалась она довольно поздно и однажды, проходя мимо подъезда училища, заметила боковым зрением, как оттуда вышел Владимир. Она шла и улыбалась, зная наверняка, что он догонит ее. Так и вышло. Они продолжили путь вместе, и разговор сложился сам собой, легко, как это бывало прежде. Они говорили каждый о своих учениках, о достижениях и неудачах. Дойдя до Вала, не захотели расстаться и прошли дальше, к реке. Сели на берегу на траву.

– Как я мечтала: вот закончится война, и мы всей компанией снова поплывем в Бужениново, – сказала Сонечка.

– Я тоже часто об этом думал, – признался Владимир, и Сонечка воспряла духом.

– У нас в субботу в клубе благотворительный спектакль. Вы придете?

Вознесенский покачал головой:

– По выходным меня в городе не удержишь. Я ведь рыбак и охотник. К тому же на войне, в землянках, в тесноте и не всегда приятном обществе, возникало дикое желание одиночества. Больше всего мечтал вернуться и с удочками, одному, куда-нибудь подальше, в заводи, в наши с Алешкой места… Не могу без нашего леса. Омут у старой мельницы даже снился.

Нельзя сказать, чтобы Сонечка не была озадачена таким ответом. Она крутила его слова и так и этак и, вконец измучившись за следующий день, пошла к больнице, чтобы встретить Асю после работы.

– Может быть, я какая-то не такая? – едва сдерживая слезы, плакалась она. – Скажи, почему он так холоден со мной? Я думала, может, у него кто-то есть, но Маша говорит, он не получает писем. А здесь… здесь бы я узнала. Инна! Я так несчастна!

– Знаешь, Софи, я думаю, Владимир еще не освоился в новом качестве. Он присматривается, выжидает… Переменилась вся его жизнь, он, я думаю, страшно переживает свой уход из армии. Дай ему время.

– Время! Инна, милая, я столько ждала и снова – дай время?! Он красивый, он на виду… Найдется такая, которая окажется проворней меня, и тогда что? Я не переживу. Это любовь всей моей жизни.

– В таком случае, Софи, сама будь… проворней.

– Но как?

– Ну уж это ты сама подумай – как! – улыбнулась Ася. – Ну объяснись с ним…

В то время, когда у больницы происходил этот девичий животрепещущий разговор, в городском училище мальчиков проходила проверка.

В кабинете директора просматривал бумаги средних лет мужчина в пенсне. Перед ним сидел Владимир Вознесенский и молча ожидал. Он уже рассказал вкратце о своей деятельности в училище, после чего директор, извинившись, вышел, оставив молодого преподавателя с проверяющим наедине.

– Музыка, конечно, хорошо, Владимир Сергеевич, – не отрываясь от бумаг, произнес чиновник. – Однако вы делаете упор на военные марши, тогда как политика молодого государства – конец позорной войне.

– Марши – самый удобный материал для оркестра, – без запинки ответил Вознесенский. – К тому же у нас в репертуаре имеются и вальсы… Но ведь это только начало!

– Правда ли, Владимир Сергеевич, что вы ввели в классах строевую подготовку?

– Да, правда. Это дисциплинирует.

– Но ведь вы не солдат воспитываете…

– Отчего же? Мальчики – будущие солдаты.

– К тому же вам так привычней. Не так ли? – усмехнулся чиновник. – Легче управлять взводом, чем классом. Ведь они вас так слушаются…

На последнее замечание Владимир промолчал.

Чиновник прошелся, постоял у окна, покачался на носках.

– Эдак вы у нас тут дух царской гвардии посеете, милейший. Погоны введете с позолотой, дескать, красиво, аксельбанты навесите… Дисциплина дисциплиной, но ведь меру нужно какую-то знать…

– Я лишь хочу научить детей тому, что умею сам. Не вижу ничего плохого.

– Вот и учите их математике, физике, что вы у них еще преподаете? Но вводить казарменную муштру… Это, знаете ли… для вас опасно.

Последнюю фразу чиновник сказал тише обычного, но именно она была ключевой. Владимир это понял. Когда после разговора он вышел на крыльцо и увидел на углу Кожаного, эта фраза догнала его, эхом отозвалась. Вознесенский разозлился.

– Я одного не понимаю, папа, – горячо вопрошал он вечером в кабинете отца. – Что они хотят сделать из молодежи? Аксельбанты – плохо, а кожанка с мятыми штанами – хорошо? Стрелки на брюках, как я от своих требую, – это царская гвардия, а грязный воротник – это что? Светлое будущее?

– Ты, Володька, не должен злиться на них… Они не ведают, что творят.

– Ты ошибаешься, папа! Они ведают, что творят. Они у нас победу отняли! Солдат натравили на офицеров! Такого никогда не было, чтобы солдат посмел с офицера погоны сорвать! А ведь срывали, папа, и до убийств доходило! А ведь они со мною хлеб в окопах делили, мы вместе под пули шли! И сколько среди них героев было! Разложили армию, унизили. Так нет, этого мало! Давайте и на гражданке мы офицера достанем, добьем…

Владимир метался по кабинету отца, терзаясь душевной болью. Со стен на него скорбно взирали лики святых.

– Что я тебе могу сказать, сынок? Армии тяжело, но и церкви тяжело. Людям вокруг тоже нелегко. Настало время испытаний, и надо их выдержать. Перенести. Человек для испытания на землю пришел, Володька, а не для игр в солдатики. Испытай самого себя, выдержал – молодец, а не выдержал – зря, выходит, Бог на тебя надеялся, в этот мир прислал. Вот так.

Владимир молчал, чувствуя, как всегда это бывало в разговоре с отцом, как злость и раздражение потихоньку оставляют душу, уступая место чему-то такому, что схватывает горло и трудно становится говорить.

Отец сидел за своим столом, обложившись бумагами. Перед ним стояла тяжелая чернильница из яшмы – подарок Георгия – и горкой лежали перья.

– Над чем ты сейчас работаешь, папа? – немного успокоившись, спросил Владимир. Сколько он помнил отца, тот всегда что-то писал – статьи в «Епархиальные ведомости», наблюдения из жизни прихода, доклад для гимназии или слово для проповеди. Отец всегда занимался просветительской деятельностью, хотя это не приносило ему никакого дохода. Так он понимал свое служение.

– Задумал я, Володька, начать историю храмов и монастырей Любимского края. Вот уже описал городские, все пять. После двинусь прямо по реке Обноре, и вот как она течет, так и святые уголки все по порядку опишу. Позже за жития местных святых примусь.

– Иордан Любимского края… – глядя куда-то поверх отцовых бумаг, задумчиво произнес сын.

– Что?

– Я, пап, завтра на рыбалку пойду. С ночевкой.

– Вот это дело, сходи, сынок, развейся. У нас и лодки ваши в порядке, Иван следил за ними.

На другой день, ближе к вечеру, сложив в старую лодку свои пожитки, Владимир отправился вверх по Обноре. Едва по правую руку проплыло Останково с его дубом и кедром – двумя маяками и старыми друзьями, начались волнующие узнавания – одно за другим. Это были те самые волшебные приветы из беззаботной юности, которые всегда бережно хранит для нас родная сторона.

«Сейчас будет сосна-шапочка», – предвкушал Владимир. И вот она, сосна – громадная, одинокая, с огромной кроной-шапкой. Ствол голый, без сучьев. Немного выше по течению – четырехугольная площадка среди молодых сосен, поляна для ближних пикников. Любимое место дяди Георгия. Мгновенно в памяти всплывает картинка – разноцветные фонарики по периметру площадки, в середине – костер. Переборы гитары – это тетушка начинает романс. Кузины подхватывают…

Где-то они теперь? Удалось ли выехать за границу?

Река широкая, гораздо шире Учи. Приятно шуршит разогнанная лодка, прихватывая тростники и разгоняя сидящих на них стрекоз. Где-то воркует горлинка. Вот сейчас покажется елка-перо, как прозвала это дерево сестренка. Ель, обгоревшая с одной стороны.

И вот уже Анциферовский омут. В середине реки остров на остатках мельничной плотины. Напротив острова высокий мыс, вдающийся в реку, на нем площадка, с трех сторон окруженная лесом. Алешка утверждал, что там, на глубине омута, лежит огромный тяжелый сом, а может, и не один. Это была их основная стоянка, и Владимир решил остановиться сегодня именно здесь. Он привязал лодку, размял ноги.

Прошелся в ту сторону, где был когда-то у них с братом устроен шалаш. Надо же – сохранился! Владимир заглянул в шалаш – хвоя, шишки. А крыша из еловых лап целая, только подновить. Шишки выбросил, постелил на хвою свою шинель. Поставил жерлицы на ночь, набрал веток для костра, установил вилашки для чайника, достал из рюкзака картошку. Неторопливо сделав основные задуманные дела, Владимир сел на взгорке. Горел костер. Вечер таял, забирая у дня последние краски. Где-то недалеко всплеснулась крупная рыбина. Как волшебно это время суток! Замолкают дневные птицы, укладываются спать. Зато ночные уже изредка дают о себе знать. Вот начал бурчать козодой.

Сколько раз на фронте он мечтал об этой минуте! Он пришел на свидание с рекой, и она, казалось, осознает это и радуется встрече вместе с ним.

Не хотелось думать ни о чем – ни о прошлом, ни о будущем. Минуты, подаренные настоящим, оказались прозрачными как слеза и потрясали своей внезапной откровенностью.

Чай кипел, и картошка пеклась в тлеющих углях костра, когда со стороны противоположного берега стали доноситься какие-то звуки. Похоже, одинокая лошадь рысцой двигается вдоль реки. Неясные звуки приближались, и через полминуты он уже был уверен, что на берегу сейчас появится всадник. Он тихо выругался, с раздражением думая о суетности и людском любопытстве, поднялся и тотчас увидел того, кто так торопился нарушить его уединение. Это была всадница. Ее светлая лошадь и светлое же платье отчетливо проступали на фоне темно-синего, почти черного неба в россыпи мелких звезд.

– Ну, что же вы стоите? Помогите перебраться к вам, иначе мне придется плыть.

– Здесь глубоко, плыть не стоит, – откликнулся Владимир, плохо скрывая раздражение в голосе.

Он отвязал лодку, направился к пологому берегу, на котором нетерпеливо перебирала копытами Сонечкина лошадь.

– Оказывается, Софи, вы большая любительница приключений, – буркнул он, подавая ей руку и дожидаясь, пока нежданная гостья усядется.

Она промолчала. Когда причалили, она подошла к костру. Владимир понял, что девушка замерзла, что поступок, на который она отважилась ради того, чтобы остаться с ним наедине, дался ей непросто. И что сейчас она волнуется и его невольная грубость и неприветливость причиняют ей боль. Все эти мысли и ощущения мгновенно пронеслись в его голове, он подошел и сказал:

– Вы как раз поспели к ужину, Софи. Хотите печеной картошки?

– Хочу! – воскликнула она с благодарностью, улыбнулась, вздохнула и стала прежней Сонечкой, которую он знал всегда.

А ей и в самом деле непросто было решиться на такое! Сразу после работы она, озираясь, стараясь остаться незамеченной, пробежала на берег Учи. Спустилась к мосткам и пробралась в заброшенную купальню Карыгиных, чтобы убедиться, что Владимир действительно отправляется на рыбалку. Тропинка к купальне сплошь заросла крапивой, Сонечка обожгла ноги, а войдя в купальню, тотчас обмочила подол и едва не свалилась с мостка, потому что одна из досок подломилась прямо у нее под ногой. Выглядывая в небольшое оконце, неудобно устроенное на самом верху, Соня проторчала битый час безрезультатно. Мальчишки удили рыбу в кустах, на том берегу заучские шумно купались, а она, учительница из школы рабочей молодежи, пряталась в своей засаде и ждала! А если бы кому пришло в голову заглянуть в купальню? Впрочем, все ее мучения были сторицей вознаграждены, когда раздался стук весел о дно лодки. Собралась выглянуть и тут же заметила… что она в купальне не одна! В глубине темной воды среди колышущейся травы замерла длинная крупная щука. Глаз ее – круглый, блестящий – косил в сторону Сонечки и выражал полное презрение. Сонечка готова была поклясться, что щука все поняла о ней, знает, зачем она здесь, и втайне смеется над влюбленной барышней. Сонечка вспыхнула, топнула ногой, рыбина неторопливо вильнула и скрылась за бревнами. Когда девушка наконец выглянула из своего укрытия, лодка «Волна» уже отчалила. Сонечка увидела спину своего возлюбленного, плечи, легко управляющие веслами… Она тотчас решила, как поступит дальше.

…Они сидели на бревнышках, чистили обжигающую картошку, и Владимир с удивлением осознавал, что вторжение Сонечки уже не вызывает в нем прежнего раздражения. Сбоку ему было видно, как вздрагивают ее ресницы и смешно вытягиваются губы над горячим чаем. Его всегда прежде немного смешила ее детская влюбленность, он, как мог, подыгрывал ей, бывая в Любиме. Понимал, как важно не обидеть, не спугнуть первую любовь. Сам пережил что-то подобное, тайком вздыхая по своей молодой тетушке, жене дяди Георгия. Когда случайно тайна раскрылась и отец стал подтрунивать над ним, он по-настоящему страдал и всерьез обижался. Когда это было? С ним ли это было?

А Соня выросла и стала совсем даже ничего. И кажется, по-прежнему влюблена. Когда он это обнаружил, то перестал подыгрывать. Пусть девушка оглядится и выберет кого-то для себя, игры кончились.

Но Соня, похоже, думает иначе. А она хорошенькая…

«Женюсь, – подумал Владимир. – Женюсь, поселюсь рядом с родителями, буду ходить на охоту, сын вырастет, стану его за собой таскать. Все будет хорошо». Наверное, так и должно было быть.

– Хотите порыбачить? – неожиданно для самого себя предложил Вознесенский, на что Сонечка живо откликнулась:

– Хочу!

Они забрались в лодку, отплыли немного от острова. Владимир забросил леску и отдал удилище Сонечке.

– Вы, наверное… плохо думаете обо мне? – спросила Сонечка вдруг.

– Почему я должен думать о вас плохо?

– Вы сами знаете. Вы меня не звали, а я пришла. Я просто… Я не могу больше ждать, понимаете? Я так долго ждала, когда война кончится и начнется прежняя жизнь, и вы приедете…

– Смотрите, у вас клюет.

Сонечка не увидела, а почувствовала – удилище едва не выскользнуло у нее из рук. Сильная рыбина тянула леску на себя, Сонечка пыталась тянуть на себя.

– Погодите, я помогу вам.

– Нет, я сама!

Вознесенский все же шагнул к ней, надеясь успеть поправить ситуацию, но Сонечка не выдержала неравной борьбы с рыбиной, покачнулась, изо всех сил стараясь удержать в руках удилище, и… плюхнулась в воду.

Пришлось снова разводить костер. Вознесенский набросал побольше веток, пока она, стуча зубами, пыталась обсушиться.

– Так не пойдет. Раздевайтесь, мы развесим ваше платье на ветках. А вы завернитесь в шинель.

Он ушел в лес за ветками, чуть ли не на ощупь набрал сушняка. Он не торопился. И все же, когда собрался возвращаться, отчетливо увидел ее силуэт на фоне ярко горящего костра. Она была без одежды и выжимала свое платье. На ее бедрах плясали блики огня. Он не мог оторвать глаз от этого зрелища. Соня была стройной, но крепкой. В ней не было искусственной хрупкости его кузин, для которых хотелось читать стихи и писать в альбомы комплименты. В ней присутствовало что-то крестьянское, и это волновало. Она отжала платье и теперь развешивала его, наклоняясь над кустами. Вознесенский стоял с охапкой сушняка и смотрел на эти ее действия, чувствуя, как в паху пульсирует кровь. Она побежала за шинелью, но, вероятно, наступила на сучок или сосновую иголку. Запрыгала на одной ноге, наклонилась, убирая колючку. Где-то над самой головой Владимира заухал филин. Сонечка оглянулась, прыгнула к шинели, в одно движение зарылась в нее, как в нору.

Когда Вознесенский вернулся к костру, она смирнехонько сидела на бревнышке. Из-под полы шинели выглядывали розовые пальцы ноги.

Он сложил поодаль сушняк и остался стоять у кустов, по ту сторону костра, глядя на эти розовые пальцы.

Сонечка чувствовала себя виноватой. Все у нее не так получается! Ну почему она не может с изяществом, как другие? Он никогда не полюбит ее! Он никогда не будет смотреть на нее с обожанием, как Митька смотрит на Манечку.

Костер полыхнул, выбросив стаю искр, Сонечка вскочила – уголек обжег ей пальцы. Она запрыгала по траве. Вознесенский моментально оказался у ее ног, взял ступню, сорвал подорожник и обернул листком обожженный палец. Он держал Сонечкину ступню в своих руках. Прямо перед его носом оказалась ее круглая коленка. Над коленкой сходились полы шинели, придерживаемые ее дрожащими пальцами. Вознесенский поцеловал коленку. Сонечка вздрогнула и инстинктивно сильнее сжала пальцы, придерживающие шинель. Но лишь на миг. Ее пальцы разжались, выпустив грубую ткань. Вознесенский ладонями гладил икры и целовал ее коленки. Сонечка дрожала, но не сделала ни одного движения. Она все еще придерживала шинель у самого ворота. Его руки поехали выше. Кожа под ними горела. Он трогал ее всю и целовал. Сонечка, очень отдаленно и приблизительно просвещенная, как это бывает между мужчиной и женщиной, с удивлением и возрастающим потрясением принимала чувственные ощущения, которые дарил ей Вознесенский. Когда он поцеловал ее в темный треугольник, она отпустила шинель, та упала к ногам, а Сонечка опустилась в траву рядом с ним. Они оказались лицом к лицу. Она обняла его. Мышцы спины под ее пальцами упруго подрагивали. Она поняла, что он едва сдерживается. В несколько следующих минут она в полной мере успела почувствовать его силу, неистовость и нежность – все, к чему, как оказалось, стремилось ее тело. Он уснул, а Сонечка смотрела на него, спящего, и любила. Она любила его влажные от пота волосы на лбу, его губы, такие красивые – нижняя губа полнее верхней. Считается, что такие губы предназначены природой для девушек, а та взяла да и одарила всех мальчиков Вознесенских… Она любила его руки с длинными аристократическими пальцами, его прямой узкий нос. Она любила так, что хотелось плакать. Костер догорал. Она высвободила руку, поднялась, подбросила веток.

Вознесенский открыл глаза:

– Иди сюда.

Она послушно легла рядом.

Он гладил ее волосы, закручивал на палец кончик косы.

– Завтра я приду к твоему отцу свататься. Будь готова.

Сонечка счастливо вздохнула и поцеловала его в шею.

– Мы будем жить долго и счастливо, и у нас будет много детей, – продолжал он немного насмешливо, как бы нарочно говоря именно то, что она хотела услышать.

Сонечка целовала его подбородок. Она гладила его руки, трогала пальцы, рисовала кончиком косы узоры у него на груди, пока он не положил конец ее нежностям, крепко обхватив руками и прижав к себе. Все повторилось вновь.

На рассвете Вознесенский проводил девушку на берег, где мирно паслась привязанная к березе лошадь. Соня возвращалась к себе в Останково в совершенно новом состоянии обостренного восприятия. Она смотрела вокруг, и все, что видела, мгновенной печатью откладывалось в ее сердце. Обгорелая ель-перо, сосна-шапка, поляна для пикников… Все это он, о нем, с ним… Все это принадлежит им двоим, потому что с самого детства существовало в их жизни, объединяло их, было общим.

– Слышишь, Ласка, он – мой… Мы поженимся, – шептала она, наклоняясь к голове лошади. – Совсем скоро.

Сонечка ехала полями, делая крюк, и к своему дому приблизилась с задов, намереваясь потихоньку поставить Ласку в стойло и через кухню пробраться к себе. Но едва она вышла из конюшни, сохраняя на лице блаженную улыбку, дверь дома распахнулась и на крыльце появился Данила Фролович – в жилетке и сапогах, будто давно был на ногах или же не ложился вовсе.

– Где была?! – грозно спросил он, уперев кулаки в упругие бока.

Сонечка продолжала смотреть на отца с улыбкой, которая пожившему человеку могла сказать многое, если не все.

– Говори, где была! С кем?! – Ноздри Данилы Фроловича вздрагивали, крупное лицо наливалось краской.

Сонечка смотрела на отца и медленно, очень медленно возвращалась в реальность. В эту ночь она потеряла голову от любви и забыла, что она послушная дочь, что гулять без спросу по ночам недопустимо, что отец бывает грозен в приступах ярости. Впервые она обо всем забыла, а вспомнив, не испугалась, а разозлилась. В нее потихоньку, исподволь, толчками, вливалась бешеная ярость отца, их кругловское упрямство, и у нее тоже стали вздрагивать ноздри.

На крыльцо выскочила босая мать, стала делать знаки за спиной отца.

Соня нарочно на нее не смотрела. Она не маленькая. Думают, вечно будут ей указывать? Достаточно того, что с позором сняли ее с поезда, когда она, объятая благородным порывом, пробиралась на фронт! Тогда она покорилась, сдалась. Но теперь – ни за что!

– Уйди, Варвара! – заорал отец на жену. – Пусть ответит, с кем шлялась всю ночь! Хорошую ты дочку вырастила! Стыд потеряла! Родителей позорит!

– Ну, Соня, скажи отцу-то, чего молчишь?..

– Не скажу! – заявила Соня, слушая, как упрямая уверенность затмевает в ней все остальные чувства.

– Отцу перечить? – Данила Фролович схватил висевшие на перилах крыльца вожжи. – С Ленькой Кожаным милуешься? Который отца родного гноит? Убью!

Вожжи просвистели в воздухе, Соня зажмурилась. Удар прошелся по руке и груди. Почувствовав обжигающую волну боли, девушка метнулась к воротам, распахнула их.

– Довольно с меня! – клокоча обидой, бросила она в искаженное гневом лицо отца. – Ухожу от вас совсем! Не маленькая!

– Сонька, вернись! – истошно выкрикнула мать, пытаясь догнать дочь.

Но Данила Фролович остановил жену:

– Пускай скачет к своим голодранцам! Поголодует – прибежит! Ничего, ей Ленька-сатрап наше добро презентует! Не пропадет!

Давясь обидой, Сонечка бежала по избитой дороге к наплавному мосту. Перебежав длинный, чуть подрагивающий от шагов мост, она остановилась, чтобы перевести дух. Коса растрепалась, кое-где в прядях запуталась сухая трава. Подол юбки был сильно помят. Невеста… Сонечка невесело усмехнулась.

Было еще очень рано. Город только-только просыпался. В Останково и в Заучье кричали первые петухи, кое-где в Нижнем посаде выгоняли коров. Не может же она в такое время в таком виде заявиться к Вознесенским?! Нет, это исключено. Она пойдет в школу, где ночами дежурит знакомая сторожиха и где можно хотя бы привести себя в порядок.

Приняв такое решение, Сонечка в ту минуту почти успокоилась. Только какой-то внутренний тревожный мотив тоненько звал ее в другую сторону, на Троицкую улицу. Что-то, что пыталась она притушить здравыми доводами рассудка, толкало ее туда, где сквозь зелень тополей проступал силуэт Троицкой колокольни. Потом, позже, Сонечка тысячу раз задаст себе неумолимый в своей жесткости вопрос: почему тогда, летним утром 1918 года, она не послушала сердца, а вняла холодным доводам рассудка?

И, не найдя оправдания, так и не сможет себя простить.

Тем временем Владимир, привязав лодку и захватив снасти, возвращался домой. Калитка в палисаднике была не заперта, значит, кто-то проснулся. Может быть, матушка успела гречневых блинов испечь…

Он влетел на крыльцо, сложил снасти в сенях. Распахнул дверь и остановился на пороге. В большой прихожей на лавке сидели двое в военной форме старого образца, но без знаков отличий – по-новому. По их суровым неприязненным лицам он понял сразу, зачем пришли.

Сонечка о случившемся узнала от Аси. Они столкнулись у больницы, Ася молча схватила Соню за рукав и увела на берег.

– Владимира арестовали.

Сонечка смотрела на подругу, плохо вникая в смысл. Что значит – арестовали? Кто арестовал? Этого никак не может быть, ведь сегодня… До нее наконец докатился смысл сказанного Асей.

– Кто?! Когда?!

– Ночью пришли двое. Сказали, что из военной комендатуры… Все обыскивали, даже Юлиана из кроватки велели поднять… Ничего не нашли, кроме наградного пистолета. Ты знаешь, Соня, я думаю, его отпустят. Или же призовут снова. У них там, наверное, военных специалистов не хватает…

Утешая потрясенную Сонечку, Ася и сама верила в то, что говорит. Она не могла знать, что именно сейчас, в эту самую минуту, конвойный солдат закрыл дверь камеры за ее мужем – Алексея Вознесенского арестовали прямо в полку, предъявив обвинение в немецком шпионаже. И что теперь жизнь обоих братьев висит на волоске.

Когда Августина шла на работу, Алексея вели на допрос по гулкому коридору.

В кабинете, куда его привели, сидел уставший от бессонных ночей военный. Из бывших – определил Алексей и с некоторым облегчением подумал: свой. Они смотрели друг на друга, и, как Алексею казалось, они оба понимают, но вынуждены делать вид, что не понимают друг друга. Происходит то самое, что отец называет «игра в солдатики».

– Расскажите, Вознесенский, как попали в плен.

Сотый раз, наверное, за последний год Алексей рассказывал свою историю. Как попадают в плен? Был ранен. Пришел в себя уже в плену.

Рассказал, как держали, как обращались. Он говорил бесстрастно, потому что тысячу раз рассказывал это в различных инстанциях после возвращения из госпиталя.

– Как удалось бежать?

Вот. Это тот самый пункт, который вызывает подозрения. Как бежал, как выжил, как к своим пробирался. Да жить хотелось, вот и выжил. Домой хотелось, вот и бежал. Ему теперь самому кажутся нереальными и его побег, и госпиталь, и Ася… Было ли это?

– Это ваш рапорт?

Следователь неожиданно достал из папки листок. Алексей сразу узнал свой мелкий почерк. Сам листок был несколько потрепан.

– Мой.

– Значит, решили уволиться из армии, гражданин Вознесенский, в самый критический для нее момент?

– За Родину умереть готов, но в своих стрелять не намерен.

– Чистеньким, значит, хотите остаться, поручик?

Вознесенский молчал. Вот, значит, в чем дело? Не напиши он рапорт о намерении уйти в отставку, никто не вспомнил бы этот злополучный плен! Новой армии нужны военные специалисты.

Следователь поднялся, прошелся по кабинету, остановился у окна, забранного крупной решеткой.

– Вы, кажется, женаты?

– Так точно.

– И ребенок у вас, не так ли?

– И ребенок.

– Вы молоды, Вознесенский. В этой круговерти у каждого из нас имеется шанс выжить. Пусть крошечный, но имеется. Вы согласны со мной?

– Шанс есть всегда.

– Но только не тогда, когда ты приговорен к расстрелу.

Алексея окатило холодной волной. Вот оно!

– Так вот, Вознесенский, как старший по возрасту… заметьте – не по званию, хотя я старше вас и по званию, а по возрасту, советую вам немедленно написать иной рапорт на имя командующего. Надеюсь, вы меня поняли.

Он понял. Он думал. Провел бессонную ночь. А утром на столе следователя лежал новый рапорт Вознесенского. Взяв в руки бумагу, следователь прежде всего отыскал в тексте разборчиво начертанные слова «направить на фронт», чтобы «смыть кровью подозрения». И только после этого перечитал весь рапорт от начала до конца.

Тем временем старшего Вознесенского, Владимира, привезли на станцию Пречистое, где, ничего не объясняя, закрыли в арестантской камере местной управы. В тесной грязной комнате с заплеванным полом находилось несколько мужиков-крестьян и сухонький попик с деревянными четками в руках. Мужики посторонились, Вознесенский сел на лавку рядом с попом.

– Из офицеров, – сразу определил мужичок с шустрыми глазами, сворачивающий козью ножку.

– За что вас? – спросил Владимир у попа, почувствовав некоторое облегчение, что не один в этой неожиданной неприятности.

– Некоторые расхождения имею с властями в вопросах культа, – скромно отозвался попик, забирая в пальцы очередной кругляш четок.

– Попов они не любят, – встрял все тот же шустрый мужичок. – Но и офицериков тоже… Больно умные.

– А вас в таком случае за что забрали? – обратился Владимир к мужику.

– А он тоже шибко умный! – хихикнул парень в лаптях, лузгающий семечки. Шелуху он плевал прямо на пол.

– За что! Ясно – за что! Зерно не хотел отдавать. Кто же свое отдаст? Своим-то детям голодать теперича? И они вот тоже за зерно.

– Я не за зерно, я ни за что ни про что, – возразил мужичок, свернувшийся калачиком на лавке. – Съездил в город, продуктов купил – крупы, сахару, мыла, свечей. У меня и бумага была, разрешение от сельсовета. Я все по-честному. Еду себе. А они, разбойники, меня на дороге остановили, отобрали все подчистую. Самого кулаком обозвали – и в каталажку! А у меня дома семеро малых и баба на сносях! – Мужичонка жалкий, нервный, видимо, рассказывал свою историю уже раз десять, его перебили, не дали договорить. Тот, что сидел за зерно, обратился к Владимиру:

– А твое дело плохо, служивый…

– Это почему же мое хуже, чем ваше?

Ответить мужичок не успел, дверь грубо лязгнула, показался солдат в линялой гимнастерке и объявил:

– Митюхин, Санько и Потапов – на выход! Руки за голову!

Мужики вышли. В камере остались Вознесенский и священник.

– Разве вы вчерашних газет не читали? – спросил поп, теребя четки.

– Не читал. А что случилось?

– В Ярославле эсеры подняли мятеж. Нынешняя власть опасается поддержки мятежа бывшими офицерами. Да и союзники-чехи спешат на подмогу мятежникам.

– Вот как… Но я из армии уволился.

– Уволились не уволились, а в душе-то вы офицер. Они вас в покое не оставят.

– Вот черт!

– Вам не черта, батенька мой, надо поминать теперь, а только лишь Господа Бога нашего.

– Простите, батюшка.

– Бог простит.

Со стороны площади перед зданием, где находился сейчас Владимир, слышались шум, голоса. Владимир влез на лавку и сквозь зарешеченное окошко увидел, что на площади идет построение одетых в штатское, но вооруженных людей.

«Собирают отряды для подавления мятежа, – понял он. – Дело плохо. В такой критической ситуации с арестованным возиться не станут. Тюрем у новой власти нет, содержать арестованных не на что. Неужели – расстрел?»

Все эти мысли неслись в голове у Вознесенского вихрем. Время шло – на допрос не вызывали. К вечеру на площадь прибыла крытая машина, добровольцы забрались в кузов. Машина с шумом уехала – площадь опустела. Стремительно стало темнеть.

Когда раздались тяжелые шаги в коридоре и дверь, лязгнув, открылась, Владимир и поп разом поднялись и оборотились в сторону тусклого света, сочившегося из коридора.

– Поп, на выход!

Батюшка кивнул Владимиру и, шепнув: «Господь с тобою!» – вышел.

Владимир слышал, как в конце коридора кто-то сказал:

– Еще раз намекнешь в проповеди про власть антихриста, пеняй на себя!

– Вознесенский! Руки за спину!

Руки за спиной крепко стянули, вывели на пустой темный двор.

– Куда меня? – спросил Вознесенский, видя, кроме своего тюремщика, еще и бородатого солдата с винтовкой.

– Куда, куда! На кудыкину гору… – отозвался тюремщик и отошел к солдату. Закурил.

В эту минуту Владимир вдруг ясно почувствовал, что и самому тюремщику не по душе эта ситуация, и солдату бородатому, который по годам наверняка был ровесником Владимира, все это как-то не с руки. И горе матери, и боль отца, и отчаяние Сонечки Кругловой – все это он охватил разом, чувствуя за всех и понимая, что, при всей нелепости ситуации, никто ничего не может изменить и ему сейчас никто не в силах помочь, разве что ангел-хранитель.

– Этого куда? – спросил солдат. Спросил негромко, но Владимир услышал.

– Отведи в лесок и… в расход.

Эта короткая фраза ничего не добавила к силе того, что он чувствовал сейчас, лишь что-то оборвала. Словно с нее начиналось уже нечто другое, более важное.

Сейчас его поведут, и дуло винтовки будет смотреть в спину… А потом для него настанет что-то другое, а здесь все останется как было, только уже без него.

– Пошли, – буркнул солдат, и они направились мимо слепых темных домов, мимо черных силуэтов рябин и черемух в палисадниках. И Владимиру приходили такие странные мысли, что вот – и станция называется Пречистое, и последний день он провел не с кем-нибудь, а с деревенским батюшкой, и что жизнь, испытывая, напоминает ему, что он не один сейчас. Неужели – все? И это – прощание? Только бы в последний момент не сломаться, не заплакать, не попросить… Этого Владимир боялся больше всего. Поэтому он не заговаривал с солдатом, не просил закурить. А впереди темнел лес. Как знакомы эти места. Сейчас прямо лесом, лесом, и дальше – Любим…

Когда кончились дома и конвоир с арестованным вышли на открытое место перед тем, где начаться лесу, вдруг подумалось: а если побежать? Прыгнуть в сторону, потом бежать, петляя… Но руки связаны – шансов мало… Мысль, допущенная в голову, бешено застучала в висках, и одновременно остро, всем существом Вознесенский понял, как хочет жить. Запахи близкого смешанного леса, травы, реки властно и неумолимо врезались в сознание, будоражили и звали. Еще только вчера ночью он обладал прекрасной девушкой, которая любила его, а сегодня его тело будет лежать среди кустов, никчемное, брошенное на растерзание волкам и воронам.

– Стой! – вдруг остановил его солдат.

Владимир понял, что момент упущен.

– Ты из каких Вознесенских? Не любимский ли?

– Батюшки отца Сергия старший сын. А ты… земляк? – Маленькая надежда светлячком блеснула в темноте.

– Да вроде… Володька, что ли? Звонарь троицкий?

У Владимира горло перекрыло. Он не смог ответить, только кивнул.

– Я пацаном к тебе звонить бегал на Пасху, – разулыбался вдруг солдат. – Батюшка твой всем трезвонить позволял в праздник, не то что в соборе… Повернись-ко.

Солдат разрезал штыком веревки.

– А на Пасху-то перед храмом бочки горели… красота! Нигде так нет, как у нас в Любиме! – радостно продолжал бородатый.

Владимир молчал, все еще не веря в чудо.

– Ты, земляк, слышь, лесом иди. Леса-то здешние знавал?

– Охотник.

– Я стрельну пару раз, не бойсь. Ежели охотник – не заблудишься. На-ко.

И конвоир сунул в ладонь Владимиру кисет с махоркой и спички.

– Чей ты? – спросил Владимир уже с опушки. – За чье здоровье свечки ставить?

– Егор я, исправника Богдана Аполлоныча Сычева бывший конюх! – ответил солдат.