Прочитайте онлайн Роксолана | Глава XVСултанша Мисафир

Читать книгу Роксолана
2518+7815
  • Автор:
  • Язык: ru

Глава XV

Султанша Мисафир

Ни одна власть не родится из ненависти. Всякая власть и владычество родятся от любви. О вы, желающие хоть какой-то власти! Спросите себя, кого и что вы любите?

1

Власть родилась из любви, а выкормило ее уважение. В точности так же, как ребенок родится из любви и воспитывается в уважении к родителям.

Давным давно, когда тюркские племена двинулись из Азии на закат солнца, спасаясь от страшных орд Чингисхана, возглавил этот поход Осман, предок султана Сулеймана. И за это полюбил его турецкий народ и окружил почитанием всех его потомков. И чем больше росло в нем уважение к роду Османа, тем большую силу имел этот народ и тем сильнее была его власть. И вот – достиг турецкий народ вершины своей мощи при Сулеймане Великолепном, сыне Селима, чьи полки, поднимаясь вверх по Дунаю, достигли самого сердца Европы.

А затем алый кристалл власти турецких султанов благодаря любви Великого Султана попал в руки женщины, не привыкшей властвовать, что пришла Черным шляхом ордынским и Диким Полем килиимским из далекой страны как бедная невольница и пленила сердце падишаха.

Но не женщина то пришла, а неотвратимый кисмет Османов. Имел он ангельское личико и пальчики нежные, как первый проблеск занимающейся зари, а очи синие, как весеннее небо. И поддался его воле Великий Султан, владыка трех частей света, который не поддавался никогда и никому. И всматривался он в блеск занимающейся зари и в очи синие, как небо весной, и ждал – что же станет делать прекрасный кисмет, присланный ему непостижимой волей Аллаха – Черным шляхом степным и Черным морем бурливым…

Видел в ней разум светлый и сердце доброе. И тем любопытнее было ему: что же станет делать дальше его возлюбленная Эль Хуррем, которой он ни в чем не мог противиться?

2

Все окружение султана знало, что султанша Эль Хуррем быстрее узнала о смерти Ахмеда-паши, чем сам падишах.

Она смотрела на себя в зеркало в ту минуту, когда донесли ей об этом слуги. И эта весть оживила и благотворно укрепила ее, как растение, политое в жару. О, и у нее выдался горячий денек! Порой ей казалось, что плыла она в утлом челне по Днепру и одолела первый порог, о котором ей так живо рассказывал в Крыму старый казак-невольник. А порой становилось ей так зябко, как на лютом морозе.

Среди всей пышности нынешних покоев вдруг вспомнился ей скромный и уютный родительский дом, где в морозы потчевали крепкой горилкой работников, привозивших из лесу дрова. Казалось, и ее угостили крепким красным шербетом, и этот красный шербет пролился и забрызгал ее одежду и руки.

Она вымылась и переменила наряд, потому что все время ощущала запах крови. Но вины за собой никакой не чувствовала, потому что защищала сына. Но странный запах никуда не исчез и продолжал преследовать ее. Она позвала невольницу и велела принести ладана и самых дорогих арабских благовоний.

Нежные пахучие клубы дыма ладана напомнили ей Пасху в церковке Святого Духа. Упала на колени и попробовала молиться, оборотившись к Мекке, ибо знала, что и сейчас в гареме следят за каждым ее шагом.

Но внутренним взором видела образ Пресвятой Богородицы, что стоял между восковыми свечами в убогой церквушке в предместье Рогатина: «Боже, буди милостив ко мне грешной…»

Молилась искренне. Но грехом считала не то, что отправила на смерть человека, защищая сына своего. Грехом считала только то, что ради этого солгала мужу. За это и просила прощения у тайной силы, что пребывает над нами. И была уверена, что рано или поздно получит это прощение. Наконец почувствовала облегчение и даже какую-то неведомую силу, которая вливалась в нее и росла. Но тяжесть не ушла, о нет…

За молитвой застал ее Сулейман.

– Вот, пришел так же нежданно, как ты сегодня утром явилась ко мне, – начал он с улыбкой.

Ему явно было приятно видеть жену за благочестивым делом, к тому же, обращенной лицом к Мекке, как и полагается правоверным. Если и были в нем какие-то сомнения относительно того, что произошло сегодня, то теперь они окончательно развеялись.

Она вскочила и радостно, как дитя, обвила руками его шею. В полной уверенности, что именно Бог прислал сюда мужа в эту минуту, чтобы она могла просить у него прощения за то, в чем чувствовала себя согрешившей.

Они уселись по обе стороны курильницы с благовониями, и Сулейман начал подбрасывать на угли золотистые зернышки ладана.

– А нет ли среди твоей прислуги какой-нибудь невольницы, которая подбивала бы тебя сделать из моего сына христианина? – шутя, спросил султан.

Ответила оживленно:

– Нет у меня ни одной невольницы-христианки. Зато теперь непременно возьму! Ладно?

– Ладно, ладно! Должно быть, назло Ахмеду-паше: пусть перед смертью узнает, что тебе нечего бояться его наветов! – заметил султан.

– Он уже умер… – тихо проговорила она.

– Что? Без моего ведома? Без султанского суда?

Нахмурился, помолчал и спросил:

– Уж не ты ли, о Хуррем, подбила на это мою немую стражу?

Он был не столько встревожен, сколько раздражен тем, что добыча ускользнула из его рук. В эту минуту он походил на молодого тигра, из чьих когтей вырвался старый облезлый волк.

Она тут же почувствовала, что гнев султана обращен не к ней. И ответила так спокойно, словно речь шла о самых обыденных вещах:

– А что ты мне дашь, если я скажу тебе истинную правду?

На его лице появилось любопытство.

– А ты могла бы сказать и неправду? – спросил он. – Мне?

– Наверное, смогла бы. И ты бы никогда об этом не догадался. Но сам видишь – не хочу.

Султан решил, что с этим прекрасным ребенком и говорить надлежит по-детски.

– До сих пор я тебе ни в чем не отказывал. Говори, чего ты хочешь?

– Дважды по столько золотых дукатов, сколько вымогал Ахмед-паша!

Он рассмеялся и ответил:

– Ты знаешь, какая кара постигла его за это!

– Но ведь мне, в отличие от него, не нужны эти дукаты!

– Тогда для кого же они?

– Для мечети.

– Какой мечети?

– Такой, какой еще не бывало в твоей столице.

– Ты хочешь построить новую мечеть?

– Да. В благодарность Аллаху, отвратившему первую угрозу от нашего невинного сына. А назову я эту мечеть именем его отца.

– Что ж, строй. Это угодное Аллаху дело. Но не слишком ли много золота ты запрашиваешь? Ты просто не представляешь, что это за сумма! На эти деньги можно вести большую войну и завоевать целую страну!

Она подумала немного и ответила:

– Но ты подумай, какой будет твоя мечеть! Только представь: внутри – четыре могучих столпа из красного гранита. Потому что вся кровь отхлынула от моего лица, когда я поняла, какая опасность грозит Селиму. А верхушки этих столпов будут из белого как снег мрамора, потому что я тогда смертельно побледнела. И михраб будет из белого мрамора, и минбар для хатиба, и высокая максура, предназначенная для тебя[127]. А по бокам расположатся двойные галереи с худжрами, в которых люди станут держать свое золото, и серебро, и драгоценные камни, к которым не посмеет прикоснуться даже султан! Ибо все это пребывает под опекой Аллаха!

– И зодчего ты уже подыскала? – полушутя спросил султан, зная, что в последнее время она полюбила подолгу беседовать с Синаном.

– Да, – ответила она, – подыскала, но нет денег, только мысль. Да и ту я еще не вполне высказала.

– Говори же. Все это очень интересно.

– Так будет внутри. А снаружи будет еще лучше, потому что именно там я хочу лежать с тобой рядом после смерти…

Великий Султан благочестиво опустил глаза и поцеловал жену. А она, воодушевившись, созидала в мечтах:

– Вся площадь мечети будет разделена на три прямоугольника. Средний – меджид[128] – я уже описала. Перед ним будет располагаться площадка с водоемом для омовений. А позади будет сад Аллаха, где человеческие растения-кости будут почивать до Судного дня, когда каждая плоть снова станет свежим цветком в великом воскресении божьем. И там мы оба успокоимся навеки. А вокруг этого храма я хочу возвести четыре минарета – таких высоких, что они будут касаться облаков. И они будут освещаться снизу доверху в святые ночи месяца Рамазана[129].

Сейчас он гордился ею. И так увлекся ее мечтой, что сказал:

– На такое чудо стоит истратить шестьсот тысяч дукатов. Только не маловато ли будет?

– Может, и маловато. Потому что я подумываю еще и о малой мечети, которая будет носить мое имя. Скромной и недорогой, с одним минаретом. Ее я хотела бы поставить на том месте, где меня, невольницу, купили евнухи для твоего гарема. А вокруг нее я хочу построить школу для сирот, столовую для нищих и приют для умалишенных…

Страсть, загоревшаяся в сердце молодого султана еще тогда, когда она впервые осторожными намеками заговорила об этих своих замыслах, вспыхнула вновь. Уже не помня, с чего начался их разговор, он жадно припал к ее устам. А она шутливо отбивалась, как и тогда, говоря:

– Ты забыл, с чего мы начали. И теперь скажу тебе чистую правду: да, это я заставила твою стражу исполнить приговор, который завтра все равно был бы вынесен Ахмеду-паше.

Султан мгновенно опомнился.

Подала голос совесть судьи, чья справедливость вошла в поговорку. Но еще болезненнее ощутил он трещину, которую внезапно дал кристалл его власти. Невольно покосился на руки жены – они были нежными-нежными, как цветы белой лилии.

Припал к ним губами. А она безмолвно гладила его по лицу. Он не стал расспрашивать, как удалось ей заставить его верных немых телохранителей совершить казнь помимо прямого повеления султана. Ибо только теперь ему стало ясно – что так неодолимо влечет его к этой женщине. До сих пор во дворце и во всей своей державе он был могуч и всевластен как лев, но одинок. Он никого не боялся, его же страшились все. А эта женщина ничего не боялась, не ведала страха, и сам он, и его окружение в любую минуту могли ждать от нее чего угодно, любой неожиданности. Как и от него самого.

В этом она была равна ему. Внезапно он почувствовал глубокое удовлетворение от того, что рядом с ним появился некто, кого будут бояться, как самого султана. Теперь у него есть пара – и он больше не одинок. Вот почему он с таким спокойствием отнесся к неслыханному поступку, который его жена совершила, ворвавшись сегодня в зал судебных заседаний: это пренебрежение ко всем и всяческим традициям и устоям было для него просто бесценным. Как лев-одиночка, долго блуждавший в степи и наконец-то нашедший самку, он с наслаждением потянулся всем телом и нежно спросил:

– А тебе не приходило в голову, что этим шагом ты наносишь удар верховному судье Османской державы?

– Приходило. Но в ту минуту я сказала себе, что у тебя есть евнух Хасан. Он жив, и ты можешь выслушать все, что поведает он об этом деле.

Султан вздохнул полной грудью.

И она перевела дух, потому что доподлинно знала, что выкрикивал полуобезумевший Хасан.

Сулейман, припомнив многочисленные неблагожелательные высказывания восточных мудрецов о женщинах, снова нахмурился. И спросил:

– А было ли так, что ты и раньше говорила мне неправду?

Она рассмеялась, как расшалившееся дитя, и ответила:

– Было! Говорила!

– Когда?

– Рано утром… у моря… когда в алом блеске восходящего солнца мимо нас проплывали рыбаки…

– И в чем же ты солгала?

– Я сказала, что голодна. А на самом деле я была сыта любовью. И думала о том, что ты наверняка проголодался, но стеснялась спросить…

После этих ее слов, что были для него слаще меда, могущественный султан Османов впервые в жизни сказал себе, что все мудрецы, вместе взятые, не знают ничего о душе женщины.

И вдруг припомнил, с каким наслаждением закусывал в то утро рыбой и грубыми лепешками, и потянулся за чашей с шербетом…

3

Шербет ему понадобился не только для того, чтобы промочить горло, но и потому, что он чувствовал какую-то странную пустоту внутри. Пустота эта не была неприятной и даже приносила некоторое облегчение. Он не знал, что с ним происходит, но был уверен, что объяснение своему состоянию найдет только в очах этой женщины. Обнял ее и застыл, ожидая от Роксоланы какого-то нового «приема», чудесного принуждения к наслаждению, которое творили ее нежные ручки и восхитительные уста. Все его тело наполнилось истомой от одной мысли, что существует некто, способный его «принудить».

Она же верным инстинктом женщины чувствовала свое преимущество в эту минуту. И даже имела четкий план еще одного «принуждения». На сей раз – ради себя, а не ради мечети. Но пока побаивалась, да и не знала, как начать.

Султан налил себе еще одну чашу шербета. Пил мелкими глотками, теряясь в догадках, чего же еще хочет эта удивительная женщина. Ее молчание дразнило его и заставляло испытывать напряжение. Не выдержав, он произнес:

– Ну же, давай, говори о том, о чем сейчас думаешь. Сегодня я готов проигрывать…

– А как ты догадался, что я еще чего-то хочу?

– Знаю даже, что это что-то очень необычное. Потому что обычные вещи тебя так долго не занимают. Примером тому – смерть Ахмеда-паши.

Она еще немного помедлила и спросила:

– Тебе было досадно, когда я ворвалась сегодня в селямлык?

– Нет. Это был необычный поступок. Ни одна из моих жен не решилась бы на такой. И мне даже понравилось, что ты такая… отважная.

Она поблагодарила его улыбкой и спросила:

– А что бы ты сделал, если бы я учинила еще более диковинную вещь?

– Здесь, во дворце?

– Да.

– При всех вельможах, чиновниках и слугах?

– Да.

– Что же это такое?

– Но это надолго.

– Интересно! И на сколько?

– На всю жизнь.

– Действительно, надолго. Но я пока ничего не понимаю.

Она молчала, продолжая раздумывать.

А он, убежденный, что она и в самом деле решается на что-то очень серьезное, ждал. Обмахнувшись веером, она наконец спросила:

– Ты смог бы прикоснуться к женщине, о которой знаешь, что совсем недавно она побывала в руках другого мужчины?

Он пристально всмотрелся в ее лицо и ответил кратко:

– Нет.

– А что бы ты сказал, если б и я ответила в точности так же?

Отголосок ее слов еще не успел затихнуть, а ей уже казалось, что днепровское течение несет ее на второй, еще более опасный порог.

Сказанное женой оказалось для султана полной неожиданностью. Он почувствовал себя оскорбленным столь откровенным посягательством на свои права.

Хотел было возразить – мол, она принадлежит ему, как и всякая женщина в этом дворце, тем более что еще совсем недавно была простой невольницей. И вдруг подумал: «Какая же невольница решится посягнуть на судебную власть султана и отважится вступить с ним в такой спор!..» – а затем вспомнил, что с момента венчания с Эль Хуррем еще ни разу не был у другой женщины.

Спросил себя: а если бы пришлось выбирать между этой и всеми остальными? Нет, тут и выбора не было. Хотел ее одну. Поэтому попытался все свести к шутке, хоть и видел по ее лицу, насколько это важно для нее:

– А что бы ты сделала, если б я тебе отказал?

То, что он произнес «сделала» вместо «сказала», остановило ее. В эту минуту решалось ее будущее на много лет вперед, если не на всю жизнь. Отныне ее влияние будет либо беспрестанно расти, пока не достигнет невиданных высот, либо начнет уменьшаться, пока она снова не окажется одной из толпы тех женщин-невольниц, что служат для наслаждений и забавы, пока их красота окончательно не увянет.

Все, что она вынесла из отчего дома, возмутилось в ней от одной мысли о таком падении. Но в эту решающую минуту, знала она, нельзя было ничем раздражать мужа. Поэтому ласково ответила:

– Я скажу тебе это только тогда, когда ты откажешь.

– И действительно исполнишь?

Голос ее дрогнул, но тут же окреп. Ответила убежденно, твердо взглянув ему в глаза:

– Исполню!

Султан задумался.

Вспомнил европейских монархов, которые жили без гаремов. Вспомнил и пророка Мухаммада, который жил с единственной женой Хадиджой до самой ее смерти. И она была женщиной рослой, умной, белокожей, очень красивой и решительной и никому, кроме Пророка, не позволяла распоряжаться своей судьбой. А эта была еще красивее и моложе! Он прикрыл глаза от целого круговорота мыслей, нахлынувших на него, и сказал:

– Я сделаю то, чего ты добиваешься.

Она была очень довольна. Но не подала виду. Скорее всего оттого, что опасалась, как бы это необычное решение султана не столкнулось с неизвестными, но непреодолимыми препятствиями.

Султан взял ее руку в свои горячие ладони и молвил:

– Помнится, ты обещала сказать мне, что сделала бы, если б я отказал.

Она начала ровно, словно рассказывая сказку ребенку:

– Я бы сделала то, что делают женщины в моем краю, когда их мужья любят других женщин…

В мыслях его всплыло одно-единственное слово: «Мисафир!» И он спросил:

– Что именно?

– Я бы взяла маленького Селима на руки и навсегда покинула бы твой дворец, столицу и державу. И не взяла бы с собой ни одного украшения из тех, что ты мне дарил: ни жемчужных диадем, ни перстней с бриллиантами, ни синей бирюзы, ни шелковой одежды, ни денег!

– И чем бы ты жила в дороге, да еще и с ребенком? – спросил он.

Она вздрогнула. Потому что надеялась, что он спросит, по какому праву она забрала бы его сына. Но сразу же успокоилась. Этот вопрос был прямым доказательством того, что он любит ее больше, чем ребенка. Все так же невозмутимо продолжила:

– А чем живут бедные женщины с детьми? Я бы готовила еду больным в тимархане и чужеземным купцам в караван-сараях, стирала бы белье в больших хамамах…

Он прервал ее, встревоженный одной только мыслью о том, что эта женщина могла бы сбежать из дворца вместе с его сыном и тем самым навлечь на него неслыханный позор:

– Мои люди нашли бы тебя и привели сюда быстрее, чем солнце успело бы второй раз взойти на востоке.

– Не уверена, – отозвалась она. – Я бы никому не сказала, что я жена султана, господина трех частей света. Скажи, легко ли догадаться, что служительница в бане может оказаться женой султана?

Он подумал и ответил:

– Действительно, нелегко.

Она повела свой рассказ дальше:

– И вот так, работая где придется, я бы шла и шла все дальше на север, пока не оказалась бы у порога родного дома.

Но он все еще не мог смириться с мыслью, что нечто подобное могло бы произойти помимо его воли.

– Нелегко было бы людям догадаться, что ты жена султана, – сказал он. – Но нелегко было бы и тебе убежать от меня!

– Ты хочешь сказать, что твои люди изловили бы меня в пути? И что бы ты сделал со мной?

Он удивленно ответил:

– Что? Повелел бы снова привести тебя в сераль и запереть в гареме!

– По какому праву? Ведь я свободна! И эту свободу даровал мне своим указом сам султан Сулейман, которого весь народ недаром зовет справедливым. Не думаю, чтобы он решился запятнать свое имя насилием над беззащитной женщиной и, к тому же, матерью своего сына!

И снова мелькнуло в его мыслях: «Мисафир!»

Султан усмехнулся и вдруг подумал, что это он сам беззащитен перед ней, а не наоборот. Потому что у нее было две вещи: его сын и его любовь. Однако он не сказал ей об этом, а только спросил:

– Но по какому праву ты забрала бы с собой моего сына?

– По тому же, по какому Агарь[130] увела с собой Измаила.

– Но ведь ее выгнал из дома муж, а я тебя не выгоняю и не стал бы выгонять.

Султан ждал, что она ответит на это, но Хуррем невозмутимо продолжала свою «сказку»:

– Тварь Господню по-разному выгоняют из родного гнезда. Иначе птичку, иначе рыбку, иначе – лисичку. Я бы не смогла навеки оставаться в доме разврата как свободная женщина – только как невольница. Любовь не делится на части, нет! – вдруг взорвалась она.

Полная гнева и возмущения, она была необыкновенно хороша.

– Но ведь ты венчалась со мной уже будучи свободной. И знала, что у меня есть другие жены. Разве не так?

– Да. Но я думала, что ты оставишь других. И не ошиблась!

Он пока не знал, что на это ответить. Думал о том, какое впечатление произведет на двор и народ подобное решение. Ибо ко всем прочим пророчествам о его особой роли в истории османской державы добавится еще одна необычная черта. Усмехнулся, обнял ее еще крепче и сказал:

– А как ты узнаешь, не завел ли я себе гарем где-нибудь в окрестностях Стамбула?

– Слову Сулеймана верю. Другому не поверила бы.

Он посерьезнел.

В эту минуту он почувствовал, что с этой женщиной ему суждено пережить действительно удивительные события и приключения, каких не переживал ни один султан. И вспомнились ему ему слова старого Кемаль-паши: «Прекрасная хатун Хуррем имеет ум высокий и душу, умеющую так соединять святые мысли Корана со своими мыслями и желаниями, как великий зодчий Синан соединяет благородные мраморы с красным порфиром!»

И действительно – ведь даже это ее необычное желание не противоречило священной книге Пророка. А то, что при этом она ни разу не упомянула Коран, лишний раз убедило его, что она уже всем существом своим стала мусульманкой. Лишь те, кто внешне обратился в ислам, как знал он по опыту, любят то и дело ссылаться на Коран, в особенности, если пытаются чего-то добиться для себя. «И пусть многие ученые мужи говорят, что у женщин нет души, но эта, очевидно, ее имеет. И какую!» – подумал он.

Из задумчивости султана вывели собственные властные слова, которые невольно вырвались у него:

– Я завоеватель и понимаю душу завоевателей. Ты захватила мой гарем, а теперь, говорю тебе, возьмешься и за завоевание моей державы…

Произнес это так, словно любопытство – а как же все это будет на самом деле выглядеть? – оттеснило все остальные мысли на задний план.

Она сразу не поняла его и ответила чисто по-женски:

– Увидишь, что от моей победы над гаремом хуже тебе не станет. А держава… как же я смогу завоевать ее?

– Сначала ты захочешь узнать все ее тайны, начиная с самой первой!..

– Тайны державы? – удивленно спросила она, и ее глаза загорелись, как у ребенка, увидевшего красивую игрушку.

– Да! Всякое государство, как и любая семья, имеет свои тайны, – сказал он, глядя ей прямо в глаза.

Она не стала расспрашивать дальше. Ее переполняла радость от победы над гаремом, и сейчас не следовало донимать мужа расспросами. Но в голове ее беспрестанно сплетались воспоминания, мысли о могуществе, возникшие еще в первую встречу с Сулейманом, и сказанное им сейчас. И казалось ей, что за первой победой брезжат призраки второй, третьей, десятой… Как это будет происходить, она не знала, как и не знала, что это за победы. Но слова мужа упорно не выходили из головы.

«Тайны державы! – наконец сказала она себе. – Их, наверно, можно найти в войске и на войне…»

И постановила себе: надо когда-нибудь своими глазами увидеть войну, ведь именно там ярче всего сверкает кровавый кристалл власти.

Это решение было непоколебимым, даже если придется долго ждать подходящего случая. Она знала, что война ужасна. Слышала о ней немало, да и сама пережила татарский набег на Рогатин. Но сейчас ей хотелось увидеть войну вблизи, из самой ее гущи.

И вдруг ее осенило: ведь таким образом она могла увидеть не только кровопролитные битвы, но и те великолепные страны Запада, о которых так горячо рассказывал Риччи в школе невольниц в Крыму!.. Где он теперь? Где Клара, где Ирина, ее подруги?.. И где ее отец и мать?..

Вспыхнула от стыда, что в последнее время стала редко вспоминать о родных. А ведь они были так добры к ней… Уже дважды посылала она с купеческими обозами разведчиков в Польшу, чтобы те разузнали, что с ними и где они, но те не привезли ни вестей, ни даже слухов об их судьбе.

Что же ей было делать? Отныне все ее мысли были поглощены сыном и войной. Кровавый кристалл власти, однажды сверкнув перед очами ее души, навсегда пленил ее.

А чтобы завладеть этим кристаллом, следовало сначала увидеть его в огне и постичь его глубину.

Об этом и думала до самого утра.

4

Утром следующего дня султан лично распорядился привести к нему евнуха Хасана, чтобы выслушать его без свидетелей. Но тот только трясся как осиновый лист и беспрестанно твердил:

– Все неправда! Это великий визирь Ахмед-паша приказал мне так говорить.

– А зачем же ты это говорил, если знал, что это ложь?

– Потому что визирь приказал.

– Но ведь ты знал, что это ложь?

– Знал.

– Так почему же говорил?

– Потому что визирь приказал.

– И деньги он тебе сулил?

– Сулил.

– И поэтому ты так говорил?

– Поэтому. Но я уже больше не буду.

– Не будешь, не сомневайся, – закончил допрос султан.

Под вечер евнуха Хасана зашили в мешок и понесли топить в Босфоре. Но и в мешке он кричал:

– Все неправда. Это великий визирь Ахмед-паша приказал мне так говорить! И обещал за это много денег и дом в Скутари!..

– Там сосчитаешь эти дукаты, – заметил один из янычаров.

Сильные руки раскачали мешок, раздался всплеск, и только круги разбежались по поверхности воды. Так погиб Хасан, евнух Роксоланы.

И тем завершились крестины принца Селима, сына Сулеймана.

* * *

Хасеки Хуррем велела подробно доложить ей о том, как и где казнили Хасана. И позже несколько раз посещала это место. Еще долго тревожил ее чернокожий невольник: снилось ей, как пересчитывает он золото на дне моря, на мелком песочке среди красных кораллов…

А кристалл власти над гаремом теперь и в самом деле был в ее руках!

И виделось ей хрустально прозрачное море, но с красной как кровь водой… А солнце в те дни всходило над Стамбулом в таких кровавых зорях, что набожные мусульмане только диву давались и возносили мольбы к Аллаху всемогущему, чтобы отвратил горе и беды от рода падишаха. Ибо все верили, что его несчастье станет несчастьем для всей державы и народа.

5

Но как показать всему султанскому двору свою власть над гаремом? Вот над чем сейчас размышляла султанша Эль Хуррем. Это надлежало сделать самым деликатным образом, но так, чтобы всем стало окончательно ясно. На этот счет у нее возникали самые различные идеи, но в конце концов она остановилась на двух.

Прежде всего, послала учителя Абдуллу в совет улемов, имамов и хатибов с известием о том, что начинает строительство нового величавого дома Аллаха.

– Да будет благословенно имя ее, как благословенно имя Хадиджи, жены Пророка, – сказал на это старый Кемаль-паша, с которым все науки сойдут в гроб. И повторил эти слова весь Высший совет ислама, обернувшись лицом к Мекке.

Затем молодая султанша Эль Хуррем дала знать султанской кухне, что берет на себя личный надзор над нею. Никто не поверил, что такое возможно. Ни те служанки, которых она посылала с этой вестью, ни те, кто там работал.

Но на следующее утро любимая жена султана действительно явилась туда в скромном платье, без украшений, повязанная простым белым фартучком.

Даже казнь великого визиря Ахмеда-паши не вызвала такого изумления, как этот поступок султанши Эль Хуррем. В серале словно пожар вспыхнул! Заговорили вслух об оскорблении достоинства супруги падишаха. Перепуганный кизляр-ага уведомил о случившемся самого султана. А под вечер были приглашены к владыке Кемаль-паша и Пашкепри-заде.

Султан велел им присесть на диван и долго молчал, не зная, как и с чего начать. Наконец произнес:

– Вы, должно быть, догадываетесь, по какому делу я вас призвал?

– Да, государь, кажется, догадываемся, – отвечал Кемаль-паша.

– И что вы скажете об этом? Бывало ли подобное в султанском роду?

– В очень давние времена, государь, твоя мудрая прапрабабка, жена султана Эртогрула, сама дще саппобе для сеих жетел и спма дрила е пеѺлѰ на Ѻухне, Так Їто вѠтом, что нелалт стлтанша Эль Хуррем нет!ниРмаѻейЈего Ѓн лния, – отвечал Кемаль-паша.<А пашкепри-заде. словно ро повяорил ѵго слаа.

Хултан вздохнул Ибо внал оо опыту, лак тыудѽо бѾрот.ся с ЁтлериЏми и жривЋчами еюдяких мЋслей,и гдаз Инай раз вегчевзяты тучом догущю вепоЁть чем ѿередмиЂь нюдякиѵ преиассЃдѽ, если пе на Їто онереть я в иошам.

Д вспре и все мочетЏх Стамбула?стало атибЋ сквитссупругЃ султанѰ Эртогрула,и сЂавиш ее вѠжривр бсем пена приоварныЅ. А везмущениѵ понедеѽием золодай султанЈи, ноторое тже всеполо огосво оыло вЋллескуться Їерн враѹ, нахло оало,-омиу вреиратться в Ѓдивленн и посен е. Ибо кмочил наЁтроиния иякоео начода. из¼очиле, чем Ѳоли на ѿростоЀатморе,. И злагословеннЋ те кто вротивоѿостанлялт свои Ѽысли б дело олви если пелают Ѝто вРсованиѸ свобй прѸоЂы и ѲРсоваскѸ сРзаднади ежь?ми ./p>

То,ько топерь Ёултанша Эль Хуррем Ёмогла нез гнутринноо тревтапреиЂавиш Ёебе Ёвоего сына!на ѿротолипадишахав. Вэто отепнтельной иделиѵ поЂрясѻо егдо ѾснѾвавия ПотЀясѻо Ђак, что Ѻровь вили ала вли у и дастаала олаза забовоп пеѻеннй. /p>

Но Їто оелать сРпервоце зулеймана вт нругой женщины... Итьѵ понказывал : вЋсотйсий санаель иаднав иержавы и этом две неРусЂупит й не шлб, лак тсЂупил в Ѵругих желат. И Ёпма дна зала оепреожные и вѾчеые иадн,священнЋе иля всеЅ жсманов в всех вусульманвт ная п доРная помнной мержавы ЁултанѰ Эулеймана навстноа норока Ма знле

Сиовно пущя пкро загла в рерае уултанши Эль Хуррем. Вгла в жеа, кгосео, кЉемѰа,в всемена,и еспыхн ала Џр-им обнев И Ёгда иуррем дрипоала зконыбкли сюна Сѵлима,

А каЇала его, ѵ пеѺна,а,в вѠбедом вусѻиме свть слѰ ываеа,в вѠЏснЋе илаза знлядяваеа,в валенько ручки Іелогаеа И ЁЂра.недоло надумалѰ – ѽад нолото киныбклЌког,в каторой Ёчастѻи а улыбклось длш,вѠжрирасной окол,вѠжраморѽой ворце, Ѳ султанском рдуѽад норе,,ѽад ногнй лотЋм, Їто вось Впол иизнь. и Ёверкае од Ёино невм в Сучаяежь?го сллнце

Из своидну. влны дажГосподЌ слогау»– ѽля вбраи да.<А пто не Ёмогт сРсамого ѽачала Ѳротивоться для,того, ахватиЂ он , как илан заЅватЋвает ом. Н Ёгда иетержамо пачинает сѾзраать додпомЋслив вюдяких как быя Ара в гиастем½ой тЃчи

56/subh2>

Но следующе меѽь дослетого, ѻак тсопиѻи в мосфоре.евнуха Хасана, Ѳстречлись ЃлемЋ иухаэен-нерЀиси демаль-паша иѠжриве ии ос-ѵиѸ, неличавЈегмечети. Цремадо.

Порвум наЇал Кухаэен-нерЀис:/p>

– Привда.ли о круг ей, тто ты оместе с еашкепри-заде.побывалу ЁултанѰ Эулеймана – ѽлжеет и веЇно – нчто вы ѾткрЋли пму сайныего брапрабабка, жены ЁултанѰ Эртогрула,

– Во вровда. о круг ей, тто тс еашкепри-заде.пыл у ЁултанѰ Эулеймана – ѽлжеет и веЇно – но непревда. Їто в ѾткрЋли пму сайныего брапрабабка, жены ЁултанѰ Эртогрула, Потому что оЂкрЋлмне дгдашкепри-заде. Ѿ се я ѾЂкрЋлм уултанш

– Да будет благословенно имяАллаха.! оит, ѸяРэта ЁмЃтазакончиЂся вѼесте с¾ сверть дхмеда-паши н одного ѵвнуха ..

– Тоит, ѸзаднЇиЂся ./p>

Ток бумалѰЃлемЋ иухаэен-нерЀиси демаль-паша .И обе втибллись /p>

Ноного дегменула, как и· гарьла вильмождо сЂран свраль п дазат яѽычаров.донисла ь туевожиая песть:понЂуевемѰя пеп-о толѿа самдалт оорец,казниннойо дхмеда-паши н Ђже вролиѰа грѰду /p>

Нз гоме лежия суда выли ппрабленЋ ѾтЀядЋ Ёѽычаров.д синха. Но вак не сишилѽ од, непреѿятствиать даЅватЋособока неРЃдилось НаЇал ник:Ёѽычаров.,ѾЂкавЁий ѿриказсллнтаѼ рержамать Ђолпы,пад трела разннЋе имими, к войски: поназдаежия ѾсталѸсь ла меЁте ,ничего не пЀиринамая жтолько спушаткриѺи Іолпы ,призравый суреть Ё еца внлегнездаи редЂого, ѻЂо войавслся пѾхнить.сюна Садишаха. /p>

Ноглаза.твойѾв сскорЋе илорец,кхмеда-паши ныл уаздомнежсо мсеми оилиарще поЁтроими а ейо жд и дотел ибедменатЂолѿа ывеокоа отуда встала из¼иваЏ, тѰскач по ЃлиІам втамбула?ѷа плос .

СЃлтана вѠтот Ѽеѽь де было.иѠжремадо. Но,едиа веснувшись онРжривал Рсебѵ Кеюна, возском когенантавтамбула?,други етсяа, которѾму деззоворото долерш и окаторойу дЋл уераЇнопривЏзан./p>

– Что Ёлучивось в ндсяствие – спросилсултан.

Ѐ УвичЂолд илорец,кхмеда-паши Ее же Ћ Ѿ доте из€азнЋ.

Ѐ Уо это Ёделал

– Вазър-ная Ђолѿа

Ѐ Уо Ѷе ейпонЂуеве Рстому.

– Всударь, – систо ераЇноЁказал ногенантвтамбула?,– вЁе тазывалт на со, что псто ик:Ёти вѾлнаний ие могет оыть,ни вРкаком Ѿв еЁте ,нроме Ёвраль ./p>

– Ты Ѵопрказь, что оЂото д· гих жлизих сѾйаЂельно иодол ѵюдий недадоло ?/p>

– Исплючени Лющие е· гих жвеѴомиЂелей.не выхвиланичего Ђакого что нео бы иснѾвавия для саких кЀиѾложе!ий

– Тоит, Ѹе солчал, из гѾрни атьнЇь вссокиЅ жвб

– ЗнаЎ и… жено пхочошаи думаЎ, что Ѝти дюди Ёказалабы вы казещь.

Султан жадо го мил в ѴадумчивостЌ Нтак же нолча илл ипратив его нруг еео Ђости, еогенантвтамбула? Итьпоглдя,Кеюндобавиѻ:

– Я ѲЁе Ѷе вѾланЎ, что ЍтисамогроизвельнымвзяЋл озмущения, ЇодаЁий я и· заЁтаролог неввишти нростого люб зкхмедупаши. Но иоспомьзѾгаеась и¼ нево рмным ил.

Ѐ Увбет л ѻак тѻадеь этидоло ?/p>

– Ио с°мо ѻадеь Птолдо»го твбетлся ЁРсамЋми пѾжил ми п сЃдраннЋе из Ђех, Ѻто тлужит ри Ѽне Все Ѿни Ёто на со,, что наобыодил иоЁвбет ать Ёемьѳдхмеда-паши назеожно Ёпре вѾлнутувтамбул а нерод Ёледуѵт иоверить. что еЁли пще Ѐаз улучиЂся чотЏ бы ѽовыта учиѽитсподобнЋе бипорядиа, Ђо, н войе слмого ѽадишаха. пос ыне будѻт накому

– И ч не сЇитаешь ѽувым пЀовости тасскедовалиѵ

– Я Ђже востоо и раз бразся вѾ мсем Ни‡его кроме Пишниео Ђма,этине зЁт

Ѐ Усть мудѻт Ђак, – сказал Ёултан.<– Но ннеЌнойЈегдаже еовыта уакого иудтаволжнооыть,Ѐаздалленн ешительнои беспѾс ѽоЀ

Впре Ёемья,дхмеда-паши нокинула Цремад,в всестиро над СлотЋм, огнй. ултан жасловаком.не околвил:я с мюбимай женѾй одэтом двсамой Ѐоисхстве Е пдь онии в самом деле бе былок нему еичаЁтно:одноПишЌ дадавслиѵ ,пртаый осто в ме души, чщю ЀмнымлюбсРпЀисталй,и г годастиесултанской Ётолицу– Нк ЇтвствЃѵт ида пзиѽу, вда в надзжитЀЇь

57/subh2>

Нустьнесколько ѴегмослеѸпѰдемия да дим дхмеда-паши норваЏ жена ѽадишаха. пть его бервоцеиухто ,пѾпрос ла мЃжа ѿринць ее? Подишахне мог ѾтказаЂь.

Снщина мЀисла вѼесте с еало,етам стом, ияРѲ сернок, икуюнная ппокЏЋлло,<А пѾгда итканула бго кткрЋлиь кресивѰдедне Пиш твРследо,и егз¼Ћлй перал, . огцЁледы, нна Ѓпил иѠжогимужьи сказал::

– Аостоменя что неуюЎ Ђебе Но в Ѝту мспривелл я вне сЂра.нЋмЁвб снилось что наоо наданулЂолий ЈнЋр»– Нюона оакон велела ЀебенкЃ елнутувривмнымлал н, еогда иѽ всел,продолжала :– Ѐоо наданулЂолий ЈнЋрна сснашлго сына!н»– ЀЋлвия де поволи.и пмзакончиЂс.

Султан Ђассрш я и вд»го осѰ иросил:

– Нм же тдогутебе номис Я бе вѻасти жадРдушЋе ЁнаѼи ./p>

Ѐ Увель  Ѽне елнутуЁтолицуи посѵлитсся Їгих ЀодутвеннѸков . ек и·¼ущ.и ЂрелЋе бреиувство ./p>

– Тсын м? Б это левозмѾжно. Нн пг неледне и полжа веспотываЂься длсь, пЀи Ѽлоре

– Неледне ?Еще дгз¼стно, овасктся ли пЀивть его беледне м те, очЇтмзли ввишѸт се вРэтом Ёерале – ѽаЇиная Ѿт подишаха.Ѹзадчил лиша.ьб в мончнЋх..

– Тнщина !– сЃшво орервалейпулейман./p>

– Вазве Ѝто левревда. – спросил° дна зробщиѼ гд осѰй.– Но было.иичего нодобноео в Ѐоду?дсов Ђвои х.ВсяРпЀисѻуж?ститаешся чолько сРме дойе , а Џ, мѰть ееледне преЁтоливеликог державы исманов не зврдаже еа чадобатудо Ѿечети. чтобы вѾйатомелитнЃр

Ѐ Вазве ЍтебЂдоло оонеѹ,и гвоп б?

– Дт, Ѹе моло, диЁе на моло,! о ведь ее мог  же Џ пѾѺазаться жа ЃпиІаЅ Стамбула?сѠпервоЀодныесыном иодишаха.