Прочитайте онлайн Роксолана | Глава XIV«…А красная кровушка на рученьках твоих…»

Читать книгу Роксолана
2518+8274
  • Автор:

Глава XIV

«…А красная кровушка на рученьках твоих…»

Когда ты для меня слепил из глины плоть, Ты знал, что мне страстей своих не побороть; Не ты ль тому виной, что жизнь моя греховна? Скажи, за что же мне гореть в аду, Господь?

Омар Хайям
1

Хасеки Хуррем, «радостная мать принца», вскоре полностью оправилась после родов и расцвела, как роза в султанском саду.

Ее прежде белое, как лепестки жасмина, личико словно вобрало в себя краски восходящего солнца. А в ее глазах, помимо живого блеска молодости, порой светился таинственный покой, который свойственен скорее осени, дарующей богатые плоды. Старожилы сераля единодушно сходились во мнении, что еще не было в нем женщины краше и милее. А падишах навещал ее ежедневно после заседаний Дивана, садился за стол только с Хуррем и отдыхал душой в ее присутствии. В серале также говорили, что этой женщине падишах не может отказать ни в чем и даже смотрит сквозь пальцы на то, что она заводит в гареме чужеземные обычаи.

Хасеки Хуррем расхаживала по всему сералю без покрывала и даже отваживалась допускать к себе живописцев-иноземцев, которые проводили целые часы в ее покоях, работая над ее портретами. Такого еще не видывали во дворце. Правоверные мусульмане косо поглядывали на посторонних мужчин, беспрепятственно входивших в покои гарема, но никто не отваживался выказать недовольство – уж слишком велик был риск вызвать гнев султана. Даже улемы и проповедники мирились с новыми обычаями, ибо каждую святую пятницу Хуррем можно было видеть в главной мечети Цареграда. Со временем они свыклись с этим и даже сами являлись просить милости у хасеки Хуррем. И тогда тесно становилось в ее покоях.

Бывали здесь ученые и поэты, живописцы и зодчие, духовные лица и военачальники. И каждого она принимала с радостью, и каждый выходил от нее, пораженный ее живым умом и проявлением интереса к их делам. И даже желчный писатель Газали, сатир которого побаивались вельможи, ибо он не щадил никого, восхищался «лучшим цветком сераля». Правда, его недруги болтали, что все дело в том, что по просьбе султанши он получил ежемесячное содержание из казны в тысячу акче, которого в ином случае ни за что бы не увидел из-за чрезмерной остроты своего языка.

Но и другие поэты, имевшие состояние и не нуждавшиеся в деньгах, восхищались ею. Были среди них и переводчик «Шахнамэ» Джелили, и божественный Бакы, и фантазер Хиали, и его заклятый враг Сати, и вечно пьяный Физули, и веселый комик Лами, который частенько говаривал: «Хасеки Хуррем любит слушать поэтов. Это я понимаю. Но о чем она толкует с Сеади-Челебимом, который всю жизнь сидит над законами? Или с ученым сухарем Пашкепри-заде, который знает все библиотеки Востока – и ничего больше?..»

А Физули отвечал ему словами персидского поэта Хафиза, самого прославленного певца Востока:

Мне мудрец говорит, в пиалу наливая вино:«Пей, другого лекарства от боли твоей не дано.Пей, не бойся молвы – оклевещут и юную розу,А она раскрывается, дышит, цветет все равно…»

Но весь этот пышный цвет власти и культуры Востока, наполнявший «салон» Эль Хуррем, не приносил ей удовлетворения. Это заметил и переводчик «Шахнамэ» Джелили. И однажды сказал, обращаясь к султанше:

– О великая хатун! Тебе следовало бы развеяться под пологом шатра Омара Хайяма[125] – того, кто возводил шатры духа.

– Я уже слышала о нем и буду признательна, если вы познакомите меня с ним поближе, – ответила она.

Джелили на это сказал:

– А как тебе понравится, о хатун, вот эта мысль Омара Хайяма, сладкая, как мед, и горькая, как горчица:

Изначальней всего остального – любовь,В песне юности первое слово – любовь.О, несведущий в мире любви горемыка,Знай, что всей нашей жизни основа – любовь!

– Хорошо и правдиво, – ответила Эль Хуррем. – Но я надеялась услышать что-нибудь более глубокое от этого поэта.

– И тут ты права, о хатун, – сказал на это великий поэт Бакы. – Мне кажется, я догадываюсь, чего ты ждешь. И на это отвечает Омар Хайям, обращаясь к душе, скитающейся в поисках истины:

На тайну жизни – где б хотя намек?В ночных скитаньях – где хоть огонек?Под колесом, в неугасимой пыткеСгорают души. Где же хоть дымок?

– Именно так, бесследно и презренно? – спросила Эль Хуррем.

На это ответил ученый Пашкепри-заде, знающий все библиотеки и книгохранилища Востока:

– Первый рубаи – это выражение юности Омара Хайяма, второй же относится к тому периоду, когда он разочаровался в вере и беспрестанно испытывал горечь. Есть еще один рубаи, относящийся к тем временам:

Нам жизнь навязана; ее водоворотОшеломляет нас, но миг один – и вотУже пора уйти, не зная цели жизни,Приход бессмысленный,бессмысленный уход!

– А что же он сказал, когда вновь обратился к Богу?

– А вот что:

Капля стала плакать, что рассталась с морем,Море засмеялось над наивным горем:«Все я наполняю, все – мое владенье,Если ж мы не вместе –делит нас мгновенье».

Султанша вздохнула с облегчением, словно избавившись от большой тяжести. А Пашкепри-заде, заметив, что последний рубаи пришелся ей по душе, добавил:

– А еще более поздние творения Хайяма позволяют найти покой и укрепить силу духа даже закоренелым грешникам. И себя он причислял к ним, говоря:

Пусть я плохо при жизни служил небесам,Пусть грехов моих груз не под силу весам –Полагаюсь на милость Единого, ибоОтродясь никогда не двуличничал сам!

Лицо Хуррем окончательно прояснилось, на нем заиграла улыбка. Слуги начали разносить лакомства, сладкие шербеты и прерасные южные фрукты…

Так в верхах исламской империи, в султанских покоях, искали правды о Божественных тайнах мира и человеческого предназначения, которую каждый народ обретает в твердой вере в Бога; если же власть расшатает в нем веру, народ этот рассеивается, как туман в долине.

Поистине тесно было в покоях Роксоланы! А в тех крыльях гарема, где обитали прочие жены падишаха, стояла тишина, как в заброшенном доме. Лишь зависть подремывала там, просыпаясь время от времени, но так и не решалась выйти на свет.

Ибо зависть людская и злоба, подобно хищным зверям, терпеливо подстерегают свои жертвы, чтобы застать их врасплох.

2

В приемных покоях хасеки Хуррем становилось все теснее не только от поэтов, художников и ученых, но и от визирей, войсковых судей, дефтердаров, нишанджи, сигильдаров, чокадаров, хаджи и прочих знатных людей. Но охотнее всего она беседовала с великим зодчим Синаном.

Эти приемы начинали ее утомлять, случалось, она выражала нетерпение, так как от многих, явившихся с прошениями, она не могла толком добиться, о чем, собственно, они просят.

Ей не хотелось жаловаться султану на лавину просителей – а вдруг он запретит всем без исключения являться к ней? А ведь многие из этих людей были ей интересны, от некоторых она ждала помощи в осуществлении своих планов, которые все яснее стали вырисовываться в ее воображении с тех пор, как она стала матерью, а в особенности после того, как ей стало известно о предсказании старого дервиша, явившегося к Сулейману в канун святой ночи Аль-Кадр. Эти планы Хуррем держала в такой тайне, что боялась даже думать о них подолгу.

Но однажды, когда ее снова одолела бесчисленная толпа чиновников и знати, султанша велела позвать желчного старого Газали и поинтересовалась – не знает ли он причину столь многолюдных посещений. Сделано это было с тем расчетом, что Газали поймет намек и своей очередной сатирой отпугнет самых назойливых. Тот мгновенно уяснил, в чем дело, и торжественно объявил:

– О хасеки Хуррем, да будет благословенно имя твое! Твой слуга Газали знает причину этих визитов.

– Пусть тогда скажет!

– Недавно прибыл ко двору султана – да живет он вечно! – посол индийского правителя Бахадур Шаха, привез ему в дар пояс стоимостью в сотню тысяч золотых дукатов и сказал: «О владыка двух частей света и повелитель двух морей, страж святых Мекки и Медины, господин престольных Константинополя, Адрианополя и Бруссы, и Каира могущественного, и Дамаска, что прекраснее рая, и величавого Халеба и Белграда – дома священной войны, и Багдада – дома спасения и победы![126] Помоги господину моему против нессараг, что прибыли с моря и укрепились близ моих пристаней и приморских городов! А он возместит тебе хлопоты тремя сотнями сундуков, полных золота и серебра, что хранятся ныне в святом граде Мекке, при гробе Пророка…

– Знаю, знаю, – сказала на это хасеки Хуррем. – Султан уже выслал в море военную флотилию под командованием Сулеймана-паши. А сундуки эти до сих пор еще не прибыли сюда из Мекки.

– О хасеки Хуррем, да пребудет вовек незабвенным имя твое! Эти сокровища уже везут сюда. А когда они прибудут, ты увидишь у своего порога всех богатейших скряг, которые всеми средствами станут добиваться твоей милости, а вернее – содержимого сундуков… Как черные вороны, слетятся они на добычу, и не будет такой пакости, на какую они не пойдут, лишь бы разжиться чем-нибудь из сокровищ Бахадур Шаха! Те, кого ты видишь сегодня, – всего лишь предвестники тех, которые явятся вслед за ними…

Желчное лицо старого сатирика исказилось. С его языка были готовы сорваться еще более ядовитые и острые слова – из тех, какие до добра не доводят. Поэтому он низко поклонился и вышел, а умная супруга падишаха не стала его удерживать. Спустя несколько дней по сералю начала ходить его ядовитая сатира о пронырливых просителях. Их толпа и в самом деле уменьшилась, но ненамного.

3

Прошло совсем немного времени и началось то, что предвидел старый Газали, говоря о средствах, какими иные люди пытаются добиться милости могущественных владык.

В один прекрасный день в пору, когда муэдзины только что закончили петь третий азан на башнях стройных минаретов, явился к хасеки Хуррем ее свадебный дружка – великий визирь Ахмед-паша. При виде этого вельможи недоброе предчувствие шевельнулось в сердце хасеки Хуррем. Он низко поклонился и начал:

– О лучшая из жен падишаха! О радостная мать принца Селима – да будет Аллах благосклонен к нему от колыбели до гроба! Я пришел повергнуть к стопам наимогущественнейшей из жен нашего султана челобитную – в надежде на то, что она окажется и наимилостивейшей к своему верному слуге!

Столь явственный намек не звучал до сих пор в словах ни одного из вельмож, которые пребывали у нее. Это ее остановило. Очевидно, визирь имел основания для такой смелости, но какие? Чтобы скорее выяснить это, проговорила с нажимом:

– Лишь раз краснеет тот, кто просит, но дважды краснеет тот, кто отказывает! Я с радостью исполню любую твою просьбу – в меру своих сил…

Ахмед-паша смешался. Готовясь к встрече с султаншей, он заранее проложил для себя тропку к той минуте, когда речь зайдет о деньгах, полагая, что путь окажется долгим и извилистым. А супруга падишаха сразу подвела его к сути.

«Да знает ли она дело, с которым я явился?» – думал он, теряясь еще сильнее. Великий визирь видел, что она заметила его замешательство, но больше ничего нельзя было прочитать по ее спокойному лицу. Собрав в кулак всю свою волю, он после короткого раздумья проговорил:

– Немало врагов у всякого, кто верно служит державе падишаха. Недаром сказано: «Если имеешь врагом даже муравья, будь осторожен!» Не знаю, не представил ли меня один из моих врагов пред солнцем падишаха как человека, не заслуживающего доверия…

В эту минуту она уже была полностью уверена, что с этим вельможей придется ей вести ожесточенную борьбу. Но пока еще не знала – за что. Зато сразу стало ясно, что поговоркой про муравья визирь угрожал ей, а вовсе не оправдывал себя. Внутри у нее все закипело. Однако она не подала виду, лишь ответила столь же двусмысленно:

– Я не знаю о тебе ничего худого. А враг – это действительно опасно. Особенно если у него завистливое сердце. Ибо сказано: «Завистливого не умиротворить даже великой милостью!»

Великий визирь Ахмед-паша также понял, что супруга падишаха говорит о нем, а не о его врагах. Однако продолжал убеждать ее:

– Верный друг – лучше родича.

– Праведную помощь посылает только Аллах, – твердо ответила она, уже тяготясь этим разговором. А предложение «верности», очевидно за деньги, глубоко уязвило ее.

– И его наместник на земле падишах, и та, что стала зеницей его ока и зерном его сердца, – подхватил вельможа.

– Я уже в начале нашей беседы сказала тебе, что исполняю все просьбы – по мере скромных сил своих.

Ахмед-паша наконец-то понял, что больше не следует тянуть с тем, ради чего он пришел. И неторопливо произнес:

– Я обращаюсь к наимудрейшей из жен падишаха с великой просьбой. И если эта просьба, по ее милости, будет исполнена, я до самой смерти останусь верным невольником всех замыслов твоих и сына твоего – да будет он тебе утешением, о великая хасеки Хуррем!

– Что же это за просьба? – спросила она.

И он ответил:

– Злые люди считают меня богатым и утверждают, что я похитил в Египте налоги, принадлежащие падишаху. Но это ложь! Я совершенно нищ и весь в долгах…

– Долг жжет, как огонь, – заметила Хуррем словами старой поговорки, поощряя его продолжать, так как ей стало любопытно, сколько же запросит вельможа, считавшийся одним из богатейших людей империи и славящийся своей невероятной жадностью к деньгам. Знала, что султану хорошо известен главный порок Ахмеда-паши, однако Сулейман держал его на высшем посту из-за его невероятной работоспособности, ловкости и изворотливости.

– Это так, о прекрасный цветок Эдема! – согласился Ахмед-паша.

– Думаю, что падишах с радостью утолит печали тех, кто ему верен. Сколько понадобится, чтобы погасить твои долги?

– О, как ты любезна, лучшая из звезд небесных! Мне нужны, – тут визирь горестно вздохнул, – триста тысяч золотых дукатов…

– Триста тысяч золотых дукатов?!

– Триста тысяч, драгоценнейшая жемчужина державы Османов! И я стану верным невольником всех замыслов твоих и сына твоего!

То, что он снова повторил эти слова, встревожило ее даже больше, чем требование невообразимо огромной суммы. Она ответила почти испуганно:

– У меня нет иных замыслов, чем те, что живут в уме и сердце падишаха! А мой сын пока еще только улыбается добрым людям… Но я готова тебе помочь. Однако с таким непомерным требованием я никак не смогу обратиться к падишаху…

– Другая не смогла бы, а ты сможешь все, о сияющая звезда жизни падишаха!..

Ее поразили размеры просьбы, но еще больше – ее наглость и настойчивость. Ответила, вставая:

– Это невозможно! Ведь даже богатейший из индийских князей прислал падишаху дар, который составляет только треть того, чего ты добиваешься!

– Он прислал и иные дары, о милосерднейшая госпожа!

– Это не дары, а плата за кровь воинов падишаха и возмещение затраченных на поход средств казны!.. Твоя дружба обходится слишком дорого, – добавила она на прощание.

– Дороже любых сокровищ судьба ребенка… – ответил визирь.

Она застыла и побледнела. Минутой позже спросила:

– Как это? Причем здесь мое дитя?

Вельможа заколебался было, но все же проговорил прерывающимся голосом:

– А кто же… защитит… юного Селима от…

– От чего? Говори!

– От злобы улемов и гнева падишаха, когда разнесется весть, что он… окрещен по христианскому обряду!.. Кто защитит его, если не великий визирь Ахмед-паша?..

Хуррем оцепенела от страха за сына. Кровь отхлынула от ее лица. Сейчас она походила на можжевельник, заметенный снегом.

Но уже в следующее мгновение пришла в себя. Мысли заметались, как молнии, обгоняя одна другую. И впереди всех несся целый табун мыслей об опасностях, которые отныне грозят ее сыну. За себя она не боялась, нет. Наоборот, чувствовала себя могучей и свирепой, как раненая львица, защищающая потомство. И уже чуяла слабые стороны этой атаки, но пока не знала, каковы силы врагов.

Огромным усилием воли привела мысли в порядок и приняла решение: во что бы то ни стало выяснить, кто подсмотрел ее тайну – сам ли Ахмед-паша или его сообщники. На миг остановилось сердце от мысли, что об этом могут знать уже многие. И вспомнила, как заколыхались складки занавеси у дверей ее покоя. С еще большим усилием отбросила это видение и уже совершенно спокойно ответила:

– У языка нет костей, оттого он и болтает то, что ему выгодно. Как же я могу дать облизать золотую косточку языкам всех тех, кто принес тебе эту сплетню? Для этого не хватит трехсот тысяч дукатов!

Ахмед-паша поднялся и почти беззвучно прошептал:

– О наимудрейшая из женщин ислама! Понадобится самая малость – обеспечить молчание одного-единственного евнуха…

– Какого именно? – спросила она невинно, как дитя.

Ахмед-паша заколебался. Но чарующая улыбка матери принца и ее большие чистые, как небо, очи невольно заставили его уста выронить имя сообщника.

– Хасана, – шепнул визирь.

– А как? – все так же наивно спросила она.

– Или золотом, или клинком, – ответил он, уверенный, что уже держит в руках самую могущественную и влиятельную из жен падишаха.

– На моих руках еще не было крови, – проговорила она в задумчивости.

В эту минуту вспомнилась ей ворожба цыганки в Рогатине. И, словно слившись с нею духом, она пристально всмотрелась в лицо вельможи, и открылось ей, что Ахмед-паша ни за что не убьет единственного свидетеля ее тайны, а лишь спрячет его понадежнее, чтобы всегда иметь под рукой смертельное оружие против нее или ее сына.

– Не было еще крови на моих руках, – снова повторила она и добавила с нажимом: – И не будет!

Внезапно ощутила, что говорит неправду. И от этого ей стало досадно до горечи. Нет, не оттого, что в эту минуту она жаждала крови тех людей, что покушались на судьбу ее сына, а просто потому, что солгала такому человеку, как великий визирь. В этом было такое глубокое унижение, что с ним не могла сравниться даже судьба трижды проданной невольницы, которая обязана была делать все вопреки своей воле. Даже султану она не назвала истинного имени его сына. Но в этом не было лжи – только молчание.

В эту минуту душа ее узнала, что величайшим унижением для человека является ложь. И это унижение тем глубже, чем никчемнее тот, перед кем ты произносишь лживые слова. Неожиданно в ее душе вскричал незнакомый голос: «Ты же царица трех частей света! Стерпишь ли ты такое унижение?» В то же время другой голос словно издалека произнес: «Не убий!»

И снова мысль ее напряглась, как струна, и она сказала:

– Принимаю твою защиту от злых языков. Приходи завтра в это же время. Еще сегодня я буду говорить о твоей просьбе с падишахом…

Ахмед-паша, довольный и обнадеженный, скрестил руки на груди, низко поклонился и вышел.

4

Эль Хуррем упала на шелковые подушки и глубоко вздохнула. Но это не был вздох изнеможения. И хоть все ее тело дрожало, ум был остр, как бритва, и ясен, как чистое пламя. А дрожь была вызвана возмущением. Здесь, на кушетке, произошла в ней короткая, но яростная, как буря, борьба. И вдруг словно гром грянул и потряс все ее существо до основания. От этого потрясения она впала в полубеспамятство. Ей почудилось, будто что-то надломилось в ней и оборвалось – нежное, как дальний отзвук песни, как золотой луч солнца, как улыбка ребенка…

Она ясно осознала, в какую реку теперь предстоит войти. И, не обращая внимания на еще не улегшееся волнение, стала взвешивать и оценивать то, что успела узнать о своем муже.

Мысли ее вдруг сосредоточились на том, что он до сих пор ни в чем ей не отказывал и ни к чему не принуждал. Что бы она ни делала, все казалось ему добрым и чистым.

С этим и вскочила с кушетки – словно львица, сорвавшаяся с цепи.

Созвала чернокожих евнухов и белых невольниц. Евнухам велела приготовить лектику Селима, в которой его выносили на прогулки в сад. Невольницам же приказала одеть себя в тот же наряд, в котором она принимала султана, когда тот впервые посетил ее в этих покоях.

Мельком взглянула в венецианское зеркало. Возбуждение оживило ее нежное лицо, а слезы наполнили глаза так, что они выглядели, как озера после бури.

Вышла с целой свитой невольниц и евнухов, между которыми был и Хасан. Он с величайшей осторожностью нес в лектике Селима, то и дело поглядывая на его мать. Процессия пересекла обширный двор гарема и направилась к воротам селямлыка.

Стража не отважилась остановить ее при входе в палату падишаха – многие еще помнили о том, как отправился в далекий Трапезунд комендант стражи, всего лишь исполнивший свой долг. А в этот раз могущественная султанша шла уже не одна, а вместе с сыном, принцем Селимом.

Комендант стражи, завидев хасеки Хуррем, испарился, как дым от камфоры, а стража молча расступилась, приветствуя малолетнего принца как полноправного члена султанского рода Османов.

Перешагнув порог здания, где не бывала ни одна мусульманская женщина с тех пор, как турки ворвались на улицы Стамбула, она быстро пошла вперед, минуя коридоры и залы. В великолепной диадеме, в роскошных шелках, в сверкающих украшениях – и с лицом, залитым слезами. Впереди черные евнухи несли маленького принца в золотой лектике, за нею толпой следовали белые невольницы из гарема, сбитые с толку плачем госпожи.

Выглядела султанша так внушительно, словно несла с собой величайшую тайну державы Османов. Голову держала высоко и гордо, а слезы, как жемчужины, катились по ее прекрасному лицу.

Все военные и чиновники, попадавшиеся на ее пути, с поклонами уступали дорогу заплаканной супруге великого падишаха.

Стражники, стоявшие на углах коридоров, выкатывали глаза при виде множества женщин в селямлыке, гадая – уж не призраки ли они…

А некоторые, напуганные такой невидалью, бросились к начальнику дворцовой стражи, чтобы доложить о чрезвычайном происшествии. Тот выскочил из кордегардии как ошпаренный и помчался боковыми переходами, чтобы преградить путь Роксолане.

Но она продолжала идти, направляясь прямо в святая святых – зал Большого совета Дивана. И лишь достигнув его дверей, подала знак черным евнухам, чтобы те на мгновение задержались, а сама выступила вперед, оставив позади лектику с сыном.

Ага дворцовых янычаров, уже стоявший вместе со своими подчиненными у входа в зал Большого совета, увидев прекраснейшую из жен падишаха в слезах, скрестил руки на груди и растерянно проговорил:

– О радостная мать принца! Падишах сейчас занят судебными делами. А после этого ему предстоит принять иноземных послов.

– Занят? Судебными делами? Я тоже требую суда – над разбойниками, что бесчинствуют в самом дворце падишаха! – непреклонно произнесла она, направляясь к дверям. Ага янычаров мгновенно отступил, склонившись чуть ли не к коленям могущественной султанши. Тогда она, смягчившись, добавила:

– Не бойся! Прежде чем принять чужеземцев, султан наверняка примет сына своего!

После чего подала знак евнухам, чтобы они несли лектику вслед за нею, и, все так же плача, вступила в зал Большого совета Дивана, да так уверенно, словно сама должна была вершить здесь суд.

Едва переступив порог, она закричала, обращаясь к султану:

– Спасай свое дитя! Я боюсь возвращаться в покои гарема!..

Султан поднялся с трона.

– Что это значит? – громко спросил он, одновременно движением руки велев всем, кто находился в зале, покинуть ее. Озадаченные чиновники и вельможи повиновались, то и дело на ходу оглядываясь на султаншу, словно на какую-то диковину. Всякое они успели повидать от этой жены падишаха, но им и во сне не снилось, что она может явиться сюда без особого повеления, с ребенком и целой свитой!

Вслед за судьями, уже без приказа, поспешно вышли евнухи и невольницы Роксоланы.

– Что случилось? – встревоженно спросил султан. – Кто посмел нанести обиду тебе или ребенку?

В его очах уже готов был вспыхнуть гнев.

– Не мне, но нашему сыну! – ответила она, продолжая беззвучно плакать, чтобы не испугать малыша. Взяла из лектики Селима на руки и стала целовать его, поливая горючими слезами.

– Нашему сыну? Кто посмел? – тихо спросил султан, следя за младенцем, который невинно улыбался ему.

– Ахмед-паша!

– Великий визирь Ахмед-паша?!

– Да! Великий визирь Ахмед-паша!

– Что же он сделал?

– Прежде вели его схватить и заковать в цепи – я боюсь, как бы он не сбежал из дворца!..

Она вся дрожала от возмущения.

– Он во дворце?!

– Совсем недавно побывал у меня… И еще прикажи… – голос ее прервали рыдания, – прикажи схватить его сообщника, черного евнуха Хасана! Он здесь, ждет за дверью… После я все тебе расскажу…

Султан внимательно всмотрелся в заплаканное, взволнованное лицо жены. Бросил еще один взгляд на ребенка, чье личико уже морщилось – вот-вот зайдется плачем, и хлопнул в ладоши.

Из трех дверей зала выступили немые телохранители падишаха. Султан произнес веско, слово за словом:

– Схватить великого визиря Ахмед-пашу и Хасана, черного евнуха, что служит в покоях хасеки Хуррем!

Немые вышли беззвучно, как тени, поймав лишь сверкающий взгляд Роксоланы.

Султанша Эль Хуррем протянула сына мужу и, когда тот подхватил ребенка, смертельно побледнела и упала без чувств. А маленький Селим в голос расплакался на руках у султана.

Ничего подобного еще не видел Большой зал Дивана. Султан в растерянности не знал, что делать – броситься ли к жене, успокаивать ли младенца. И не хотел звать слуг, чтобы те не увидели бесчувственное тело женщины на ковре у подножия трона. Скандал был и без того неслыханный.

Положив сына в золоченую лектику, стоявшую поблизости, он бросился к жене, поднял ее и усадил на то место, на котором прежде сидел сам. Затем ринулся к дверям, за которыми еще оставались безмолвные телохранители с вырезанными языками, распахнул их и потребовал воды.

Перепуганная стража еще никогда не видела султана в таком потрясении и гневе. Мгновенно появилась вода в хрустальной чаше. Султан запер за собой дверь и приблизился к жене. Маленький Селим заходился в плаче. Зачерпнув из чаши, Сулейман стал кропить лицо возлюбленной, снова и снова повторяя:

– Что они тебе сделали? Что они тебе сделали?..

Наконец она открыла глаза – бледная, как цвет жасмина. Услышала плач ребенка и попыталась привстать. Он удержал ее и сам подал ребенка матери. Молча сидели они втроем: она кормила заплаканного сына, а султан подавал ей воду.

Когда она успокоилась и немного пришла в себя, Сулейман осторожно спросил:

– Если ты не слишком утомилась, скажи все-таки: какую обиду нанес тебе и ребенку великий визирь Ахмед-паша?

– Скажу, скажу, – ответила она тихо. – Иначе сердце мое разорвется от боли, если я промолчу.

– Говори же! – попросил он.

– Великий визирь Ахмед-паша явился ко мне и потребовал триста тысяч золотых дукатов…

– Как это потребовал? За что?

– Чтобы скрыть от людей и от тебя…

– Что скрыть?! – возмущенно прервал он.

– Что я окрестила твоего сына Селима! – выпалила она.

– Окрестила?!

– Нет, это ложь! Гнусная клевета великого визиря Ахмеда-паши и подкупленного им евнуха Хасана!..

При этих словах она снова горько заплакала.

Султан перевел дух. Мысленно оценил всю подлость преступного замысла и произнес:

– Оба преступника должны умереть! Однако справедливость требует, чтобы и они были выслушаны!

Это ее сильно встревожило, но она не подала виду. А спустя минуту уже знала, как защитить себя, и совершенно успокоилась.

Поднялась и молвила:

– Верши правосудие!

Склонилась как человек, чувствующий за собой правоту и ничего не опасающийся. Слегка усмехнулась. И ушла.

О том, что она совершила из ряда вон выходящий поступок, каких не видывали с тех пор, как султаны взошли на престол, Сулейман не сказал ни слова.

А в серале в это время царил неописуемый переполох. Обезумевшего от страха Хасана отволокли в темницу. Но и там он в великом ужасе не прекращал кричать:

– Все неправда! Сам великий визирь Ахмед-паша приказал мне так говорить! И обещал за это кучу золота! И дом в Скутари! А то, что я говорил, – тоже неправда!

Никому не было известно, что именно он говорил, но спрашивать боялись. Никто не хотел знать тайн жены султана, ибо придворные и прислуга уже чуяли, что на ней будет кровь.

Ахмеда-пашу схватили в серале в ту самую минуту, когда он проходил через ворота Джелад-одасы. Вступил под их своды, но уже не вышел оттуда. И никто уже никогда не видел среди живых великого визиря Ахмеда-пашу, первого министра могущественной державы. Лишь янычары, стоявшие на карауле у Джелад-одасы, позже шепотом рассказывали в казарме, что еще долго были слышны стоны и вопли визиря, которого истязала немая стража падишаха.

– За что? – тем же шепотом спрашивали в длинной, протянувшейся на целую милю казарме другие вояки.

– Никто не знает, за что. Видели только, как шла с плачем к султану его прекрасная жена Хуррем Роксолана.

– И никто перед смертью не допросил великого визиря?

– Нет, никто…

– Такого еще не бывало с тех пор, как царствует род Сулеймана…

– Но и такого султана еще не бывало. Этот знает, что делает…

И стих шепот в казарме. Ибо длинные и могучие руки имел тот султан Османов, что слюбился с бледнолицей иноземкой из далекой страны, перед которой вскоре содрогнется в страхе весь сераль, и вся столица, и вся держава Османов, распростершаяся на три части света…

* * *

В тот же вечер на стене царственных ворот Баб-и-Хумаюн была выставлена окровавленная голова великого визиря Ахмеда-паши. Уста его были искривлены страданием, глаза безумны, а слипшиеся пряди волос горели в лучах заходящего солнца. А тем временем на главной площади Цареграда сипахи подвергли тело несчастного четвертованию.

Ужас охватил Стамбул, султанскую столицу, ночной птицей пронесся он по палатам сераля, по благоухающим покоям гарема, добрался даже до исламских святынь. И не так, как всегда, распевали в тот вечер муэдзины с высоких и стройных минаретов свои молитвы: «Ля иляха илля Ллах ва анна Мухаммада Расулюллах!..»

Так погиб Ахмед-паша, первый дружка султанши Роксоланы.

И вечером того же дня второй раз в жизни не смогла преклонить колени для молитвы султанша Эль Хуррем, радостная мать принца. Словно в далекой кровавой мгле предстала перед нею малая церквушка в предместье Рогатина. И стояла она молча. А издали долетал только протяжный крик муэдзинов на высоких минаретах мечетей: «Ля иляха илля Ллах ва анна Мухаммада Расулюллах!..»

Они молились своему богу за великого султана и за державу Османов, по которой уже шествовал кисмет – с окровавленными руками. И тайком добавляли они в своих молитвах: «Отврати, боже, кровь от дома падишаха!»

* * *

А по стамбульским базарам из уст в уста передавали удивительные слухи о султанше, которую будто бы видели в коридорах и залах селямлыка. И вот как толковал для себя это простой турецкий люд:

«Вознамерился Ахмед-паша похитить дитя султанши Эль Хуррем. И подкупил черного евнуха Хасана, чтобы тот подал сонное питье султанше. И сотворил черный Хасан это недоброе дело: подсунул сонное зелье молодой жене султана… А когда она уснула, прокрались в покои черный Хасан с великим визирем. И взяли дитя султанши Эль Хуррем. Но она почувствовала во сне, и во сне закричала, и отняла у них дитя. И пошла, сонная, жаловаться султану, так и не просыпаясь… По коридорам и залам селямлыка, в жемчужной диадеме, в роскошных шелках, в сверкающих браслетах и вся в слезах…»

– Вся в слезах? – изумленно переспрашивали простодушные.

– Да! Вся в слезах… А перед нею евнухи несли малолетнего принца Селима в белом муслине, в золотой лектике…

– В золотой лектике?

– Да! В золотой лектике. А за нею шли белые невольницы гарема, испуганные плачем жены падишаха…

– Испуганные плачем?

– Да! Испуганные плачем. И направилась она прямо в зал Большого совета Дивана…

– А откуда же она знала, куда идти, если никогда не бывала в селямлыке?

– Знала, потому что вело ее материнское сердце. Потому что искала справедливости.

– Какой же приговор изрек султан Сулейман?

– Справедливый приговор изрек султан Сулейман: повелел так долго бить обоих злодеев, пока оба не сознались: евнух Хасан – сколько золотых посулил ему великий визирь, а визирь Ахмед – в злом своем умысле. И тогда было велено прижечь Ахмеда-пашу столько раз, чтобы он издал столько воплей, сколько денег дал черному евнуху. И расстался с душой Ахмед в Джелад-одасы.

– А черный Хасан?

– Султан повелел бросить его в море со связанными руками: если доплывет до острова Принцев, может идти на все четыре стороны… Справедливо рассудил султан Сулейман – да благословит Аллах всемогущий следы его ног! Потому что все-таки крал налоги великий визирь Ахмед, но так крал, что никто не мог его в том изобличить… А в тех налогах – пот, стоны и кровь наша. Вот и выстонал их Ахмед в Джелад-одасы… А за остальное сочтется с ним Аллах с вечными очами…