Прочитайте онлайн Русское братство | Глава XL. Допрос

Читать книгу Русское братство
3216+1022
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава XL. Допрос

Когда на следующее утро Степаненко привели на допрос к следователю, тот встретил его вежливо, даже приветливо. Назвал свою фамилию — Смирнов, коротким жестом руки предложил сесть, кивнул головой конвоиру: «выйди!». Редкие волосы на голове следователя старательно зачесаны на бок, чтобы прикрыть лысину, которая, видимо, нарушала душевное равновесие ее хозяина, человека еще сравнительно молодого. От него пахло дешевыми сигаретами, туалетной водой и лаком для волос. Казалось, и улыбка, с которой он обратился к Степаненко, тоже налакированной.

— Как вы, Потапов, провели ночь? В камере не холодно?

— Нормально, — проговорил Максим и не узнал собственного голоса.

— Кормят у нас, конечно, неважно… Согласен… — сказал следователь. По его лицу снова расплылась улыбка.

Его щеки, казалось, были покрыты масляной пленкой, и только в глазах был холодный оловянный блеск.

«Сейчас начнется… — подумал Максим. — Станет выпытывать, где я подхватил пулю…»

Смирнов поймал его взгляд, хитро сощурился, спросил:

— Вы довольны медицинским обслуживанием?

— Я думаю, товарищ следователь, — раздраженно сказал Степаненко, — что мое мнение по этому поводу не очень-то вас интересует, правда?

Следователь, массируя пальцами веки, будто испуганно, проговорил:

— О, да, да… Вы откровенны, и это хорошо. Но знаете, грустно так… Все допросы, допросы… Они ведь похожи один на другой, как карандаши в стакане. Воровство, грабеж, хулиганство, убийства… Ладно, приступим к делу. Ваши имя и фамилия — Потапов Петр Петрович?

Максим утвердительно кивнул.

— По какому делу вы попали сюда?

— Такой вопрос я могу задать вам, товарищ следователь.

— Чем вы занимались на рынке? Вы житель Арсеньевска?

— Нет, — сказал Степаненко. — Я москвич.

— Почему же вы не в Москве?

Это был каверзный вопрос. Нужно было придумывать легенду, то есть умело врать. Прикинуться больным? Вообще чокнутым, ненормальным. Рано или поздно обман откроется.

— Я искал работу, меня обокрали… Вот я и добираюсь в Москву на попутках.

— На попутках? — удивился Смирнов. — Ладно, а ваш московский адрес?

— Я… Я человек без определенного места жительства.

— Гм… Из документов у вас, кроме этой фигни, — следователь указал на водительское удостоверение, — нет ничего?! Да? Неладно у вас как-то выходит. Человек хочет вернуться домой, в Москву, а попадает почему-то в Арсеньевск. Не скажете ли вы, какие причины привели вас в Арсеньевск?

Степаненко заметил, что Смирнов упрямо не касался главного — пулевого ранения.

— А причины очень простые. Я говорил, что меня обокрали. Очутившись в таком положении каждый, понятно, будет искать своих близких или знакомых. В Арсеньевске у меня есть дядя.

— Кто же он, кто? — вдруг повеселел следователь. Даже привстал над столом. Фамилия, адрес?

— Фамилию я могу сказать, Потапов, а адрес не знаю.

— Слушайте, вы, — уже довольно резко прервал его следователь, все дальше и дальше отходя от того стиля разговора, который выбрал первоначально. — Кончай грузить… Я должен сказать вам, что мы знаем все, все. И кто вы, и зачем приехали, и каковы ваши планы и замыслы…

— Почему же вы не сказали мне об этом раньше? Я не отнимал бы у вас столько драгоценного времени на басни… — иронично проговорил Степаненко.

Смирнов хотел было что-то сказать, но помолчал минуту, барабаня пальцами по столу.

— Знаете что, так называемый Потапов Петр Петрович, что я вам посоветую, — наконец сказал он, — я пришел сюда не в прятки играть с вами. Не детская это забава, мы взрослые люди, и мне кажется, вы хорошо понимаете, что мне нужно от вас

Степаненко подумал, что все слова следователя — это игра, направленная на то, чтобы как можно больше узнать о допрашиваемом.

— Конечно, товарищ следователь, понимаю… — произнес Максим. — Я должен вам рассказать только чистую правду…

— С какого года вы не виделись с вашим дядей? — задал вопрос следователь просто для того, чтобы задавать какие-нибудь вопросы.

— Давно…

— А где это тебя… — как бы между прочим спросил следователь и глазами показал на забинтованную ногу.

— Подстрелили, начальник? Да случайно… — с «товарища следователя» Степаненко перешел на «начальника». Эта форма обращения куда удобнее, когда тебя называют на «ты». — Еще слава богу, что милиция наткнулась на меня. Если бы не подобрала, совсем бы кровью изошел, лежа на улице.

— А кто же тебя подстрелил?

— А Бог его знает.

— Встань, расселся здесь, как равный с равным! — не сказал, а выкрикнул уже рассерженный Смирнов. — Порядку вас не научили, так я разом научу.

Степаненко встал.

— Я попрошу вас, начальник, разрешить хотя бы немного опереться на стул — нога очень болит.

— Выстоишь, никуда не денешься.

Следователь вызвал конвоира. Когда тот явился, Степаненко попросил:

— Мне бы доктора…

— Иди, иди, тебя подлечат и без твоей просьбы.

Смирнов сделал знак конвоиру. Тот резко дернул Степаненко за рукав, подтолкнул вперед:

— Ну, пошли!

Конвоир вел узника не в камеру, а куда-то по коридору. Гулко отдавался каждый шаг. Вот конвоир толкнул дверь, еле заметную в полумраке. Блеснул яркий свет, и не успел Степаненко зажмурить глаза, немного присмотреться, как сильный удар в спину бросил его на землю. Только услыхал два слова конвоира:

— Принимайте, вы.

Степаненко полетел кувырком через каменные ступеньки и едва не потерял сознание, когда упал на цементный пол, сильно ударившись раненой ногой. Он услышал чей-то хохот, затем до его донесся голос конвоира:

— Не умеете принимать, раззявы!

Сказал и хлопнул дверью. А рядом кто-то хохотал. Воздух был страшно прокурен. Серые клубы табачного дыма нависли над самым полом.

— О! Кумовья нам нового фраера прикатили! — послышался чей-то голос под одобрительный гул.

Степаненко с трудом приподнялся на колени, попробовал встать, но не смог. Перед собой он видел обнаженные, потные тела, чувствовал вонь и смрад никогда не проветриваемого помещения, в котором живет своей жизнью скопище разного рода человеческого отребья.

Его взяли под локоть:

— Ну, ну, шевелись, смелей, смелей… Вот так, вот так… Ты что, ходить разучился?

Неожиданно сильный удар в грудь отбросил его назад. Едва поднимался, снова попадал под чьи-то кулаки. Его били, перебрасывали из рук в руки, толкали на острые углы стола. Сопротивляться не было смысла — он не мог стоять на ногах.

Наконец раздался возглас:

— Хватит с него! Для первого раза…

Бросив узника на пол, палачи занялись тем делом, которым, видимо, занимались до того, как в их руки попал Степаненко. Они играли в карты.

«Ага, я в пресс-хате», — понял Степаненко, когда от него отстали. Отмолотили его здорово, ничего не скажешь. Максим боялся, что ему повредят рану, сорвут повязку, что вызовет кровотечение. К счастью, этого не случилось.

Теперь Степаненко с сожалением вспоминал свою прежнюю камеру, где он был в одиночестве. Нынешняя камера, более просторная, имела по четыре трехъярусные кровати вдоль стен и она была битком набита людьми.

Среди арестантов выделялись трое. Одетые в телогрейки и хлопчатобумажные брюки, они имели внешность бывалых зэков. По строгости тона и властному выражению лица одного из этой тройки можно было судить, что он здесь за пахана.

Лязгнула дверь. Все тот же прыщавый старшина принес постель и ложку с кружкой. Он молча бросил все на свободную нижнюю койку в углу возле унитаза. Степаненко понял, что постельные принадлежности для него.

Свободных коек больше нигде не было, так что выбирать не приходилось. Заправив постель и улегшись на ней, Степаненко закрыл глаза и прислушивался к разговору, отдельным азартным выкрикам сокамерников.

«Что за люди? На что они способны? Среди подобной братии встречаются психически неполноценные, не говоря уже о деградированных, опустошенных, жестоких, а то и садистских типах… Надо быть готовым ко всему».

На соседней койке лежал старик совсем преклонного возраста. Шамкая беззубым ртом, заметил:

— Сейчас молодые наглые пошли. Такого бардака раньше не было. Тебя звать-то хоть как?

— Петр, — ответил Степаненко. — Петр Петрович…

— Я уже, Петя, по зонам больше двадцати лет. И везде к старикам уважение и почет был. А теперь стали как звери, как собаки: бросаются стаями на одного…

— Эй, парашник! — раздалось у стола. — Закрой хлебало, а то меня сейчас вырвет!

Старик умолк, отвернулся к стене.

Степаненко понял, что некоторое время ему придется жить двойной жизнью: входить в доверие к старшему здесь, обманывать, изворачиваться, следить за каждым своим словом, за поведением окружающих, не зарываться на первых порах, но и не давать повода, чтобы унижали… Нет, тут не расслабишься, тут постоянное психическое напряжение…

Степаненко скорчился на кровати, попробовал заснуть. Но мысли не давали спать. В СИЗО он попал случайно, это ясно. Но в чем его обвинят? Не могут же человека держать под стражей только за то, что у него нашли пулевое ранение… Странно все это…

От душного, спертого воздуха разболелась голова. Крики, стуки, непрерывный гам в камере не давали возможности расслабиться, раздражали до ломоты в суставах.

От всего этого Степаненко почувствовал себя одиноким и беззащитным, как никогда. Никому он не нужен в этом мире, в который он попал случайно, без вины… Этот мир, мир проклятых и позабытых людей, был враждебен ему.

Где-то за мрачными серыми стенами была другая жизнь, ярко светило солнце, по улицам гуляли беззаботные, а главное — свободные люди…

Черная тоска и грусть овладевали Максимом-

Вечером была еще одна стычка. Один из подследственных, разбитной, вихлястый, подошел к Степаненко, присел на койку в ногах, участливо спросил:

— Что менты шьют тебе, кореш?

— Да хрен их знает… — буркнул Степаненко, не особо расположенный к болтовне.

— Тебя звать-то хоть как? — все так же участливо спросил вихлястый, почему-то щупая ткань брюк.

— Петр Петрович.

— Ах футы-нуты! Петр Петрович! — вихлястый вдруг сорвался с койки и, приседая как в гопаке, прошелся по свободному пятачку в камере.

Пройдя таким образом круг, вихлястый опять подошел к Максиму.

— Деньги у тебя есть?

— Сколько есть, все мои, — уже сурово проговорил Степаненко.

— А то бы одолжил. Скоро отоварка, а у нас ни шиша. Кстати, ничего костюмчик у тебя.

— Он мне самому нравится, — спокойно сказал Степаненко, понимая, что вихлястый неспроста крутится возле него. Вот еще двое поднялись со своих мест и подошли поближе. Нет, надо быть начеку.

— Махнем не глядя, а? Махнем? — парень настырно лез на конфликт. — Я тебе свой пиджак, а ты мне — свой.

— Отвяжись, — буркнул Степаненко.

— Ты че? Хамишь?

— У пиджака рукав оторван…

— Нет, кажись, у тебя, паря, принципы имеются?

Костистые пальцы вихлястого уже вцепились в плечо.

«Будь что будет, — решил Максим. — Если сейчас не дать отпор, то станут помыкать…»

Коротко хватанув воздуха, он резким ударом прямой руки въехал наглецу в висок. Тот свалился, как сноп. Двое других словно ждали сигнала. Они налетели на Максима. Тактика у них была такова: схватить за руки, не дать развернуться. А потом уже молотить по чем попало. В том числе и по раненой ноге.

Степаненко сумел оттолкнуть одного, лбом угодил второму в лицо.

— Ша, паря! Резать буду! — завопил вихлястый. Он вскочил, в руке его появился обломок бритвенного лезвия. Степаненко отступил спиной к двери.

— Слушай, — глухо проговорил он, — ты меня на понт не бери. Если доведешь, я могу и убить…

Неизвестно, как бы Максим выпутался из этой ситуации, если бы вдруг дверь не лязгнула и отворилась. На пороге стоял контролер.

— Потапов Петр Петрович, — крикнул он, хотя Степаненко стоял рядом. — Руки за спину. На перевязку.

Степаненко послушно проскользнул в дверь. Вслед раздался ернический голос вихлястого:

— Потапов Петр Петрович! Три «п»… Трип-перной парень!

Врач, которая вызвала его на перевязку, все та же молодая женщина, казалась ему теперь спасительницей. По случайно оброненной фразе контролера Максим узнал, что ее зовут Еленой Анатольевной. Она шла впереди, и Степаненко с удовольствием смотрел на ее стройную фигуру. Китель и юбка из синеватого сукна сидели на враче как влитые, подчеркивая достоинства гармоничного телосложения: узкие покатые плечи, тонкую талию и не очень широкие бедра. Маленькие босоножки громко стучат каблучками, на стройных ногах темные колготки.

Когда врач оборачивался, Степаненко с благодарностью смотрел в ее серые глаза, которые не казались ему теперь такими холодными. Лицо ее было беленьким, словно фарфоровым.

Где же он ее видел?

Перевязку Елена Анатольевна делала все с одним и тем же каменным выражением на лице, всегда в резиновых перчатках. Степаненко подумал, что за этой холодностью, возможно, скрывается обыкновенная брезгливость к подследственным. Если врач работала бы в обыкновенной больнице, да еще ей вовремя платили зарплату, то она непременно улыбнулась ему.

Что же, человек жив мечтами…

Вернувшись в камеру, Максим, понаблюдав за поведением ополчившейся против него тройки, понял, что они затевают что-то нехорошее.

Остаток дня прошел в напряжении. В камере нечем было дышать: постоянная табачная завеса, вонища от унитаза, на котором постоянно кто-нибудь «страдал», испарения от вспотевших, давно не мытых тел.

Но ему опять повезло. Как ни странно, несмотря на вечернее время, вызвали на допрос. Максим понял, что не такой уж глупый и наивный этот Смирнов, как подумал он о нем. Вот, запустил в «пресс-хату»… Разумеется, теперь Максим станет сговорчивее.

Следователь перешел снова на «вы». Степаненко почувствовал: перед ним сидит хитрый и опасный враг.

— Ну что, снова будем рассказывать сказки об арсеньевском родственничке?

— Я рассказываю то, что есть, начальник.

Смирнов вдруг вспылил:

— Слушайте, товарищ майор, хватит ерундить! Вы лучше расскажите, как отстреливались в Горбахе, как бросали гранаты в самом Арсеньевске!

«Вот оно что!» — обрадовался Степаненко.

Следователь, пропуская отдельные слова и некоторые фразы, стал читать выдержки из официального рапорта начальника Арсеньевского ОМОНа. Речь шла о коренастом человеке, которого задержали в квартире, где была убита жена подполковника ФСБ Шмакова Андрея Ильича. Совершив в отношении милиции насильственные действия, человек ушел из-под ареста, воспользовавшись боевой гранатой.

«Неправда, — отметил про себя Максим. — Гранату никак нельзя назвать боевой… Корпус пластиковый… Значит, наговор…»

— Далее, — лицо следователя приняло торжествующее выражение. — Далее читаем следующий протокол: «В дачном поселке Горбаха в ночь с двадцатого на двадцать первое сентября было совершено вооруженное нападение на дачу академика Богомолова Василия Илларионовича… На место происшествия был вызван ОМОН Арсе-ньевского ГУВД. В завязавшейся между нападавшим и омоновцами перестрелке был убит академик Богомолов».

— Богомолов убит? — тревожно взглянул на следователя Максим.

— Вот ты и попался, Степаненко, — Смирнов торжествующе потер руки.

— Какой-такой Степаненко? — изумился Максим.

— Богомолов убит из твоего пистолета, товарищ майор.

«Черт, — подумал Степаненко. — Все-таки заметил, что я удивился, узнав о смерти Богомолова… Потапов, за которого я выдаю себя, не может знать никакого Богомолова…»

— Зря вы мне это шьете, начальник, — криво улыбнулся Максим.

— Вот данные баллистической экспертизы. Да что тут рассусоливать, — сказал следователь. — Я сейчас вас отпущу, товарищ майор, в одиночную камеру. А вы подумайте, как мы в дальнейшем построим наши взаимоотношения.

Лицо у следователя светилось.

Очутившись в той самой узкой, как тоннель камере, в которой уже был, Максим обнаружил, что в ней обитает некий тип с лунообразным, белым, как тесто лицом. Он сидел на койке, а когда Степаненко вошел, поднялся на высоту своего без малого двухметрового роста, развернул плечи. После традиционного приветствия указал, куда Максиму следует постелить постель.

— Ты что, из подвала выломился?

— Перевели, — немногословно ответил Степаненко. — Я их не устроил…

— Со мной ты будешь вести себя тихо, — заявил гигант, скрещивая толстые, мускулистые руки на груди. — Сигареты есть?

Степаненко отрицательно покачал головой.

— Вижу, у тебя вообще вещичек нет.

— Нет…

— Что ты заладил, нет, нет, — раздражаясь, проговорил гигант.

— Ты спрашиваешь, я и отвечаю.

— А может ты петух? Надо проверить.

Тут уже Степаненко не выдержал.

— Может, ты сам петух?

— Что ты сказал? — верзила угрожающе надвинулся на Степаненко. Плоское, рябое лицо его сморщилось, глаза стали колючими.

— У кого что болит, тот о том и говорит, — произнес Степаненко. Гигант резко нагнулся, шагнул к нему. Он успел схватить Максима за грудь, встряхнул, но Степаненко изо всей силы ударил неприятеля по рукам, освободился, сильно прихрамывая, отошел назад, рефлекторно принимая боевую стойку.

Назревала драка. Противник был значительно выше ростом, толще, тяжелее. Но Степаненко не сдерживал страх перед мощной фигурой — были свежи воспоминания о том унижении, которое он вытерпел в общей камере, и он был готов идти до конца. Не убьет же верзила его.

— Значит, не петух, — верзила вдруг сменил гнев на милость. — На вот, покури.

Принимая сигарету из рук сокамерника, Степаненко ожидал от него подвоха, но все обошлось.

Прошло не менее получаса после его появления в камере и стычки, как последовал мирный перекур, после чего Степаненко улегся на койку и задумался.

Неужели Рогожцев оказался так всемогущ, что он, майор ФСБ, очутился в следственном изоляторе без какой-либо надежды вырваться? И все подстроено так, что ему придется отвечать и за оказание сопротивления работникам милиции, за взрыв гранаты, но самое главное — на него повесят труп академика, если Богомолов действительно мертв?! А почему молчат о чудовищной смерти жены Шмакова?

Дверь камеры вздрогнула от удара, звякнули ключи.

— На выход, — буркнул контролер.

«Опять? — подумал Степаненко. — Сколько можно? За сутки уже третий раз на допрос…»

Но на этот раз его повели не в камеру для допросов, а в другую, более просторную, разделенную решеткой посередине.

«Камера для свиданий!» — догадался Максим. И в самом деле, дверь с противоположной стороны камеры отворилась и на пороге показалась… молодая женщина, которую он узнал с первого взгляда.

«Зойка-посудомойщица! И на нее вышли. Что делать? Узнавать?»

Степаненко был рад видеть эту женщину. После перенесенного в пресс-хате унижения, боли он физически ощутил тепло недавнего прошлого.

Нестерпимо хотелось спросить у молодой женщины, жив ли Богомолов. Но он сделал вид, что не знает ее. Смерил взглядом, равнодушно отвернулся.

— Что же вы так, — смущенно пробормотала женщина. — Уже забыли, да?

— Я не знаю этой женщины, — обратился Степаненко к контролеру. Он был уверен, что за ним наблюдают.

— Бессердечный вы, Максим… — пролепетала Зойка.

Он пожал плечами. Его увели в камеру, и в этот день уже не трогали.

Не вызвали его на допрос и на следующий день, не беспокоили еще один день. Видимо, следователь или получал дальнейшие инструкции, или же что-то замышлял. Это были мучительные дни, полные напряжения.

Скрашивали его перевязки. Максим до того увлекся врачом, что чуть ли не боготворил ее.

В сопровождении конвоира она приводила его в отдельный бокс, усаживала на деревянную кушетку, покрытую клеенкой, натягивала резиновые перчатки на маленькие, такие холеные ручки, разбинтовывала ногу, накладывала мазь…

Она была так близко, это существо из иного мира! Степаненко слышал ее равномерное дыхание, вдыхал запах, исходивший от нее. Он усилием воли подавлял в себе желание хотя бы коснуться ее руки.

Перевязки проходили в полном молчании — рядом неотлучно находился конвоир, который пресекал любые попытки завести разговор. И не потому, что это было нарушением инструкции, а потому, что этого не хотела Елена Анатольевна…

Дни шли, а его не трогали. Степаненко понял, что следователь просто ждет, когда заточение сделает свое дело. Постоянные переживания, недоедание, одиночество и неопределенность быстро истощают силы человека, воля его к сопротивлению слабеет. Теперь, если его опять бросят в общую камеру, он даже не сможет постоять за себя.

И вот однажды, к исходу четвертого дня, его повели к следователю.

Тот встретил его с подчеркнутой вежливостью, через которую сквозила издевка.

— Скажите, Потапов, вы еще не решаетесь переменить свою фамилию?

— Не думаю, начальник, нет особых оснований.

— Называйте меня Павлом Донатовичем… Павел Донатович Смирнов. В отличие от вас, это моя настоящая фамилия…

Далее следователь спрашивал о разных пустяках. В дверь кто-то постучал.

— Войдите!

В камеру не вошел, а как-то бочком протиснулся… старикан. Он был сильно помят, словно с перепоя, одет в мешковатый, слишком просторный для него пиджак. Здороваясь со следователем, он смотрел больше на Максима, чем на следователя, изображая на своем лице удивление.

— Садитесь, пожалуйста, — пригласил следователь старика. Тот сел рядом с Степаненко. С таинственным видом потирал руки, по очереди поднося их ко рту. Что-то бормотал себе под нос. По его глазам видно было, что он будто силился что-то вспомнить. И вдруг мутные глаза его как бы просветлели, загорелись живым блеском:

— Ага… Вот… Встретились нежданно-негаданно!

— Это ваш квартирант? — спросил следователь.

— Совершенно верно.

Степаненко едва не скрипел зубами. Старика привели на очную ставку, но предварительно хорошенько обработали. Интересно, что они ему посулили? По поведению бывшего чекиста, по его мимике, по его жестам, когда он здоровался со следователем, видно было, что он здесь не впервые, что он здесь свой. Степаненко насторожился, выжидая, что будет дальше. Во всяком случае, волноваться особых причин не было: он сидит в дерьме по самые уши и без старика.

— Ну, господин Потапов, не признаете вашего бывшего квартирного хозяина? — спросил следователь.

— Я не знаю этого человека.

— Ну зачем же так, Максим… — встрепенулся старик.

— Что зачем? — взглянул на него Степаненко.

— Зачем отпираться… Бессмысленно… Я должен сказать, товарищ следователь, — старик повернулся к следователю, — что это майор Степаненко.

— Он при вас совершил нападение на представителей органов правопорядка?

— Да, — кивнул головой старик.

— И гранату он бросил?

Степаненко показалось, что сразу все тело его сделалось тяжельш-тяжелым, если бы и захотел, не смог бы оторваться от скамейки. Весь напрягшись, как пружина, стараясь быть как можно спокойнее, он сказал тихо-тихо, почти шепотом:

— Что за чушь вы плетете?

Старик немного растерялся, беспокойно завертелся на стуле. Но тут же овладел собой.

— Какая же чушь, если это самая настоящая правда? Ну да, да, чего ты, Максим, на меня так смотришь?

— Однако мастер вы сказки рассказывать, — произнес Степаненко. — Я еще раз повторяю, что никогда вас не видел, не знаю, кто вы, откуда взялись и зачем эти дурацкие выдумки.

Следователь был немного сбит с толку и, чувствуя, что вопрос его не совсем кстати, однако задал его:

— Так вы говорите, что не знаете этого человека, не знакомы с нашим уважаемым Вороновым Владимиром Степановичем…

«С нашим уважаемым? Ага, вот оно что! — мелькнула мысль. — На старости лет пошел в услужение в милицию… Информатором подзарабатывал… Теперь все понятно…»

— Третий раз говорю, что я не знаю его, — буркнул вслух.

— Голова кружится, — вдруг пробормотал старик. — Он сильно похож на моего постояльца. Но… голос не тот.

— Я попросил бы вас, Павел Донатович, — сказал Степаненко, — прервать на какое-то время эту… милую встречу. Она только запутывает дело. Со временем у старика прояснится память, и вообще… голова придет в порядок.

— Вы, Степаненко, напрасно отпираетесь, — сказал следователь. — Он в полном здравии. Что ж, раз вам и этого мало, мы найдем кое-что еще.

Следователь вызвал конвоира…

В камере Максима ожидал… Шмаков. Верзилу куда-то увели. Гулкая стальная дверь захлопнулась, и они остались вдвоем. Шмаков виновато улыбнулся и протянул руку для рукопожатия.

«Дешевый прием, — подумал Степаненко. — Хочет сразу завоевать доверие. С первых минут. Голову можно дать на отрез, что за нами наблюдают…»

Степаненко подумал еще, что ему самому приходилось в подобных ситуациях поступать подобным образом. Особенно, когда позарез нужно было вытянуть у подследственных какую-либо очень важную информацию. А Шмаков тем временем картинно представился:

— Ну раз ты меня не признаешь, то я Шмаков. Региональное управление ФСБ.

С этими словами он протянул свое удостоверение. Степаненко внимательно всмотрелся в раскрытое удостоверение. Краем глаза наблюдал за дверью. Крышечка глазка была закрыта. Шмаков был спокоен. Значит, сейчас последует более или менее откровенный разговор.

«А если открыться? — сказал себе Максим. — Но может, они на это и рассчитывают. Нет, раскрываться рано, осторожность прежде всего. В камере жучок, это факт. Очень уж это похоже на ловушку».

Шмаков вдруг выразительно подмигнул глазом в сторону умывальника. Степаненко проковылял к умывальнику и отвернул кран. Под шум воды услышал едва различимое:

— Ничего не бойся, я не выдам тебя…

— Как вы считаете, — спросил Степаненко вполголоса, — мне что-либо угрожает? Я имею в виду физическое воздействие.

— А я вижу, вы хотите, чтобы я гарантировал вам безопасность? — громко, видимо, для чужих ушей, произнес Шмаков.

— Что-то в этом роде. Хотя бы меня никуда больше не переселяли…

— Самый верный способ, чтобы вы оставались здесь, в одиночке, это сотрудничать со следствием. Обещаю, что вы останетесь в одиночке. Вашего сокамерника скоро уберут отсюда, пойдет в общую камеру…

«Пошел бы ты к черту со своей одиночкой!» — едва не сорвалось с языка у Степаненко.

— Я не дам подтверждения насчет вашей принадлежности к федеральному ведомству, — опять едва слышно, почти одними губами, прошептал Шмаков. — И насчет физического воздействия не стоит беспокоиться, — добавил он громко. — Закройте кран, вы уже умылись.

— А если я того, ненароком шею сломаю или что-нибудь в этом роде… — громко, для чужих ушей произнес Степаненко.

— От всех неожиданностей не подстрахуешься, — сказал Шмаков. Эта его фраза прозвучала двусмысленно. Он опять зашептал: — Убийство Эльвиры тоже будут вешать на вас… Я сообщу в Центр…

Степаненко закусил губу. Это был бы самый простой выход. Но это был полный крах его затеи.

— Ни в коем случае… — покачал он головой.

— Да закройте же вы кран! — Шмаков кивнул головой, давая понять, что разговор окончен.

Степаненко перекрыл воду.

— О всех предполагаемых мероприятиях с подозреваемым следственные работники должны ставить сотрудника ФСБ в известность, — эта фраза звучала опять громко. — Поэтому успокойтесь. Помните, главное — сознаться в том, что вы отстреливались и швыряли гранатами. Этим мы сэкономим время.

— Я не стрелял и не швырял гранаты! — громко произнес Степаненко. — Это наговор.

— Ну полноте…

Степаненко сидел и думал: что же делать? Выхода никакого, один безнадежный тупик. Он отказался от помощи Шмакова, который обещал сообщить в Центр о том, что он в тюряге. Черт, а вдруг и поведение Шмакова тоже ловушка?

Что в худшем случае грозит ему здесь, в Ар-сеньевском СИЗО? Неужели смерть?! Просто придушат в пресс-хате, и с концами?!

Спрашивается, за что? Кому встал поперек горла? Сохадзе? Вроде бы нет. Руки коротки организовать подобное. Рогожцеву? Этот может. Мэр города в нынешние времена все может. Тем более тот, который вышел из криминальной среды…

Как связаться с волей? Может, зря он не использовал Шмакова?

В дверь постучали. Это насторожило его. В камеру всегда приходили без стука.

Дверь открылась и на пороге появился следователь Смирнов. На его лице блуждала льстивая улыбка. За ним не было видно караульного, который всегда торчал в дверях, если в камеру заходило какое-нибудь тюремное начальство.

— Можно к вам? На одну-две минутки…

Максим неопределенно пожал плечами.

— Скажу вам от чистого сердца. Мне хочется вам помочь, — сказал Смирнов.

— Между прочим, интересно… — проговорил Степаненко после некоторого раздумья. — Заходите…

Следователь прошел в камеру, пристроился на скамейке, успел быстренько обежать глазами стены, железные койки, грязные углы камеры.

— А камера у вас не из важнецких, совсем незавидная камера. Там говорили, что переменят вам…

Слова «там» было произнесено особенно почтительно.

— А по какой причине?

— Вы все-таки майор… Такие уж мы некультурные люди в провинции, чтобы не понимать, что нельзя одинаково относиться к каждому арестованному.

В коридоре раздались крики, очередный лязг кормушечных форточек — пришло время ужина. Дверь распахнулась и появился контролер с подносом. На подносе — еда, но это не была обычная тюремная баланда. В алюминиевой миске дымился хороший, наваристый суп. Но главное — второе! От жареного мяса шел такой приятный аромат, что с непривычки даже закружилась голова. Степаненко проглотил набежавшую слюну.

— Вы ешьте, не стесняйтесь. Время ужина все-таки.

Присматриваясь к посуде, Степаненко заметил отсутствие каких бы то ни было намеков на вилку.

«Боятся, однако…» — подумал он.

Ему вдруг захотелось ударить по этому подносу, набузить, чтобы попасть в карцер или в общую камеру, сделать что-либо, чтобы покинуть одиночку, вырваться из этого мертвящего болота.

Степаненко съел суп, придвинул к себе мясо. И тут он почувствовал: с ним что-то творится.

«Сволочи, — мелькнула мысль. — Подсыпали что-то…»

И прежде чем стать совершенно безвольным, апатичным, Степаненко, собрав все силы, ударил кулаком следователя. Прямо в зубы. Даже подался вперед, чтобы ловчее, сильнее был удар. Следователь слетел с привинченной скамейки.

— Это чтобы ты знал, чем меня кормить, сволочь!

Контролеры в камере появились незамедлительно. Видимо, стояли под дверью. Взмахнули, зачастили дубинками, но Степаненко уже не чувствовал тела. Ему казалось, что он плавает в воздухе. Его повели под руки в какое-то помещение, в котором почему-то было слишком много людей. Он заметил видеокамеру… Щелкала фотовспышка… Максим рвался, его держали. Он что-то кричал, беспорядочно размахивал руками…

После этого случая Степаненко вообще отказался от еды: боялся, что опять подсыплют чего-нибудь. Не ел, только пил воду из-под крана. Осознал, что если дело дошло до применения психотропных средств, то это означало, что Центр отказался от него. Такие вещества можно достать только из Центра. Под Центром подразумевал Москву, «родную» Федеральную Службу Безопасности…

Даже не принимая пищи, он чувствовал себя так, словно какие-то лекарства ему вводили. Каким образом, он не понимал. Разбрызгивали в камере аэрозоль? Может, действующее на психику вещество попадало с водопроводной водой? Иногда на него что-то находило, он принимался хохотать, горланить песни, рассказывать всякую чушь, анекдоты. Возможно, именно так действовало на него это психотропное вещество.

Это были самые ужасные минуты его жизни. Он чувствовал, что может сойти с ума. И тогда объявил сухую голодовку. В знак протеста против незаконного ареста. Но работники СИЗО незамедлительно приняли меры. В камеру вошло несколько охранников, его скрутили, защелкнули браслеты наручников на запястьях. В коридоре пустили бравурную музыку, чтобы не было слышно криков, оттянули руки вверх, затем ввели через рот резиновый катетер и стали закачивать противную белую жидкость, какой-то белковый концентрат, по вкусу напоминавший соевое молоко.

Впервые в жизни Степаненко был на грани того, чтобы впасть в отчаяние. Иногда ему казалось, что все то, что происходит с ним, — своего рода испытание на прочность перед каким-то очень важным и ответственным заданием. Эта мысль была единственным утешением в мрачной действительности.