Прочитайте онлайн Русский полицейский рассказ (сборник) | Эль-де-ХаПобедителей не судят

Читать книгу Русский полицейский рассказ (сборник)
3516+3971
  • Автор:

Эль-де-Ха

Победителей не судят

Как-то на Святой неделе в богатую усадьбу старичка генерала Якова Тихоновича Радугина понаехало много гостей. Такому съезду благоприятствовала не столько хорошая погода и просохшие дороги, но, главным образом, широкое и радушное гостеприимство как самого генерала, так и генеральши. Про хлебосольство Радугиных ходили целые легенды, чему охотно верилось: так хорошо и просто чувствовалось у них всякому, от важного титулованного губернского предводителя дворянства до вечно заспанного замухрышки – ямщика Петрушки, привозившего к генералу на тощих земских клячах разного рода господ.

И вот только что сели все шумной веселой компанией за большой обеденный стол, как в столовую вошел, звеня шпорами, общий любимец, уездный исправник Тит Михайлович Папенко, и, извинившись за малое опоздание, начал христосоваться от хозяина по порядку со всеми.

Когда он это окончил и сел на своем обычном месте через стол против хозяина, одна из присутствовавших дам высказала в шутливой форме свое удивление по поводу поцелуйного обычая, которого придерживался Тит Михайлович.

– А что же вы видите в этом обычае необычного? – спросил, улыбаясь, исправник.

– Да как же – так-таки с первым встречным, и даже незнакомым, и вдруг… Право, в первый раз встречаю.

– Изволите ли видеть, – возразил исправник совершенно серьезно, – я слишком с большим уважением отношусь ко всем обрядностям нашей церкви и нашим трогательно-прекрасным обычаям старины, и, лобызаясь, поймите – лобызаясь, а не целуясь с каждым встречным, я только этим подкрепляю только что высказанное мною. Особенно свято я блюду этот необычный для вас обычай с тех пор, как благодаря ему остался цел и здрав и не лишился живота моего.

Все заинтересовались словами исправника и просили его рассказать про свое приключение с обычаем, что он и обещал исполнить после обеда.

Свечерело уже, когда гости вышли из-за стола и шумно разместились в гостиной.

– Ну что же, Тит Михайлович, мы ждем, – напомнил хозяин.

– Я готов, господа, но вот в чем дело, просил бы разрешения закурить, а то как-то и не говорится.

– Пожалуйста, пожалуйста! – раздалось кругом.

Тит Михайлович, не торопясь, свернул толстую папироску и, скрывшись в облаках дыма, начал так свой рассказ:

– Вот вы, я думаю, и не поверите, господа, глядя на мою тучную неповоротливую фигуру и зеркальный череп, что лет двадцать пять тому назад ваш покорный слуга обладал стройной фигурой, шапкой густых волос и энергией, которой хватило бы, пожалуй, на десятерых…

– Ну, в этом отношении, Тит Михайлович, – перебил его хозяин, – прожитые вами с тех пор четверть века, кажется, не оказали на вас никакого влияния.

Исправник щелкнул шпорами.

– Нет, Яков Тихонович, то да не то: укатали сивку крутые горы! – И он подавил невольный вздох. – Так вот, четверть века тому назад я служил помощником пристава в одном из южных городов. Родители мои, хотя и происходили из старой дворянской фамилии, но были люди бедные, и я, с трудом дотянув до седьмого класса гимназии, был вынужден прекратить свое образование и поступить на службу, так как надо было и отцу-старику помогать. Вышел я из гимназии, да и поступил в полицию на должность околоточного надзирателя. Мне всегда улыбалась эта служба – раскрывать преступления, преследовать и обнаруживать преступников и стоять на страже общественной безопасности – все это было более чем заманчиво. Работал я усердно, не покладая рук, и начальство, по-видимому, было мною довольно, но, несмотря на это, я по службе вперед не двигался, а стоял, так сказать, на точке замерзания.

Родители мои, как я упомянул выше, были люди небогатые и уже старые. Отец служил делопроизводителем в воинском присутствии, а матушка сидела дома – и вела наше небольшое хозяйство. Оба они были люди очень набожные и нас, детей, воспитали в этом похвальном духе. Бывало, помилуй Бог, руку небрежно для крестного знамения сложить или молитвою заспешить – сейчас остановят, и читай молитвы сначала, что для нас, детворы, ух как неприятно было. В дни Святой Пасхи, вот как и теперь, мы христосовались со всеми, кто бы ни был. Помню – я еще мальчонком был, – возвращались мы с отцом на первый день из церкви. День был веселый такой, солнечный, радостный. Народу на улицах видимо-невидимо. Вот идем мы с ним, с отцом-то, и вижу я, на углу улицы нищий идет, весь в лохмотьях, голова какой-то тряпкой повязана, как глянул на лицо, так – Боже ты мой! Не хочу в вас чувств неприятных возбуждать, а скажу только, что лица у него не было, а сплошная болячка какая-то. И слышу я, как этот ужасный, кланяясь прохожим, гнусавит:

– Христос Воскресе, православные!.. Христос Воскресе!.. Подайте милостыньку ради Христа Воскресшего!..

Стали и мы подходить ближе, а я, хоть и мал тогда был, а сам на отца поглядываю да думаю, как он тут поступит? Гляжу – отец достал монету и к страшному нищему подходит, а тот и ему навстречу радостное приветствие:

– Христос Воскресе!.. Христос Воскресе!

– Воистину Воскресе! – ответил ему отец да, нагнувшись к растерявшемуся нищему, и облобызал его три раза.

Вот бы вы, господа, поглядели, что с тем сталось после столь необычайного для него, истинно христианского, поступка отца! Он вдруг жалобно завыл как-то, взмахнул руками и, схватившись с места, упал к отцу в ноги, пытаясь их поцеловать. Он издавал дикие звуки, слезы градом катились из опухших красных щелей, за которыми скрывались глаза. Он пытался что-то говорить, крестился, кланялся и снова выл, или стонал, но в этих звуках слышались радостные, счастливые нотки.

Этого случая я никогда не мог забыть.

Отличительною чертою отца вообще была доброта безграничная. Он учил нас, что злых людей нет, что Господь всех равно сотворил добрыми, а что суровые условия жизни ломают, озлобляют человека, и он, портясь сам, портит и других. Он говорил, что к ближнему своему надо относиться любовно, стараясь не преувеличивать его отрицательные качества, но наоборот: смотреть на них снисходительно, никогда не забывая, что под этою черною корою всегда пламенеет чудным немеркнущим светом дивная искра Божья и что не утушать ее надо стремиться, а, наоборот, все меры употреблять, чтобы раздуть ее и превратить в пламя, которое могло бы сжечь, испепелить черную кору.

Этим прониклись и мы, его дети, и старались, как вы увидите ниже, проводить его слова в жизнь.

Вот так-то мы и жили да поживали со стариками, и были между нами всегда совет да любовь.

Между тем время шло да шло, и я уже лет пять службы в должности надзирателя насчитывал и «старым» служакою среди товарищей считался.

А тут скоро и новое дело подкатилось: заворочались гады подпольные, стали прокламации все чаще в городе раскидывать, и работы сильно прибавилось. Оно и раньше бывало, но в описываемое время как-то оживилась деятельность красного лагеря. Произошли убийства некоторых должностных лиц, и все чаще и чаще вместо привычного термина «социалист» стали раздаваться тогда еще малоизвестные словечки «анархист» и «террорист».

Незадолго до необычайного на страницах истории, позорного для России 1 марта 1881 года, у нас было получено сведение, что в город прибыли и остановились где-то на окраине два опасных субъекта. Мне поручено было их выследить, и вскоре это мне удалось: одного я задержал на улице, а другого во время сна, дома, и за это получил медаль «За усердие» и вскоре же был назначен помощником пристава. Все было хорошо, кажется, да вышло так, что я стал поперек дороги красной братии, которая не могла мне простить ареста, как оказалось потом, их главных руководителей. Мне стали присылать приговоры к смертной казни, что, правду сказать, не очень-то меня озабочивало: я верил, что без воли Божьей ни один волос не упадет с головы моей, и, как я верил, так оно и случилось.

Посвятив себя борьбе с преступным миром и в особенности с гнусными революционерами, я сознавал, что на каждом шагу могу натолкнуться на смертельную опасность, но это не охлаждало меня, а наоборот, раззадоривало. Работая дальше в том же направлении, я открыл тайную типографию и захватил в ней семь человек. После этого вскоре и случился тот эпизод, о котором, собственно, я и хотел вам рассказать.

Тит Михайлович попросил воды и, выпив несколько глотков, продолжал:

– То, что я говорил вам, господа, до сих пор являлось как бы предисловием к сути моего рассказа, так как теперь вам станут в достаточной мере понятны и все последующие события, а события были вот какого сорта: на Страстной неделе, кажется в четверг, я получил по городской почте письмо такого содержания: «Будьте осторожны – вам грозит большая опасность», – подписи не было. Письмо было написано мелким женским почерком и произвело на меня гораздо большее впечатление, чем все смертные приговоры. Не знаю почему, но мне показалось, что в нем какой-то неведомый друг предупреждал меня, будучи хорошо осведомлен о положении дел. Какое-то неприятное чувство закопошилось на сердце, но я превозмог его и продолжал свою работу.

В Великую субботу я был назначен в наряд к заутрене, в одну из больших церквей города, но, страшно переутомившись за последние дни, я после обеда, имея сравнительно свободное время, прилег у себя в комнате на диван с тем, чтобы вздремнуть часок-другой… Вот вы теперь и скажите, господа, следует ли верить снам? Впрочем, прошу вас слушать: вижу я во сне, будто иду я по улице. Темно кругом меня – ночь. Кое-где слабо мигают фонари. Иду я, и вдруг до слуха моего долетает какое-то шипение, но, откуда именно исходит оно, никак не могу я понять. Двигаюсь я осторожно вперед и вдруг вижу, как навстречу мне скользит по земле какая-то узкая и длинная тень. Я останавливаюсь. Я вглядываюсь ближе в это нечто ужасное, откуда именно исходит странное шипение, и – о ужас! При бледном свете фонарей я разглядываю ползущую ко мне навстречу большую черную змею. Надо вам сказать, что к этим пресмыкающимся я чувствую органическое отвращение. А змея все ползет, все ближе да ближе. Я хватаюсь за шашку – нет ее, за револьвер – то же, а проклятая гадина уже возле меня. Вижу я, что дело плохо, да и остановился. Остановилась и змея и вдруг начала приподымать переднюю часть туловища, чтобы броситься на меня. Не помня себя от гадливого отвращения, схватываю я холодную скользкую шею змеи руками и тут же, вместо того чтобы задавить, решаю, что надо лишь обезвредить ее, вынув ядовитые зубы. Решение свое я привожу в исполнение, ядовитые зубы вырываю и – просыпаюсь. В комнате темно. Бросаюсь к часам – одиннадцать. Можете представить мой ужас: надо собраться, умыться, одеться и до начала служения быть на месте.

Забыл я и свой сон, и все на свете – одно думаю, как бы не опоздать, а тут еще вспомнил, что бумажку нужную надо приставу доставить теперь же. Ну прямо чуть с ума не сошел.

Как-никак, а оделся скоренько, взял извозчика, завез бумажку и к церкви поспешаю, куда в наряд назначен был. И вдруг слышу, заговорили колокола в соборе, а там и по другим церквям отозвались, и торжественный благовест поплыл в ночном воздухе. Но вот поворот, а за ним через два квартала и церковь.

Велел я извозчику остановиться – счел неудобным подкатывать на нем с опозданием к церковной паперти. И только я встал, как вижу, замелькали огоньки свеч у входа и широкою освещенною волною начал выливаться народ из храма Божьего. Заколебались в воздухе кресты и хоругви, и торжественный крестный ход двинулся вокруг храма.

Я вам уже описал, господа, раньше, насколько я был религиозным даже в те молодые годы, а потому я весь проникся величием переживаемых минут и, видя, что все равно опоздал, снял фуражку и замер в немой, но страстной мольбе. Это продолжалось несколько минут, но, когда я решил двинуться вперед, я увидел, что крестный ход уже остановился, и вдруг радостно, ясно донеслось ко мне «Христос Воскресе», исполняемое с большим чувством хором певчих. Хвалу людей подхватили медные языки колоколов, возвещая всему миру, что наступил «праздник из праздников и торжество из торжеств».

Я весь был охвачен волною святого восторга, слезы застилали мне глаза, и я, тихо умиленный и растроганный до глубины души, подвигался к храму.

Вдруг, в нескольких шагах от себя я увидел темную фигуру, которая медленно шла ко мне навстречу. По-видимому, фигура эта принадлежала небольшому худощавому человеку или юноше.

Я не мог совладать с охватившим меня порывом, я хотел сочувствия ему и, братски простерши объятия незнакомцу, от всей души воскликнул:

– Христос Воскресе!

Точно обухом кто хватил его по голове – он сразу остановился, откинулся назад и вдруг начал пятиться, растерянно бормоча:

– Воистину!.. Воистину!..

И в то же время его правая рука как-то странно дергалась в кармане, точно он пытался вытащить оттуда нечто и не мог.

А я все продолжал приступать к нему, твердя:

– Ну что же?.. Ну! – и простирал к нему руки. И вдруг, словно молния, блеснуло передо мною и предостерегающее письмо, и мой вещий сон.

Бледное, с широко открытыми глазами, лицо юноши не то с тоскою, не то с мольбою смотревшее на меня, так близко было передо мною, и – я понял все – я бросился вперед и крепко схватил юношу за руку.

В руке был револьвер.

О, Боже, как мне было тяжело, как прискорбно стало на душе в ту минуту!

Я стоял, едва переводя дыхание, и держал крепко за руку того, кто на мое братское приветствие в эту великую святую минуту хотел ответить мне смертью.

А над нами в тихом и теплом ночном воздухе несся радостный перезвон всех колоколов города. Казалось, что и небо, и земля, и все кругом потрясено величием переживаемой минуты. Что-то могучее горячею волною прилило мне к сердцу, и я почувствовал, что слезы струятся у меня по щекам.

– Идите!.. Бог с вами! – простонал я, освобождая обезоруженного врага.

– Как, вы… вы меня отпускаете?! – воскликнул тот. Но я ничего не ответил, а только махнул рукою и пошел, не оборачиваясь, по направлению к храму.

Исправник смолк, скрывшись в клубах табачного дыма.

– Да, это действительно интересное происшествие, – прервал хозяин молчание, – ну а скажите, пожалуйста, неизвестно вам стало впоследствии, кто был этот юноша и что с ним затем сталось?

– Нет, не известно, но я дорого бы дал, чтобы узнать то, чем и вы заинтересовались, Яков Тихонович, – промолвил исправник.

– Мне кажется, что я могу удовлетворить любопытству вашему, господа, – послышался тихий голос из дальнего угла гостиной.

Все невольно обернулись в сторону говорившего. Широкое, добродушное бородатое лицо земского врача Александра Петровича Конькова глянуло на всех оттуда.

Исправник повернулся так стремительно, что кресло затрещало под ним.

– Ка-ак – вы? – произнес он вопросительно. – Да почему же вы… – виноват, имени и отчества не припомню.

– Александр Петрович, – подсказал врач.

– Так вот, почему же вы, Александр Петрович, можете знать?

– Да потому же, почему и вы, Тит Михайлович, – отвечал спокойно спрашиваемый.

– То есть?

– Да просто потому, что юноша, хотевший вас застрелить, был именно я.

– Вы-ы-ы?.. Ах, Боже мой!.. Вот так встреча! – заговорили кругом.

– Да, я, господа, то есть правильнее даже и не я, так как от того безумного юноши, которого встретил четверть века тому назад в Великую ночь почтенный Тит Михайлович, остались только: имя, отчество и фамилия.

Я рад, господа, что все случилось именно так, как оно и случилось, и что здесь, в почтенном доме Якова Платоновича, в его присутствии и в присутствии вас, его гостей, я имею возможность сказать глубокое и сердечное русское «спасибо» тому человеку, благодаря которому, благодаря великодушию которого, я не погиб, но прозрел и воскрес, и живу, и стал человеком, могущим принести хотя и незначительную пользу страждущему человечеству. Спасибо же вам, еще раз спасибо, уважаемый Тит Михайлович, и глубокий поклон до сырой земли!

И Александр Васильевич встал и, сделав два шага по направлению к исправнику, коснулся пола пальцами руки.

А тот уже сорвался с кресла и, схватив за руки врача, крепко пожимал их, растроганно бормоча:

– Что вы?.. Что… Как это можно? Ну за что там благодарить?.. Я и сам… Я и так… Ах, Боже мой, как чудно все это вышло!

Присутствующие окружили эту трогательную группу, и комната сразу наполнилась возгласами удивления и сочувствия.

Когда все немного успокоились и снова заняли свои места, хозяин, усадив доктора между собою и исправником, попросил его, если возможно, рассказать, как все это случилось.

Александр Петрович не заставил себя упрашивать, а тотчас же весьма охотно принялся за свое повествование, и вот что рассказал он:

– Я хорошо помню то время, о котором только что говорил Тит Михайлович, хотя мне было тогда только восемнадцать лет, а теперь пошел уже давно пятый десяток, и – от прежнего, как я и говорил недавно, у меня ничего не осталось.

Нас было в то время целая шайка из тринадцати человек, которых я теперь смело могу разделить так: двое – красных, трое – розовых, а остальные, в том числе и я, – глупое пушечное мясо. Но это я теперь так говорю, а тогда мне казалось, что ореол величия осеняет наши головы, что мы творим нечто подобное деянию Минина и Пожарского, а пред нашими заправилами я положительно благоговел. Полицию мы ненавидели как наших непримиримых врагов, как лиц, стоящих на пути нашему великому движению к великой цели. Нас, пижонов, старательно воспитывали наши руководители в этой слепой ненависти, науськивая и притравливая, как притравливают щенят борзых собак, и мы готовы были, кажется, не только руками, но и зубами перервать горло первому встречному городовому.

К этому времени и относится рассказ Тита Михайловича, озлобившего нас донельзя своими удачными действиями против наших организаций.

Мы посылали ему наши смертные приговоры, но он, очевидно, мало обращал на них внимания. Вопрос о том, что его необходимо убрать, был решен давно и бесповоротно в положительном смысле, но мы, «пижоны», не знали, на кого из нас падет выбор начальников, чтобы привести его в исполнение.

Когда я оказался этим счастливцем, я, как говорится, и ног под собою не чувствовал от восторга – я был счастлив, но, странное дело, когда пришлось приступить к этому страшному делу, я почувствовал, что не в состоянии его исполнить. Я мучился страшно, я старался посредством логических выводов и рассуждений убедить себя в необходимости совершения этого злого дела, но все оказалось тщетно. Последние часы данного мне срока истекали в двенадцать часов ночи в Великую субботу, и – я отправился к церкви, где и ожидал того времени, когда Тит Михайлович, по окончании богослужения, отправится домой – о его опоздании я ничего не знал. И вот, когда я увидел его идущим ко мне навстречу по улице, я положительно опешил, растерялся, а когда он, тот, кого я сейчас должен был убить, вдруг протянул ко мне руки, и не для того, чтобы меня схватить, а чтобы обнять меня, и я услышал от него радостное братское приветствие «Христос Воскресе» – я положительно не помню, что со мною и было, и очнулся лишь в ту минуту, когда почувствовал, что он меня крепко схватил за руку и вынул из кармана револьвер. Я понял, что я попался, что я пропал, что впереди меня ожидает нечто ужасное, и мне так страстно захотелось в ту минуту жить, захотелось счастья, свободы, и вдруг я слышу из уст моего врага что-то, что совершенно не понять: «Идите! Бог с вами!» Но это не послышалось – нет, руки мои свободны, а тот, который произнес эти великие слова, он повернулся и – ушел. Я, помню, зарыдал и весь в слезах прибежал домой и все откровенно рассказал отцу.

Отец понял переживаемые мною муки, всю опасность, грозившую мне с обеих сторон, и через несколько часов я покинул город и уехал к дяде в глубину волжских степей, а затем вскоре и за границу, и лишь через три года снова увидел родину и надел студенческую фуражку. Следует ли говорить, что почтенный Тит Михайлович навсегда излечил меня от моего печального заблуждения, а та дивная ночь Светлого Христова Воскресения, а вместе с тем и моего, навсегда запечатлелась у меня в памяти.

Доктор смолк, и в ту же минуту лакей внес поднос с бокалами шампанского.

– Господа, – сказал почтенный генерал, беря свой бокал, – мы сейчас слышали с вами трогательную историю о том, как добро победило зло, как, благодаря только тому, что под суровым полицейским мундиром горячо билось доброе, истинно христианское сердце, мы видим перед собою, хотя и недавно живущего среди нас, но уже снискавшего общие симпатии, нашего уважаемого врача Александра Петровича, а не отвергнутого члена общества. Это, безусловно, великая и редкая победа, но, прежде чем поднять свой бокал, я позволю себе, пользуясь нашими близкими хорошими отношениями, сказать вам, уважаемый Тит Михайлович, что хотя дело и прошлое, но со служебной точки зрения вы были неправы, поступив так: ведь, освободив покушавшегося на вашу жизнь, вы могли ожидать, что его преступная рука могла подняться и на кого-либо другого, – но… но, господа, «победителей не судят», а потому я подымаю бокал за «победителя», носителя горячего русского, доброго сердца, почтенного Тита Михайловича, и «побежденного» Александра Петровича, воскресшего в поражении своем на пользу страждущего человечества вообще и нашего с вами в частности!

Дружное «ура» покрыло последнее слово прочувствованной речи старого генерала, но громче всех раздавался высокий тенор Александра Петровича, кричавшего «ура» в честь своего славного победителя.