Прочитайте онлайн Русский полицейский рассказ (сборник) | ОвсянниковИз прошлого:Точное и беспрекословное исполнение приказания[25]

Читать книгу Русский полицейский рассказ (сборник)
3516+3974
  • Автор:

Овсянников

Из прошлого:

Точное и беспрекословное исполнение приказания

В восьмидесятых годах прошедшего столетия служил я в уездной полиции одной из западных губерний. Был у меня товарищ – сосед, полицейский пристав одного пограничного местечка, ныне давно уже покойник, Иван Васильевич Б-ий. Огромного роста, внушительной фигуры, но далеко уже не молодой, одержимый старческими недугами, Б-ий редко выходил из дома, но в канцелярии службою занимался усердно, а к своим подчиненным сотскому и десятским был непомерно строг. Он постоянно требовал от них «точного и беспрекословного» исполнения своих приказаний и терпеть не мог «рассуждений» и «возражений».

И вот на почве таких именно отношений его к подчиненным однажды случилась с ним «беда», о которой я и хочу рассказать читателям.

Иван Васильевич обладал непомерным аппетитом, любил много и вкусно покушать. Но самым излюбленным его блюдом был заливной поросенок под хреном. К нему, к этому блюду, он питал какое-то страстное, неодолимое влечение.

В описываемое время в соседней Пруссии случился «мясной голод», сейчас же отразившийся на нашей стороне границы страшным, небывалым подъемом цен на всякую живность, в особенности на свиней, за которых пруссаки стали платить по сто и более рублей. Все хозяева, и крупные, и мелкие, усердно принялись за разведение этих животных, и для Ивана Васильевича настали трудные времена: поросят никто ни за какие деньги не хотел продавать. Ругательски ругал он и немцев, и местных хозяев, но нигде ни одного поросенка не мог раздобыть, несмотря на все старания и поиски. Но вот, к его счастью – а вернее – к несчастью, как увидят читатели, – один помещик – приятель сжалился над стариком, подарил ему пару поросят. Обрадованный Иван Васильевич, полюбовавшись маленькими животными, приласкав, приголубив их, быстро решил судьбу одного из них: в тот же день несчастный, приправленный хреном, очутился в объемистой его утробе. Разлакомившись, старик, как только покончил с первым поросенком, сейчас же приказал приготовить ему на следующий же день к обеду и второго поросенка. Но тут в его защиту выступила жена Ивана Васильевича, славная, добрейшая старушка и хлопотливая хозяйка Дарья Петровна, всегда умевшая повлиять на своего капризного и привередливого мужа.

– Конечно, Ванечка, если тебе уж так хочется, твое желание будет исполнено. Но, друг мой, выслушай меня. Ведь второй-то поросенок – свинка. Жаль ее бедную, такую маленькую резать. Пусть бы лучше пожила у нас, подросла бы, стала бы она водить нам поросяток, а ты их кушал бы себе да кушал, сколько твоей душеньке угодно!

Как ни заманчива, ни соблазнительна была для Ивана Васильевича перспектива кушать поросят без счета, однако жаль и нелегко ему было отказаться от любимого блюда на завтрашний день, и долго, долго еще пришлось убеждать его Дарье Петровне. Но, наконец, сраженный силою ее неотразимых доводов, скрепя сердце, уступил.

Прошло без малого год времени. Как-то осенью, за вечерним чаем, Дарья Петровна серьезным, деловитым тоном обращается к мужу:

– Ванечка, мне нужно с тобою поговорить. Наша свинка Машка уже выросла, стала большая, а сегодня я заметила, что она уже кнура хочет…

– Ах, матушка, мало ли чего там хочет твоя Машка! Мне-то что за дело! Сама знаешь: у меня служба! – внушительно ответил Иван Васильевич.

– Ванечка, да я, друг мой, для тебя же стараюсь. Если не дашь ты Машке кнура, она не даст тебе поросят.

– Да как она смеет! Целый год ее поим и кормим! А вот я возьму да и прикажу ее зарезать! Буженину, если хорошенько поджарить с луком, можно с удовольствием есть.

– Да ты не сердись, Ванечка, обсуди все хладнокровно. Чем же виновата Машка? Не может же она принести нам поросят не обгулявшись с кнуром! А сама где она его возьмет? Вот ты и прикажи сотскому где-нибудь раздобыть и пригнать к ней кнура. Ну что тебе это стоит? Только слово сказать. А зато у нас свои поросятки будут. И ты же сам будешь их кушать, под хренком, а то и с кашею можно будет зажарить.

– Нет-нет, с кашею не надо! Только под хреном, заливное. Прошу тебя, Даша, непременно под хреном.

– Ну хорошо, хорошо! Прикажи только кнура-то пригнать. Да чтобы сегодня же, на ночь, а то у Машки охота пропадет.

Вышел Иван Васильевич в канцелярию. Там уже сотский и десятские с вечерним рапортом. Торжественно и важно выслушав доклады подчиненных и сделав кое-какие служебные распоряжения, Иван Васильевич обратился к сотскому со своим обычным, не терпящим возражений тоном:

– Послушай, братец, вот тебе еще поручение: сегодня же разыщи ты где-нибудь кнура, сегодня же доставь его ко мне во двор и на всю ночь запри его в хлеве, к свинье. Понял?

Сотский удивленно выпучил глаза, но, не смея «рассуждать», молчал.

– Понял? Спрашиваю тебя?! – грозно повторило начальство.

– Так точно, ваше вб-дие, а только дозволите доложить…

– Не рассуждать! Мое приказание ясно и подлежит точному и беспрекословному исполнению. Можешь идти!

Но сотский не уходил, а с растерянным видом продолжал стоять, переминаясь с ноги на ногу.

– Ты что же стоишь? Тебе сказано: можешь идти! – прикрикнул Иван Васильевич.

– Ваше вб-дие! – взмолился сотский. – А ежели он не пожелает к свинье, значит? Ежели супротивляться будет?

– Кто это сопротивляться будет? Кнур?! А палки, веревки на что?!

– Ваше вб-дие! Базар нынче, его теперича не сыскать, – попробовал было еще раз «возразить» сотский, но, увидев грозно насупливающиеся брови начальства, поспешил добавить: – Ночью нешто! Слушаю, ваше вб-дие.

Сотский ушел.

Прошел вечер, наступила ночь. Только что улеглись старики на покой, как во дворе послышались громкие голоса, перебранка, возня. Иван Васильевич перетрусил.

– Даша, что это? Ты слышишь?

Дарья Петровна прислушалась.

– Да это, наверно, кнура пригнали. Постой, тише… Ну так и есть: слышишь, около хлева возятся, загоняют его, вон свинья закричала… А вот и дверь захлопнули, заперли кнура… Ну, Ванечка, теперь у нас будут свои поросятки, будешь ты их себе кушать в охотку… Ну а теперь спи!

– Только смотри, Даша, непременно чтобы заливное с хреном да со сметаною.

– Ладно-ладно, и с хреном, и со сметаною, спи только!

Но лишь только что заснул Иван Васильевич, как страшный стук во дворе, свиное визжание и крик заставили его испуганно приподняться на постели.

– Даша, Даша! Да проснись же! Боже мой, что же это такое!

Прислушалась Дарья Петровна: шум на дворе стал потише.

– Да успокойся ты, Бога ради! Это же в хлеву кнур с Машкою играет. Вот обгуляются, и все будет тихо. Ну успокойся, Ванечка, спи себе. Поросятки у нас будут. Подумай себе о поросятках и засни.

Уснуть-то уснул Иван Васильевич, а все-таки еще не раз приходилось ему просыпаться: не унимался кнур в хлеву, стучал, возился. Но под утро, как и предсказывала Дарья Петровна, все утихло.

– Ну, Ванечка, поздравляю тебя, – проснувшись, обратилась она к мужу, – теперь-то уж наверно, наверно будут у нас свои поросятки. Слышишь, как тихо в хлеву?

– А что же это значит, Даша?

– А это значит, что Машка с кнуром отлично обгулялись, вдоволь наигрались. Устали, вот и спят теперь, отдыхают. Это хороший, верный признак. Вот подожди, придет время, вдосталь накушаешься ты поросят, да не каких-нибудь, а своих, собственных, доморощенных!

– Так тогда, Даша, пожалуй, кроме заливного под хреном, сделай еще мне рулядку из одного поросенка!

– Хорошо-хорошо, придет время, все сделаю. А теперь иди-ка в канцелярию да возьми у сотского ключ от хлева. Кнур-то, верно, проголодался, жрать хочет, вот я ему кухонные помои велю вынести.

Веселый, полный радостных надежд, Иван Васильевич вошел в канцелярию. Сотский, смущенный и с видом провинившегося человека, стоял уже здесь.

– Ну вот спасибо тебе, братец! – весело и милостиво обратился к нему Иван Васильевича. – Хорошего кнура ты достал: знает свое дело. Только, проклятый, всю ночь он не давал мне спать; все со свиньей возился… Спасибо, спасибо, братец!

– Рад стараться, ваше вб-иe, а только дозвольте доложить, он очень недоволен, говорит, жаловаться буду.

– Кто это жаловаться будет?

– Да этот самый… как его? Кнур, ваше вб-диe!

– Что за чепуху ты несешь? Не проспался, что ли?

– Никак нет, ваше вб-диe! А только он говорит, это большой срам для меня. И как я есть германский подданный, говорит, то беспременно до самого Бисмарка дойду, а этого самого дела, говорит, ни за что не оставлю! И твой пристав, говорит, беспременно отвечать должен, потому как я германский подданный, говорит.

– Да ты с ума сошел, черт тебя возьми совсем! Что ты меня пугаешь? Что за ерунду городишь? Толком говори! Кто это такой германский подданный?

– Этот самый… кнур, ваше вб-дие!

– Да какой же он германский подданный? Белены ты объелся, что ли?

– Никак нет, ваше вб-дие! А только он самый настоящий пруссак будет, и потому, говорит, до самого Бисмарка беспременно дойду.

– Да про кого ты говоришь? Черт тебя дери!

– Да про этого самого, про пруссака Кнура, то есть про каретника, что вот теперича у свиньи сидит, как вчерась ваше вб-дие приказали туда, значит, запереть его!

Побледнел, задрожал бедный Иван Васильевич! Он, наконец, понял, все понял!

Во вверенном ему местечке жил каретный мастер, прусский подданный по фамилии Кнор, в общежитии называемый попросту Кнур. Человек солидный, работящий и зажиточный, он изредка покучивал и иногда производил дебоши, за которые раза два попадал в полицию. И вот его-то сотский притащил и запер к свинье Ивана Васильевича. Чем же окончилась эта история – быть может, спросят любопытные читатели. Благодаря добрейшей Дарье Петровне, истинному другу своего мужа, для последнего его служебная «беда» окончилась сравнительно благополучно. Как только Дарья Петровна узнала, какой «Кнур» сидит в хлеву, сейчас сама побежала туда; с извинениями и почетом привела его к себе в дом, обмыла, обчистила, обогрела, одеколоном надушила. Усадила за стол, накормила, напоила и кофеем, и ромом. И пруссак растаял: дал честное слово немца забыть эту историю. Слово свое сдержал и тогда, когда, преследуемый насмешками соседей, стал все чаще запивать, загуливать.

Иван же Васильевич, потрясенный этим случаем, заболел нервною горячкою и в бреду все грезил поросятками, сотским, кнуром, пишущим на него жалобу Бисмарку. Едва-едва, с трудом оправился от этой болезни.