Прочитайте онлайн Русское братство | Глава XXXIX. Снова в Арсеньевске

Читать книгу Русское братство
3216+942
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава XXXIX. Снова в Арсеньевске

В Арсеньевен Степаненко попал только к обеду следующего дня. Долго кружил возле дома, в котором располагалась квартира покойного Колешки, стараясь высмотреть «наружку». Вроде бы никого не было. Но ни звонить, ни подниматься в квартиру не отважился. Определил путь, по которому из школы должны были прийти девочки Встретил их и попросил позвать маму. Он знал, что рискует. Если в квартире засада, могла выйти крупная, и даже опасная накладка. Но он рисковал совершенно сознательно, полагаясь на то, что дети вообще проницательнее, чем думают. При чужих в квартире они найдут способ сообщить Ире о его просьбе.

Его предосторожность оказалась напрасной — в квартире никого не было. Дети выбежали и позвали его в квартиру. Он надеялся, что Ира не будет рада его визиту. Внешне это так и выглядело. Но Степаненко заметил, что «несчастная» вдова не может скрыть радости, что он в ее доме. Нет, обстановка в квартире не походила на ту, которая обычно бывает, если из нее недавно вынесли покойника. Все должно иметь какой-то особый, угрюмый вид, даже стены и мебель. Само собою разумеется, всех недовольнее и несчастнее должна быть вдова…

Но попритворявшись некоторое время, Ира уже не смогла скрыть своей радости. Что это означало? Любовь? Бурный всплеск каких-то не совсем проясненных процессов психики, ищущей способа забыть смерть если не любимого, то во всяком случае привычного человека?!

Степаненко объяснил ситуацию, в которую он попал. Ира безоговорочно согласилась помочь. Вечером она пригнала во двор дома машину. Переодетый в куцый пиджачок, в кепке и солнцезащитных очках, Степаненко быстро занял заднее сиденье. Какой-то полузнакомый Ире владелец «Москвича» согласился подбросить их обоих, Максима и Иру, на дачу, в Горбаху.

Степаненко намеревался встретиться с Богомоловым. Только академик внесет, наконец, ясность во всю эту путаницу. Ученый мог, разумеется, просто отказать ему во встрече, но Степаненко шел ва-банк: с пустыми руками в Москву ему возвращаться не хотелось.

На диво погожий день клонился к закату. Такие дни бывают в конце августа, когда поля уже опустели, когда скворцы летают большими стаями, а какой-нибудь телефонный провод от столба до столба так густо унизан ласточками, что даже прогибается под ними. Еще лето, но нет жары, нет пыли, тепло нежное, ласковое…

Показались мачтовые сосны в виде возвышавшейся над местностью горы. Степаненко вспомнил, как Колешко объяснял ему, как появилось названия Горбаха. Теперь Колешко уже нет… У Максима защемило сердце.

Богомолов и Маша провели неделю на курорте, не очень пышном, но и не захудалом. Богомолов посвятил Машу в ближайшие планы — он собирался уехать в Соединенные Штаты. Несколько тревожный вопрос Маши — а как же с процессорами, которые исчезли, — развеселил его. Он постучал пальцем по черепу — мол, все что надо, находится в голове.

На самом деле академик был сильно озадачен. Опытные образцы процессоров после убийства

Колешки и расстрела Губермана бесследно исчезли. Это сильно усложняло возможность продолжения работы по дальнейшему совершенствованию суперпроцессора под маркировкой «Э».

Оформление документов на выезд в США шло полным ходом, но Богомолова все чаще и чаще посещали тревожные мысли — что станет, когда приглашавшая его сторона выяснит, что ничего стоящего у него нет. Неужели придется довольствоваться только преподавательской деятельностью? Вряд ли и на это он сможет претендовать…

Однажды вечером, когда Богомолов сидел в беседке, поросшей плющом, и раздумывал о своем ближайшем будущем, он услышал: звякнула щеколда калитки. Потом послышались шаги.

— Василий Илларионович?! — кто-то незнакомый окликнул его.

— Да, — академик поднялся. — С кем имею честь?

— Майор ФСБ Максим Степаненко, — проговорил незнакомец.

— Вы из Москвы? — быстро спросил Богомолов.

— Да, из Москвы.

— Мне что, выходить с теплыми вещами? — то ли всерьез, то ли шутя, проговорил ученый.

— Василий Илларионович, дело чрезвычайно серьезное. Думаю, шутки сейчас не совсем уместны.

— Вот как. Тогда пройдемте в дом. — И он первым двинулся к крыльцу.

Оказавшись в доме, Богомолов направил Максима по лестнице, а сам, извинившись, отлучился. Взойдя на второй этаж, Максим прислушался. В деревянном, гулком доме все звуки хорошо прослушивались: Богомолов кому-то звонил. Через минуту он был уже возле Максима.

— Итак, — сказал он, усадив Степаненко напротив себя в довольно уютном кабинете. — В чем я обвиняюсь, позвольте узнать?

— Я пришел не для того, чтобы выдвигать против вас какие бы то ни было обвинения. Я пришел для того, чтобы обезопасить вашу жизнь.

— И что же мне, а главное, кто мне угрожает? — Богомолов глянул на Максима поверх очков.

Степаненко был доволен началом. Во-первых, академик не затребовал у него документы, а во-вторых, ему с ходу удалось повернуть беседу так, что Богомолов в целях собственной безопасности выложит все, что знает.

— Вам известна такая фамилия, как Ро-гожцев?

— Разумеется, знаю. Это мэр города.

— А Сохадзе?

— Ну-у, — Богомолов развел руками. — Владислав знакомый моей жены…

— Не ему ли вы, случайно, только что звонили?

Богомолов молча уставился на Максима.

— А в курсе ли вы, Василий Илларионович, что оба эти товарища организаторы преступной группировки?

Богомолов пожевал губами.

— Послушайте, — сказал он, — это ведь серьезное обвинение, не правда ли?

— Совершенно верно.

— А скажите, я имею право не отвечать на ваши вопросы? Ведь это не допрос, да?

— В таком случае вам придется в ближайшем будущем убедиться на собственном опыте, что вы зря отказались от совершенно бескорыстной помощи. Впрочем, ни Сохадзе, ни Рогожцев, ни, собственно, ваша безопасность меня совершенно не интересуют. Гораздо больше меня интересуют личности двух покойников — Колешки и Губермана. У меня есть бесспорные доказательство того, что вы причастны к убийству талантливейшего молодого ученого!

Степаненко блефовал. Но у него не было времени. Его конвоиры, которых он оставил в вагоне, давно проспались и сообщили в Арсеньевен о побеге.

— Вы рисковый человек, товарищ, не помню как вас там… — побледнев, проговорил Богомолов. — За вашу, простите, версию, вам придется ответить. Я напишу письмо генеральному прокурору! Не могли бы вы оставить мне на память ваши отчетливые имя-отчество, координаты?!

Степаненко услышал приглушенное гудение машины. Отодвинул краешек занавески на окне, внимательно всмотрелся в темноту дачной улицы. Возле забора и у крыльца заметил несколько фигур.

— А вот и гости пожаловали, — торжествующе, почти со злом, проговорил Степаненко.

Кто-то полоснул фонариком по калитке. Свет выхватил из темноты камуфляжную форму.

— Омоновцы! — прошептал Богомолов, стоявший рядом. — Что это значит?

Вероятно, он ожидал не милицию, а кого-то другого.

— Это значит, что нам пора расстаться, — сказал Степаненко.

— Но это же служители, так сказать, правопорядка? — удивляясь все больше, проговорил академик.

В это время раздался грохот в дверь на первом этаже. Степаненко заметил, как побледнел старик.

— Идите откройте, — приказал Степаненко.

— А вы? — ученый смотрел на Максима с подозрительностью и не спускал с него глаз.

— Я за вами, — равнодушно произнес Степаненко.

Но едва Богомолов сделал по коридору несколько шагов, как Степаненко устремился в соседнюю комнату, рванул створки окна, выходившего в сад, метнулся вниз. После довольно удачного приземления он очутился среди густых кустов смородины.

— Стоять! Ни с места! — раздался голос, и в следующее мгновение к нему метнулась неясная фигура. Степаненко увернулся от удара, вошел в соприкосновение с противником, применил болевой прием. Послышался треск разрываемой ткани. Максим еще раз ударил поверженного противника и, низко пригибаясь, рванул в сторону соседнего дачного участка.

Пистолетные выстрелы один за другим грохнули от дома Богомолова. Степаненко перемахнул через забор, и, лавируя между ягодных кустов, устремился в темноту, к задам дачного участка.

И снова раздались гулкие пистолетные выстрелы!

Степаненко натолкнулся на частокол. Опять забор! Где-то здесь есть лаз, через который можно выйти как раз к той самой беседке, в которой не так давно провел ночь с Ирой.

— Он возле забора! — послышались крики. — Осторожно, у него оружие!

«Ага, — подумал Степаненко. — Это точно милиция… Только почему они стреляют? Откуда им известно, что у меня оружие?! Ведь у меня его нет!»

Едва он зашевелился в кустах, раздвигая ветки руками, как бахнул выстрел. Степаненко почувствовал резкий удар в икроножную мышцу правой ноги. Превозмогая боль, перелез через забор, присел, пополз на четвереньках вдоль забора, потом стал забирать левее, углубляясь в кусты. Он был уверен, что его не поймают. Хуже всего было то, что в него стреляли, и это был огонь на поражение. Странно однако, почему стреляют из пистолета? Почему ногу сводит? Неужели зацепило?

Как только он осознал это, боль в правой икре усилилась. Степаненко ощупал ногу. И точно — ранен! Пуля вошла в голень так глубоко, что, казалось, ее вбили молотком между берцовыми костями…

От омоновцев Степаненко ушел через заболоченный лужок. Они почему-то не отважились ступать на влажные, отсыревшие от росы, колыхавшиеся при каждом шаге травяные заросли. Пока они искали обходной путь, Максим успел отмахать добрых два или три километра.

Посчитав себя в безопасности, первым делом Степаненко разорвал носовой платок на три полоски, наложил некое подобие жгута чуть выше раны. Потом долго ковылял по окрестностям, пытаясь выйти на ту самую прямую дорогу, по которой когда-то догонял бандитов. Когда вышел, сгоряча пошел на юго-запад, в сторону Москвы. После получаса ходьбы понял, что никуда не дойдет — правая нога отказывалась подчиняться.

Он сошел с дороги, забился в кусты и стал думать. Черт, надо было оставить мобильный телефон у Иры. Теперь к ней не подступиться. Ему показалось, что теперь у него не осталось шансов выбраться из беды.

Через час он остановил груженный арбузами «КамАЗ», объяснил, что ранен, и попросил доставить до ближайшего медицинского пункта.

«КамАЗ» шел в Арсеньевск, но выбора у Максима не было. Его мутило, а лоб уже покрывался испариной. Азербайджанцы, хозяева груза, согласились подбросить к городу. Мало того, они изъявили желание помочь. Еще до наступления утра достали антибиотики, снабдили перевязочным материалом.

Степаненко устроил себе в кузове своего рода тайник, отгородившись зелено-полосатой горой арбузов. Чувствовал себя раненым зверем, забившимся в логово.

По мере того, как продавались арбузы и в кузове освобождалось место, Степаненко все больше открывался глазам покупателей. После обеда торговля пошла вяло, а вечером неожиданно начался «шмон» — милиция чистила рынок от разного рода случайных людей.

Максима обнаружили, заставили слезть с машины. Он с трудом спустился на землю. Вид, разумеется, у него не парадный: слипшиеся волосы, перепачканная одежда, потрескавшиеся от температуры губы. Ни дать, ни взять — недавно бомжующий. Хуже всего было то, что на раненую ногу нельзя было ступить.

— Ты, хрен с изюмом, че прикидываешься? Или пьян? — мент ударил носком ботинка в сгиб колена. Степаненко рухнул, как подрубленное дерево.

— А ну поднимайся! — последовал приказ. — И вперед шагом марш!

Ни встать, ни тем более идти он не мог. Дюжие милиционеры ухватили Степаненко под руки и потащили к машине. Степаненко боялся, что его сразу отдадут в руки людей Рогожцева, но этого не произошло. Да и не один он был в машине — задержанных было человек десять.

На перекрестке воронок остановился — кончился бензин. Пока дождались какой-то грузовой машины, пока перелили ведро бензина, нога распухла. Видимо, был здорово нарушен отток крови. Милиционеры непрерывно переговаривались по рации, но Степаненко был не в состоянии следить за этими переговорами. Он понял одно — всех везут, как обронил один из ментов, в ИВС, то есть изолятор временного содержания.

Вот «воронок» остановился.

— Ну что, оформлять сегодня будем? — раздался возглас.

— Да на хрен они нам сдались, — последовал ответ. — Паспорта у нас…

Степаненко и других задержанных провели по коридору, потом втолкнули в камеру, битком набитую людьми. В нос ударил тяжелый, спертый воздух. Некоторое время Степаненко стоял, потом обессиленно опустился, прижавшись спиной к стене, на пол.

Через несколько минут Максим осмотрелся. Временно задержанные спали кто как мог — на нарах, под нарами, на проходах, вповалку вдоль холодных стен. В своем большинстве это были азербайджанцы. Как понял Степаненко, днем был хапун во всем городе. Не связано ли это со стрельбой накануне вечером в дачном поселке Горбаха? А может, это связано и со зверским убийством Эльвиры?

«Дикое, зверское преступление, — подумал Максим, пытаясь закасать штанину, чтобы осмотреть рану. — Не сомневаюсь, что совершил его Сохадзе…»

Рана была серьезной: пуля пробила мякоть и застряла глубоко внутри. Степаненко потерял много крови и чувствовал большую слабость. Кружилась голова. Припоминая случившееся на даче Богомолова, Степаненко приходил к однозначному выводу, что омоновцев интересовал не Богомолов, а именно он. Они даже оцепили дачу, и уйти ему удалось лишь случайно. И все же он ушел. Его настоящую фамилию пока никто не знал. Милиционеры, задержавшие его на рынке, в спешке даже не спросили, как его звать. Сделав этот вывод, Степаненко почувствовал: ему стало легко.

Ночь тянулась бесконечно долго. Спертый воздух, невозможность вытянуть ноги, чтобы не побеспокоить других…

Темные стекла узенького окошечка под самым потолком уже начали бледнеть, когда Степаненко, совершенно измученный, впал в короткий сон…

Утром началась проверка. С шумом, грохотом работники ИВС ввалились в камеру, ударами сапог и руганью поднимали людей, строили в коридоре. Потом вызывали по списку и по одному выпускали во внутренний двор. Вскоре в камере остались лишь азербайджанцы, которых привезли вчера вечером. Среди них был и Степаненко.

На азербайджанцев составили список, стали вызывать по очереди. Некоторые из азербайджанцев возвращались, растерянные, злые, некоторых отпускали.

Степаненко уселся на длинную, вмонтированную в цементный пол скамейку, и в ожидании своей очереди стал слушать оживленный разговор сокамерников. Из отдельных слов, произнесенных по-русски, понял, что торговцев фруктов в основном брали за то, что те не имели лицензии на право торговли или накладных на товар. От каждого из них требовался откуп. Был ли это на самом деле административный штраф за нарушение правил торговли, или завуалированная взятка, Степаненко не знал.

Вскоре торгашей перебрали всех. В камеру вошел здоровенный старшина-детина со списком, оглядел задержанных.

Из русских, кроме Степаненко, было только двое задержанных в пьяном виде хулиганов. Взгляд старшины остановился на Степаненко.

— Ты, — сказал он, подозрительно понюхав воздух. — На выход.

У Степаненко шевельнулась слабая надежда, что его выпускают. Это придало ему сил, и он, изо всех оставшихся сил скрывая, что ранен, поднялся и сделал несколько неуверенных шагов к двери.

— Что с ногой? — спросил охранник.

— Да так, — сказал Степаненко. — Ничего серьезного.

— Били вчера, — вступил в разговор один из азербайджанцев.

— Мало вас бьют, раз сюда едете, — послышалось в ответ. Степаненко поковылял впереди старшины, направляясь к распахнутой наружной двери, но не тут-то было.

— Куда! — рявкнул старшина. — К капитану, в дежурку.

Дверь в дежурку оказалась рядом.

— Фамилия, — сурово спросил дежурный капитан с распухшим ячменем на левом глазу.

Этот вопрос Степаненко имел в виду. Еще ночью Максим думал о том, как ему назваться.

— Потапов! — ответил он. — Петр Петрович!

— Что ты делал, Петр Петрович, на рынке? Почему валялся пьяный как свинья? Сколько выпил?

Степаненко опустил глаза. Он понял, что вчерашний милицейский наряд оформил его как пьянчугу. Раз они не знают, кого задержали, есть вероятность того, что его все же отпустят. Но как скрыть, что он ранен и что рана пулевая?! Он уже не то что ходить — стоять не мог.

— Больной, что ли? — спросил капитан. Он кивнул старшине и тот нагнулся к его уху. Они о чем-то пошептались.

— Короче, — сказал капитан после консультации. — Посидишь, выздоровеешь и аувидерзеен! Кто там еще? Тоже больные? Знаем, какой болезнью… Может, опохмелить их? — коротко заржал он.

На собственных ногах Степаненко возвратиться в камеру уже не мог. Надзиратели приказали двум азербайджанцам помочь ему доковылять до нар. Уже это было хорошо — на правах больного он может лежать.

— Ему нужен врач! — стали требовать азербайджанцы у заглянувшего в камеру старшины. — Ему нужен градусник, таблетки, вата!..

Тот ничего не ответил.

Степаненко, чтобы хоть как-то отвлечься от боли, пытался анализировать ситуацию.

Итак, майор ФСБ Максим Степаненко под подложной фамилией, с пулей в ноге очутился в изоляторе временного содержания Арсеньевского УВД.

Степаненко никогда не попадал в такие передряги, не выступал в качестве арестанта, но о порядках изоляторов временного содержания был наслышан и вот теперь испытывал их на собственной шкуре. Да, одно дело знать о чем-то понаслышке, другое — испытать беспредел на собственном опыте.

Из задержанных хулиганов в камеру вернулся один. Прежних обитателей камеры держали под открытым небом, пока другие арестованные подметали камеры, кое-как вычищали их.

Ближе к обеду Степаненко повели в санчасть — так называлась комнатка, где задержанным оказывалась медицинская помощь.

«Ну, товарищ майор, — сказал он сам себе, — держись. Сейчас тебя раскусят».

Врач, молодая и приятная женщина, едва взглянув на Степаненко, брезгливо поморщилась и ледяным голосом приказала лечь на кушетку.

«Ого, — подумал Степаненко, — какое красивое и, что странно, знакомое лицо».

Врач осмотрела ногу, и ее слова прозвучали как приговор:

— Это пулевое ранение.

Раздались шаги. Это один из надзирателей, сопровождавший Степаненко, выскочил в коридор сообщить о факте пулевого ранения дежурному капитану.

— Лягте на живот, — приказала женщина-врач. В голосе ее по-прежнему звучали металлические нотки.

Степаненко видел, как ее рука ухватила со стерильного подноса блестящий зонд. Вот она сунула зонд в рану. Степаненко почувствовал раздирающую боль, сжал зубы. Боль стала невыносимой, и у него вырвался невольный стон.

— Больно?! — обронила врач.

— Весело! — процедил сквозь зубы Степаненко. Он чувствовал: зонд идет по ране, добираясь до пули.

В это время вошел дежурный капитан.

— Что, подранок?

Вероятно, врач кивнула. Капитан присел и заглянул Максиму в лицо. Видимо, цвет лица не на шутку встревожил капитана.

— Может, в городской госпиталь, а? — шепнул он врачу. — В операционную? Наркоз там, а? А то чего доброго, ласты склеит…

— Не склеит, — послышался голос женщины. — Вытерпит…

«Ах ты сука, — подумал Степаненко, дернувшись, когда врачиха вытащила зонд из раны, — молодая холеная сука. Тебе наплевать на человеческую боль…»

Тем временем «сука» взяла узкие щипцы с маленькими зубчиками на концах, окунула их в банку с какой-то жидкостью, продела в отверстие раны и стала вводить их все глубже и глубже.

Дикая, нестерпимая боль пронзила икру, разлилась по всему телу, ледяной волной ударила в мозг. Степаненко застонал, потом стон превратился в рычание.

— Потерпите, больной, неужели вам так и в самом деле больно?

Но что такое настоящая боль, Степаненко понял тогда, когда врачиха стала ковырять щипцами в ране, пытаясь уцепиться зубчиками за пулю. Он закусил руку и терпел, пока не услышал, звяканье чего-то металлического о никелированный таз.

«Пуля! Слава богу…»

Но худшее все-таки было еще впереди. Врач тонким пинцетом с зажатым в нем тампоном, пропитанным какой-то желтой и шипящей гадостью, стала протыкать рану на всю глубину. Степаненко казалось, что он вот-вот потеряет сознание. Нога сама сгибалась в колене, но врачиха голосом, полным уверенности в правильности того, что она делает, твердила:

— Больной, не ерзайте. Вы мужчина?

Когда она хотела повторить эту манипуляцию, Степаненко заорал:

— Нет!!!

Он отжался от кушетки и сел. Нога словно побывала в пасти акулы. Пот катился градом.

— Что же вы молчите, что вам больно! — врачиха гневно вскинула брови. — Ладно, ложитесь, я введу обезболивающее.

«Сволочь! — подумал Степаненко. — Оказывается, у нее было обезболивающее!»

Но обезболивающее уже не помогло. Ногу дергало, как будто ее рвала собака. Степаненко собрал все мужество и вытерпел повторный ввод тампона.

— Я прочистила рану, — объявила врач. — Сейчас заложим мазь.

Нога медленно стала деревенеть. Степаненко уже не чувствовал, как врачиха туго забинтовала голень. Потом еще она колола вену, объяснив это необходимостью взятия крови на анализ.

— А то у нас спидоносцы объявились, — добавила врач.

Майор был покрыт ледяным скользким потом, но два охранника заставили его подняться и, поддерживая под обе руки, провели в большую светлую комнату, вся мебель которой состояла из привинченных к полу стальных столов. Предложили раздеться, затем заставили присесть. Мыча и скрипя зубами, Степаненко повиновался. Оставшись голым, в чем мать родила, он наблюдал, как работники ИВС тщательно прощупывают каждую складку одежды. Не найдя ничего подозрительного, вещи возвращали.

«Обыск, стандартная операция», — подумал Степаненко. Значит, его не выпустят. Ни под каким предлогом. Он в ловушке.

Но Степаненко ошибся. Вернее, события превзошли его ожидания, разумеется, в худшую сторону. После обыска его провели в «воронок» и в сопровождении все тех же конвоиров повезли в неизвестном направлении.

— Куда меня везут? — поинтересовался он, с трудом шевеля языком.

— Молчать! — лениво пробасил конвоир. Степаненко не стал наседать, зная, что работники подобных учреждений находятся во власти инструкций и приказов, запрещавших неслужебное общение с арестованными. Да и куда его могли везти? В заведение, где порядки, пожалуй, были строже, чем в ИВС районного масштаба.

Вот «воронок» остановился, послышались отрывистые команды, лязгнула металлическая дверь, загудел электрический мотор.

— Тюрьма?! — пробормотал вслух он свою догадку. Конвоир покосился на него, ухмыльнулся и сказал, как будто бросил милостыню:

— СИЗО УВД города Арсеньевска.

«Воронок» въехал на территорию следственного изолятора. Через малоприметную дверь

Степаненко попал в узкий длинный коридор, перегороженный двумя металлическими дверями с замками. Когда каждая из этих дверей открывалась, звучала звуковая сигнализация. Степаненко не шел, а прыгал на здоровой ноге, волоча раненую.

Опять комната с привинченными к полу металлическими столами, опять обыск, теперь уже другими охранниками. Потом Максима вывели в коридор и провели ступеньками вниз. Опять решетчатая дверь с замком, опять оглушительный для измочаленных нервов ревун сигнализации.

Служитель СИЗО провел Степаненко в подвал. По длинному мрачному коридору по обе стороны темнели покрытые пятнами ржавчины пронумерованные двери камер. Одну из них открыли и впустили туда Степаненко.

В камере никого, пусто. Что ж, и на этом спасибо.

Новое пристанище оказалось узкой, как рукав, камерой. Три двухъярусные железные койки располагались только с одной стороны. У другой стены был стол, длинный, замызганный, вдоль него тянулась узкая скамейка. Под столом было что-то вроде полки. Свет в камеру попадал через зарешеченное железными полосами окно под самым потолком. Загаженный унитаз был у углу возле дверей. Рядом — жестяной умывальник со следами плевков. Под умывальником высилась гора мусора.

«Ага, — подумал Степаненко. — Это что-то вроде этапной камеры… Те, кто долго не задерживается, не убирают…»

Он потащился к окну, вскарабкался на одну из кроватей и глянул через щели в окне. Тюремный двор со всех сторон был окружен многоэтажными зданиями со множеством зарешеченных окон, черные квадраты которых создавали угнетающее впечатление законности, строгости и порядка. Вдоль стен, гремя цепями по туго натянутой проволоке, бегали огромные черные с рыжими подпалинами овчарки.

Степаненко слез с кровати и растянулся на нижней голой металлической сетке. Усталость, ужасная ночь в общей камере брала свое, он стал проваливаться в глубокий сон, как раздался хриплый бас:

— Постель…

На пороге стоял прыщеватый старшина. Степаненко не слышал, когда он открывал камеру.

Постель представляла собой стандартный набор: матрац, одеяло, подушка, наволочка, две простыни, полотенце. Но все это было подержанное. Матрац — рваный, с клочками рыжей ваты, одеяло вытертое, с дырами, наволочка и простыни — латаные-перелатанные, полотенце было не больше мужского носового платка. На всех вещах стояли едва различимые казенные штампы. Но хуже всего было то, что от этих вещей сильно несло какой-то химией, чем-то вроде карболки или средства для борьбы с тараканами, каким иногда обрабатывают общежития.

Степаненко не стал расправлять постель — не было ни сил, ни терпения. Свалил все в кучу и упал сверху. Неизвестность угнетала, убогая обстановка раздражала. Обезболивающее переставало действовать и нога стала зудеть, гореть огнем. Казалось, тугая повязка передавила голень и нога отмирает. Как Степаненко ни хотел спать — не мог. Лишь только когда разбинтовал ногу, смог забыться тяжелым сном.

Проснулся от какого-то навязчивого стука. Увидел контролера, молотящего ключом по железу койки:

— Подъем! Заправить койку! Не положено!

Контролер ушел, а Степаненко застыл в задумчивости. Как хорошо было во сне. Этот контролер вернул его в мрачную действительность. Сбросив оцепенение, Степаненко кое-как заправил кровать, снял одежду, проковылял к умывальнику и впервые за двое суток умылся.

На столе он обнаружил мятую алюминиевую кружку и гладкий обломок ложки. Это еще раз напомнило Максиму, где он находится.

По коридору раздался грохот и окрики: арестантам раздавали ужин. Ужин состоял из жидкой просяной каши и черпака коричневатой жидкости.

— А хлеб? — спросил Степаненко.

— Утром хлеб! — буркнул раздатчик в форточку кормушечного окна.

Как ни противна была каша, Степаненко съел ее. Ему нужны силы. Лег на кровать, но заснуть не успел — дверь лязгнула, отворилась и на пороге Степаненко увидел врача. Ту самую молодую садисточку, которая вынула ему пулю. Скорее всего, она здесь, в СИЗО, и работала, а в ИВС приезжала к больным. На этот раз в руке она держала одноразовый шприц и какую-то ампулу. И опять Степаненко отметил, что лицо женщины ему знакомо. Где же он мог ее видеть?

На этот раз врач не показалась такой мертвяще-холодной. В ее серых глазах Степаненко вычитал затаенный интерес. Она молча ввела лекарство и ушла. Через несколько минут Степаненко стал проваливаться в дрему. Несколько раз отметил, как открывалась заслонка «глазка» в металлической двери, и бдительный взгляд охранника скользил по камере, останавливался на нем.

Степаненко и не заметил, как забылся тяжелым сном.