Прочитайте онлайн Русский полицейский рассказ (сборник) | ОвсянниковИз прошлого:Догадались

Читать книгу Русский полицейский рассказ (сборник)
3516+4010
  • Автор:

Овсянников

Из прошлого:

Догадались

В декабре 1878 года, собираясь безусым юношею поступить на полицейскую службу, поехал я к своему старому знакомому Семену Ивановичу Хорошанину, становому приставу одной из белорусских губерний. Хотелось мне поближе присмотреться к службе, к приемам отправления полицейских обязанностей, к розыскам и, кстати, провести в деревне рождественские праздники.

Семен Иванович радушно встретил меня и охотно обещал познакомить со всеми подробностями службы. В первый же вечер, за чаем, рассказал он мне свою служебную заботу: около месяца тому назад в его стане, в лесу около проезжей дороги, найден задушенным зажиточный крестьянин, кулак и мироед ближайшего села Илья Горбачик. Покойный ночью возвращался домой с 400 рублями наличных; ограбление этих денег и послужило поводом к убийству. Подозрение в совершении этого преступления пало на соседа Горбачика пропойцу Ивана Лещука, который вот уже три недели содержится под караулом, но, невзирая на многие побочные улики, упорно отрицает свою вину. Уж как ни старается Семен Иванович добиться сознания: и строгостью, и кротостью, и увещеванием чрез батюшку, – ничто не берет. Уперся Лещук на своем: знать не знаю, ведать не ведаю, и дальше ни с места. Вот дело и застряло на шее Хорошанина. А тут еще начальство, и свое, и судебное, насело: вынь да положь, подавай виновного! А как ты его подашь, если он не сознается, а прямых улик нет?

Наступил первый день Рождества. Возвратился Семен Иванович из церкви и в ожидании пирога засел в канцелярии со своим письмоводителем за разборку почты. Отворилась робко дверь, тихо и молча вошли двое «стойковых» и приведенный ими арестант. Подали письмоводителю разносную; в ней два пакета.

– Вы скольких же арестантов пригнали? – обратился письмоводитель к стойковым.

– Одного только, панночку.

– А где же другой? Ведь должно быть двое арестантов?

– Другой побег, панночку.

– Как «побег»?! – закричал, вскакивая с места, Семен Иванович. – Так вы такие-сякие, будете мне арестантов выпускать? А я за вас отвечать буду! Так вот же вам! Будете помнить!

Началась внушительная и отвратительная расправа со стойковыми, покорно перенесшими это жестокое наказание начальства и так же покорно отправившимися по его приказанию в «холодную» под караул.

Наскоро покончив со своими служебными обязанностями, Семен Иванович уселся за обеденный стол и только что принялся за праздничный пирог, как в столовую вошел письмоводитель с бумагою в руке.

– Семен Иванович! А ведь стойковые-то ни в чем не виноваты!

– Как не виноваты?

– Да конечно же, не виноваты: арестант-то убежал не от них, а еще на первом перегоне, а эти стойковые его в глаза не видали. Вот и донесение урядника!

Смутился Семен Иванович:

– Ах, черт их возьми. За что же я то их?.. Вот история… Ну да ладно, нужно дело поправить. Прикажите отпустить их из «холодной», пусть придут в канцелярию. А я вот сейчас водкой их сам угощу да пирогом. Замажу как-нибудь.

Достал пристав из шкафа полную водочную бутылку, взял чайную чашку и пошел в канцелярию. Стойковые смиренно стояли у порога.

– Ну черт с вами! Подходите сюда, – ласково произнес, обращаясь к ним, Семен Иванович. – Бери вот чашку, держи.

Взял в руки один стойковый чашку. Пристав до краев наполнил ее из бутылки.

– Пей на здоровье! С праздником тебя!

Выпил стойковый, поморщился, обтер полою губы; поцеловал, по местному обычаю, щедрую начальническую руку и хотел поставить пустую чашку на стол.

– Держи, держи, еще тебе налью! – весело и приветливо закричал пристав.

– Ой, будет, панночку. Не надо больше!

– Ну чего там «не надо»! Держи, тебе говорят!

Налил пристав вторую чашку:

– Пей и эту на здоровье! Да пей же скорее! Чего ты морду-то воротишь? Пей, когда дают!.. До конца, до конца!.. Ну вот так! Молодец!

Опорожнил стойковый и вторую чашку. Опять поморщился, сплюнул, утерся, опять приложился к начальнической руке.

– А не хочешь ли еще, третью? Держи, налью!

– Ой, коханый панночку! Ваше б-дие! Будь милостивый: не можно больше!

– Ну так передай чашку ему, – показал Семен Иванович на другого стойкового.

Повторилась такая же точно картина угощения и второго стойкового. Выпил и он две полных чашки, а от третьей отмолился.

– А теперь ступайте на кухню, пришлю вам пирога закусить, – с этими словами Семен Иванович отпустил стойковых, пошел к себе и вновь уселся за прерванный обед.

Но, видимо, не суждено ему было в этот день как следует, по-праздничному, отобедать. Только что хлебнул он щей, как вошла кухарка Агафья.

– Барин, да вы из какой это бутылки угощали стойковых водкою-то? – спросила она.

– Как из какой? Да вот из этой!

– Да ведь здесь же уксус, а не водка! Я еще вчера из этой бутылки вылила водку в графин, а в нее налила уксусу.

– Ну уж это – черт знает что такое! – вскричал озадаченный Семен Иванович. – Просто дьявольское наваждение какое-то!

– То-то я смотрю, – продолжала Агафья, – стойковые сидят в уголку, все отплевываются, а до пирога и не дотрагиваются. Шушукаются промеж себя: ой, беда, беда нам; ой какой пристав лютый да хитрый, избил нас спервоначалу, а потом давай травить, а как отравит, не до самой, значит, смерти, а до половины – на допрос возьмет.

– Какой там еще допрос? Вот дурачье! И молчат ведь проклятые, ничего тебе не скажут!.. Ну да я сейчас все поправлю. Дай-ка, Агафья, мне вот ту бутылку с ромом. Я сам при них выпью, пирогом закушу, а потом и их хорошенько угощу. Вот тогда и поймут, что ошибка вышла, что я зла им не желаю.

Вышел Семен Иванович в кухню. Подошел к пугливо съежившимся при виде бутылки и чашки в его руках стойковых.

– Вы что же это, ребята, ничего мне не скажете, что ошибка-то невзначай с водкой вышла? Уж вы, того, не серчайте, сами понимаете, ошибка. А теперь, вместе со мною, давайте-ка выпьем вот этой водочки. Вы такой, поди, еще и не пивали никогда.

Стал Семен Иванович наливать из бутылки ром в чашку. Увидев льющуюся красно-бурую влагу, стойковые с неподдельным ужасом переглянулись между собой и сразу, со стонами, бултыхнулись на колени.

– Панночку ласковый, коханый! Ваше б-дие, отец родный! – взмолились они, обнимая и целуя ноги пристава. – Будь такой милосердный, прости нас. Не трави нас больше отравою, мы и так, и без отравы, всю правду тебе скажем! Попутал нас грех: задушили мы, своими руками задушили этого Илью Горбачика, значит. Виноваты мы, мы и деньги его забрали, разбогатеть хотели! Не трави же нас понапрасну!..

Ужаснулся и остолбенел, ушам своим не верил Семен Иванович.

– Вы, вы задушили Горбачика?! – приходя в себя, с расстановкой произнес он.

– Мы, панночку, мы, ваше б-дие!

– А где же его деньги?

– А у нас, панночку, вот тут, и деньги отдадим тебе, панночку, только не трави нас.

Произнося эти слова, оба стойковые начали развязывать и разматывать онучи на своих ногах. Развязали, размотали, достали и передали приставу каждый по одной грязной, засаленной бумажной пачке. В пачках оказались кредитки, в каждой ровно по двести рублей.

Обрадовался безмерно мой Семен Иванович: наконец-то закончилось тяготившее его дело. Радостно принялся он тут же строчить донесения по начальству в том, к изумлению моему, смысле, что, мол, благодаря его находчивости, энергии и неусыпным трудам ужасное преступление вполне раскрыто, виновные пойманы, уличены и приведены к сознанию, поличное разыскано, отобрано и приобщено к делу.

– Ты, кажется, хотел службе поучиться, – обратился он ко мне, – так вот и учись, как преступления раскрывают. А вот, смотри, как следует писать рапорты начальству. Оно, начальство-то, всегда любит, когда его подчиненные отличаются. В деле же этом, если хорошенько вдуматься, я, как-никак, а все же отличился, блестяще даже, можно сказать, отличился. Сам теперь это вижу!

Я сначала подумал, что Семен Иванович шутит со мною. Но нет. Он, к немалому моему удивлению, совершенно серьезно, какими-то ему одному известными путями, пришел к искреннему убеждению в своем «отличии» в этом курьезном деле. И продолжал бесконечно ликовать.

Не менее, если не больше, возликовал и несчастный, так долго и безвинно томившийся в заключении Иван Лещук, теперь отпущенный на волю, домой.

Почти веселы были и стойковые, облегчившие свою совесть чистосердечным сознанием и убедившиеся, что их больше «травить» не будут.

Один лишь я остался при пиковом интересе: пропали мои надежды на ознакомление, на изучение «приемов» раскрытия преступлений. Правда, я, взамен того, несколько ознакомился с приемами тогдашней полицейской службы. Но это меня далеко не порадовало, и я поспешил возвратиться восвояси.