Прочитайте онлайн Роксолана | Глава XIПервое паломничество Роксоланы

Читать книгу Роксолана
2518+8392
  • Автор:

Глава XI

Первое паломничество Роксоланы

На Афоне звоны звонят В воскресенье по вечерне; Начинает Прот великий, А подхватит Ватопед. Дальше вскрикнет Эсфигмену, Загудит Ксеропотаму, Там – Зографу, дальше – Павлю, Разгудится Иверон…

Иван Франко
1

Стояло хрустальное утро, когда султанские галеры достигли Святой Горы, которая как беломраморный стог высилась на фоне синего неба и стремительными обрывами ниспадала к морю. На далеко выступающем в море полуострове уже виднелась зелень лесов. А когда суда подошли ближе к берегу, оттуда повеяло на Настусю чем-то родным, потому что приметила она там не только кипарисы, пинии и каштаны, но и буки, дубы и хвойные рощи на склонах: здесь соседствовала крепкая и суровая растительность ее родной земли с прихотливой растительностью юга.

Издалека доносился перезвон колоколов всех афонских церквей, приветствующих могущественного монарха. К берегу залива Дафни уже тянулись процессии монахов из всех монастырей и множество паломников.

Славу великой святыни Афон приобрел очень давно, еще в те времена, когда западная и восточная церкви были едины во Христе и не знали раздоров.

В отдалении, на скалах юго-западного склона Святой Горы, близ пристани Дафни горделиво высился древний монастырь великомученика и целителя Пантелеймона, восстановленный после разрушения галицким князем Ярославом Осмомыслом. Там жили отшельники, монахи и послушники со всех концов Украины.

И казалось Настусе, что в их пении слышатся знакомые ей с детства напевы галицких церквей.

Еще на галере упросила она Сулеймана, чтобы он начал осмотр святыни с этого монастыря.

Но на берегу, в толпе придворных-мусульман и незнакомых монахов с отчужденными лицами, она вдруг почувствовала себя одиноко. Сразу стало так страшно, будто оказалась одна-одинешенька в безлюдной пустыне. Прочитала молитву – искренне, как только смогла. И покой вошел в ее душу. А потом стало так светло и легко, как в родном доме. И почудилось, что каждый дуб, каждый бук, каждый камешек и каждый цветок Святой Горы – родные ей.

Чувство одиночества исчезло. Представила себе Матушку Господню Вратарницу с Иверской иконы на Святом Афоне. И не робела перед Нею, так же как дети паломников не боялись султана, перед которым трепетали их родители.

Вмиг полюбилось ей все вокруг: и бирюзово-синее небо, и спокойное море, и Святая Гора, и пахучие леса на ней, и монастыри, и скиты, и травы, и цветы, и монахи, и паломники, и дети. «А он? – спросила она себя. – Его ты тоже любишь?» И в душе ее внятно прозвучало: «Да!»

Вспыхнула, быстро оглянулась – не выделяется ли чем среди юных отроков, слуг султанских. Нет, и одеждой, и статью, и, наверное, лицом походила на них. Успокоилась.

И снова радовалась всему, что видела вокруг. Тешилась, словно играла с прозрачным хрусталем, идеей, которая привела ее сюда. Той, что родилась у нее во время беседы с монахом-отступником.

Присмотрелась к толпе чернецов и показалось ей, что мелькнуло в ней чье-то до боли знакомое лицо, – где-то у самого Прота, родоначальника всех монастырей афонских, ныне приветствовавших султана.

Теплая волна, идущая от сердца, захлестнула всю ее, и вдруг почудилось Настусе, что прозрачный хрусталик мысли, зародившейся в ней, начинает раскаляться и становится похож на тот горюч-камень, о котором когда-то говорила цыганка: мол, будет он у тебя в волосах. А теперь он оказался внутри нее…

Далее Настуся спокойно проследовала вместе с толпой отроков, рядом с Сулейманом, к монастырю Святого Пантелеймона.

А оказавшись вблизи, увидела на верху каменных монастырских ворот полустертую от времени надпись: «Святую обитель сию возобновил человек, что верил в Бога: князь Галича, Перемышля, Звенигорода, Ушицы и Бакоты Ярослав Осмомысл, сын Володимерка. Успе в Бозе 1187 года».

С глубоким волнением вчиталась и благоговейно вознесла молитву «Отче наш» за душу великого властителя родной земли.

2

После скромного завтрака, которым монахи потчевали высокого гостя и его спутников – он состоял из черного хлеба, меда и воды, – Настуся отправилась осматривать главную монастырскую церковь и скиты, рассеянные по окрестным скалам.

Но едва выйдя из киновии[98], едва не столкнулась со знакомым отступником – тот шел, беседуя с каким-то очень старым монахом.

Растерялась и хотела быстрее пройти мимо. Но тот указал на нее своему спутнику и проговорил на ее родном языке:

– Это ближний отрок султана Сулеймана, христианин… Здесь был прежде мой дом, дитя мое! – обратился он к Настусе.

Белобородый старец взглянул на нее своими синими очами, благословил крестным знамением и спросил, обращаясь к отступнику:

– Может, отец Иван, отрок сей пожелает осмотреть нашу обитель?

– Да! – с живостью ответила Настуся.

Судя по тому, что монах назвал отступника «отцом Иваном», она поняла, что здесь не знают о его предательстве. Но и сама она не хотела его предавать. Понимала, что тогда и он мог бы разгласить ее тайну – что она не отрок-слуга, а возлюбленная султана.

Дальше шли уже втроем. Настуся еще дома знала от отца и о святом Афоне, и о монастыре Святого Пантелеймона как о таких местах, к которым от века стремятся сердца и умы благочестивых паломников из нашей земли. Знала она и то, что еще со времен императора Константина женщинам запрещено ступать на афонскую землю и что на Афоне не бывала до сих пор ни одна украинка, даже княжеского рода. Сердце ее билось так, как бьется оно в груди у того, кто первым взошел на неприступную вершину.

– Ты, сын мой, я вижу, из нашей земли, – начал старый монах. – А откуда?

– Из Рогатина, – ответила она.

– Знаю его, – печаль затуманила синие старческие очи. – Не порушили его еще басурманы?

В этот миг они как раз вступали в церковь, где сиял великолепно украшенный резной алтарь дивной работы. Настуся благоговейно перекрестилась. Старый монах подвел ее к самому престолу и начал древний акафист:

– «Святую трапезу сию сотворили сице: собра воедино злато, и серебро, и бисерие, и камение многоценно, и медь, и олово, и железо, и от всех вещей вложи в горн. И егда смешашеся вся, слия трапезу. И бысть красота трапезы, сиречь престола, неизреченная и недомысленная уму человеческому, занеже овида убо являшеся злата, овогда ж серебра, овогда ж яко камень драгий, овогда ж инакова…»

Неизгладимое впечатление произвели на нее эти слова старого монаха – Настуся сама не знала, почему.

3

Die Nachi ist still, Die Stunde slehl: Vergangenheit ruhrt sacht An goldnen Glocken[99]

По пути к ближайшему скиту Настусе открылась неземная красота Святой Горы. Внизу, казалось – прямо под ногами, лежали светлые воды Архипелага. Лавровые деревья и плющ пышно прикрывали наготу скал, высоко в небе кружили орлы. Вокруг царила тишина. Не нарушали ее ни рев зверей, не блеяние овечьих отар. Ибо, согласно древнему уставу Святой Горы, было запрещено здесь пребывание самок любых животных и их размножение.

Ничто не нарушало глубокой тишины. Лишь время от времени посвистывал в горных пропастях ветер и шелестела листва деревьев и кустарников. И снова безмолвие. Только море глухо и однообразно шумело у каменистых берегов.

Восхищенная красотой афонской природы, Настуся спросила у старого монаха, кто выбрал эту гору для святой обители.

Старец, утомленный подъемом, присел, отдышался и начал:

– Вот что говорит об этом древнее предание восточной церкви. Когда в Иерусалиме святые апостолы и Божья Матерь бросили жребий, кому какая земля достанется, чтобы проповедовать в ней Евангелие, – выпала Богоматери Иверская земля. Но ангел сказал ей, что земля эта озарится светом истины позже, а ее сам Бог поведет туда, где больше всего нуждаются в ее опеке. В то время праведный Лазарь Четырехдневный – тот, которого сам Иисус вернул к жизни из гроба, – был епископом острова Кипра. Он очень хотел повидаться с Божьей Матерью, но опасался отправиться в Иерусалим, ибо там было на него гонение. Тогда, с соизволения Богоматери, он прислал за ней корабль, на котором она должна была прибыть на Кипр. Но внезапно подул супротивный ветер и прибил корабль к пристани Дафни, к Святой Горе, на которой в ту пору стоял храм языческого бога Аполлона. Туда ежегодно съезжалось великое множество людей, чтобы открыть Аполлону тайны своего сердца и услышать в ответ предсказания и пророчества. Но едва Божья Матерь ступила на берег, как все каменные идолы вскричали: «Люди! Скорее идите к пристани и встречайте Марию, Мать Иисуса!» Народ поспешил на берег моря и с почестями встретил Богоматерь. А она возвестила о Христе, и все, кто был там, пали ниц и поклонились Ему, уверовали в Него и приняли крещение… Множество чудес совершила тогда Матерь Божья, а после сказала: «Место сие выпало мне по жребию, данному мне от Сына и Бога моего!» И благословила народ со словами: «Благодать Божья да почиет на месте сем и на тех, кто пребывает здесь с верой и благоговением. Потребные же для жизни блага будут даваться им в изобилии и малым трудом…»

И еще раз благословила народ, и отплыла на Кипр. А как минуло восемьсот лет, снова явилась здесь Богоматерь, на сей раз – во сне, который привиделся пустыннику Петру. В этом сне святой Николай, стоя на коленях перед Богоматерью и указывая на него, Петра, просил ее, чтобы указала она пустыннику место для монашеского жития. И она сказала: «На Афоне-горе обретет он свой покой. Ибо место сие – жребий мой, от Сына данный мне и всем, кто бежит от мирской суеты и ищет духовных подвигов в меру сил своих. Здесь проведут они временное житие свое без печали…» Таким и останется Афон до скончания мира[100].

Настуся прикрыла глаза ладонью.

Все, что рассказал старый монах, показалось ей настолько естественным и правдивым, что она словно воочию видела и слышала, как оживают каменные изваяния, возвещая о чудесах, что должны свершиться на земле. А в чудеса она верила твердо. Разве не чудом было то, что она оказалась здесь, вопреки запретам многих поколений могущественных царей!.. Она, невольница, смогла попасть туда, куда был закрыт путь даже женам византийских императоров. И не чудо ли, что одна из толпы бедных служанок так быстро заняла место, которому завидуют дочери первых вельмож этой земли?

На мгновение она почувствовала смутную боль: там, внизу, все еще мучаются ее подруги по несчастью. Но боль эта смешалась со сладкой радостью, что она не там, не среди них…

Всем сердцем ощущала Настуся прикосновение дивной руки Господа, что привела ее сюда – Черным шляхом ордынским и Диким Полем килиимским. Привела, сохранив ее невинность и предназначив для неведомых великих испытаний и борьбы. А перед тем, по великой милости Своей, дозволила увидеть наисвятейшую обитель православной Греции и помолиться в ней.

Из глубоких ущелий и пещер Святой Горы, как серебристые клочки тумана, слетались к ней чудесные мечты, неслышно нашептывая: впереди – великие и удивительные дела.

Только одного сейчас хотелось ей – увидеть Матушку Господню Вратарницу. Спросила старца:

– Далеко ли отсюда Иверский монастырь?

Монах удивленно взглянул на юного отрока. Ведь в Иверский монастырь обычно стремились люди пожилые и, к тому же, имеющие на совести тяжкие грехи. Чтобы хоть перед смертью взглянуть в лицо Матери Судии…

Неспешно ответил:

– Недалеко, сынок!.. На противоположном берегу этого полуострова… За то время, пока я совершу службу Божью, ты сможешь туда добраться…

Помолчав минуту, монах добавил:

– Ты хочешь увидеть Иверскую икону Богоматери?

Настуся, почувствовав, что старец не прочь поговорить об афонской святыне, спросила:

– А как же сюда попала эта икона?

– Однажды вечером, – начал старец, – иноки Иверской обители увидели на море огненный столп, верхушка которого упиралась в самое небо. Охваченные страхом, они не могли даже с места сдвинуться и только молились. Это видение повторялось много дней и ночей подряд. А однажды было замечено, что столп тот пылает перед иконой Божьей Матери. Иноки пробовали подплыть к ней, но чем ближе подплывали их лодки, тем больше икона отдалялась. Тогда иверские монахи собрались в храме и стали слезно молить Господа, чтобы Он даровал их обители это бесценное сокровище – икону Богоматери. И Господь услышал их молитвы. Самому благочестивому из иноков, Гавриилу из Грузии, явилась во сне Пресвятая Дева и сказала: «Ступай к морю и с верою в сердце иди по волнам к моему образу!» Гавриил так и сделал: ступил на волны, прошел по ним, как по суше, и принял в свои объятия икону Пречистой Девы. Иверские иноки поместили чудотворный образ в главном алтаре. Но на другой день перед заутреней инок, чьей обязанностью было зажигать лампады, явился в храм и не нашел в нем иконы. После долгих поисков увидели ее перепуганные монахи на стене над монастырскими воротами и вернули на прежнее место. А поутру снова нашли образ над воротами. Это чудо повторялось много раз. Наконец Пречистая Дева снова явилась монаху Гавриилу и сказала: «Объяви братии, что я не хочу, чтобы меня охраняли, а желаю сама охранять обитель – и сейчас, и в будущем». Братия исполнила волю Пречистой. С тех пор и поныне Иверская икона находится над вратами монастыря. Когда же пришли мусульмане, то первым делом они ворвались в Иверскую обитель. И был среди них один араб по имени Варвар. Из ненависти к вере Христовой ударил он чудотворный образ Божьей Матери ножом в лицо. Но, увидев, что из ее раны хлынула живая кровь, следы которой видны еще и сегодня, – раскаялся, уверовал и стал скитским монахом. И спасся, и почитается ныне как святой. Его, сынок, изображают на иконах черным, как мавра, с ножом, луком и стрелами…

Настуся как зачарованная слушала эти афонские легенды. Перед глазами оживали картины событий, о которых повестовал старый монах. И слова: «Объяви братии, что я сама желаю их охранять», – врезались в ее память навсегда.

Из задумчивости ее вывел бывший священник, отец Иван, который за все это время не вымолвил ни слова. Теперь же отступник заговорил веско, с особым значением:

– Женщин на святом Афоне не бывало уже тысячу лет. Афонские отцы законоположили, чтобы женский пол не имел доступа на Святую Гору. И это было подтверждено грамотами всех византийских царей и великих султанов. Побывала здесь лишь жена первого из христианских правителей – Константина. Но едва приблизилась она к первому скиту, как Матерь Божья крикнула с иконы: «Ты зачем сюда? Здесь иноки, а ты – женщина! Ни шагу дальше!..» Императрица испугалась, вернулась в Византий и поведала о том своему брату Аркадию – тому, что ежегодно жертвовал монастырям двенадцать фунтов золота и семнадцать фунтов серебра. А когда власть перешла к турецким султанам, то и они не осмелились нарушить святой закон афонский…

Под воздействием дивной тишины и этих рассказов с Настусей творилось что-то неладное. Ей начало казаться, что здешние монахи – люди не от мира сего. Смятение терзало ее душу, которая стала, как вспаханная весной земля, куда нужно садить семена.

Фигура и речь старого монаха уже с первых минут произвели на нее глубокое впечатление. Настуся решила, что в прошлом он скорее всего был человеком высокопоставленным и мог бы многое рассказать о делах, далеких от монастырских: тех, которыми увлекал ее Риччи еще в школе невольниц. Подумав, она обратилась к старцу:

– Скажи мне, человек божий, почему турки имеют такую крепкую власть на огромных землях, а мы – нет?

Старец, нахмурившись, пристально взглянул в ее лицо. А затем неторопливо ответил:

– И у нас она была, сын мой…

– Так почему же мы ее потеряли? – со жгучим интересом спросила Настуся.

– Потому что верности нам не хватило.

Морщины на челе старца проступили резче, словно он старался припомнить что-то, давно забытое.

– Это мирские дела, сын мой, – продолжал он. – Как же нам было не потерять свою власть, когда уже спустя десять дней после смерти Владимира на реке Алте убили сына его, праведного Бориса… Но не в том суть, что убили. Такое случалось у всех племен и народов со времен сыновей Адама. А в том стыд и горе, что праведный Борис испустил дух, покинутый войском своим. Так же, преданные дружиной, погибли и Глеб под Смоленском, и Святослав в долине над Опором, среди гор высоких, где и я лет пятьдесят назад помолился и подсыпал хвои к княжьей могиле, чтобы звери не разрыли ее… Все они погибли, оставленные войском своим…

Слезы заблестели в глазах божьего старца от этих воспоминаний. Настуся всматривалась в его лицо, как в святой образ, и ловила каждое слово.

Старый монах снова напряг память и начал:

– «…А в лето 6655[101] убиша кияне Игоря Ольговича снемшеся вечем и похитиша в церкви Святаго Теодора, когда князь бяше в чернцех и в схиме… И монатю на нем оторгоша, и из скитки изволокоша, и елице изведоша из монастырь, и убиша его, и везоша на Подолье, на торговище, и нага повергоша…»

Скорбно вздохнул и продолжил:

– А тысяцкий Лязор – потомок варягов, сынок, – почтил мертвое тело князя: «И повеле воинам взяти Игоря князя, и они, вземше, покрыша его одеждами своими и положиша тело его в церкви святаго Михаила. И на ту нощь Бог прояви знамение велико: зажгошася над ним свещи вси. И наутрея приеха игумен Антон и везе тело князя Игоря в монастырь ко святому Симеону и тамо положиша его в гроб…»

Старец снова вздохнул и добавил:

– Так старая летопись описывает то, как обращался народ наш с властью своею, слушая не глас Божий, а наветы бунтовщиков.

– Зачем же Бог допустил такие ужасные вещи, если этот князь был праведником, как видно из чуда, случившегося над телом его? – спросила Настуся.

– Ибо дал Господь свободную волю людям, сотворивши их по образу и подобию своему. Делайте то, что считаете добрым, сказал он им, а не хотите, то увидите, до чего дойдете… На детей детей ваших падет злоба ваша… И не останавливалась эта злоба даже перед высшими владыками нашей земли, сын мой… Королю Даниилу, первому мудростью после Соломона, на пиру, при чужеземных послах – чтоб горше была обида – наш галичанин выплеснул чашу вина прямо в лицо… А Ярослава Осмомысла, которого даже чужие князья и султаны призывали рассудить их, ибо так остр был ум его, обрекли галичане на страшные пытки: заживо сожгли перед ним его любимую жену… И ведь это был мудрый хозяин земли нашей, при котором сияла она златом и жила в достатке, тот, кто восстановил святую обитель сию…

Старец жестом указал на монастырь Святого Пантелеймона Целителя и заключил:

– И до самого конца поступали так с теми, кому Бог вручил власть над нами! А Он долго смотрел на это, пока не принял в свои чертоги душу последнего князя нашего – того, что умер от яда в тяжких мучениях. И не оставил нам на поругание ни единого наследника, ибо погиб совсем молодым от злобы отцов наших… Вот почему, дитя мое, нет у нас своей власти… Не в том беда, что вершились злые дела, а в том, что не было в народе противления им… Ни почитания власти, ни защиты ей. Вот она и рухнула…

Речь старца произвела на Настусю тягостное впечатление.

Сославшись на усталость, она вернулась в монастырь.

А после полудня уже ехала с султаном и его отроками через весь полуостров к Иверскому монастырю. Земля здесь была сухая и каменистая, лишь изредка встречались животворные водные потоки. Чудесные сады и леса простирались по обе стороны дороги, а в них – деревья оливковые, и ореховые, и апельсиновые, и каштановые, и кипарисовые. Курчавились повсюду виноградные лозы, ветви смоковниц были отягощены наливающимися плодами, а в огородах созревали овощи. Вдали сверкал белый снег на высоких пиках Святой Горы.

Вскоре всадники въехали в дубовый лес – древний и великолепный. Тишина здесь стояла такая, что казалось – даже насекомые не жужжат под его сводами.

«Теперь я понимаю, – сказал себе Сулейман, – почему здесь останавливался на отдых величайший из завоевателей Эреба[102], дальше всех зашедший на восход солнца…»

Настуся напоследок еще раз взглянула туда, где в море виднелся таинственный остров Самотраки, откуда родом была мать Александра Великого. Отсюда, с высот, были видны не только Самотраки, но и Лемнос, Имброс и Тассос, а за ними – едва заметная полоска берегов пролива Дарданеллы – древнего Геллеспонта.

Уже вечерело, когда султан со своей свитой приблизился к Иверской обители, расположившейся на северо-западном склоне Афона. Святая обитель стояла неподалеку от морского залива и была уже хорошо видна на фоне скал, покрытых густыми чащами. Как раз в это время в ее ворота вступала процессия иноков.

4

Иверские монахи глубоко склонились перед темной иконой Богоматери, вделанной в стену над монастырскими вратами.

Настуся взглянула на Сулеймана и на икону и невольно сама склонила голову. Лик Иверской Богоматери был суров – икона представляла ее в обличье Матери грозного Судии. На смуглой щеке виднелся след, оставленный кинжалом, кровавая рана, придававшая величественному образу еще более суровый вид.

Настуся снова посмотрела на Сулеймана. Он все еще не отводил глаз от лица Матери «христианского пророка». Едва заметная дрожь на миг исказила его черты. Затем, надвинув тюрбан на глаза ниже, чем обычно, султан твердо вступил на подворье древнего монастыря. Там он и заночевал, расположившись вместе со свитой в гостевых кельях.

Настуся, хоть и утомленная долгой дорогой, не могла заснуть в своей келье. Луна заливала ее каморку таким ярким светом, что все было видно как днем. Томилась в малой келейке и чувствовала себя такой одинокой, словно окончательно осиротела.

Или это действовали на нее монастырские стены и дух отречения от всего мирского, столетиями витавший здесь, или таинственная южная ночь, – во всяком случае, обычная веселость, никогда не покидавшая девушку, исчезла без следа. Сейчас она больше всего нуждалась в защите. Но не от мира внешнего – такую защиту ей мог бы предоставить могучий Сулейман, – а от того, что надвигалось на нее изнутри.

Такого с ней еще не бывало. Мрачная тень предчувствий коснулась ее юной взволнованной души…

Она уже окончательно осознала: нежный аромат первой любви к Степану развеялся, и постепенно, шаг за шагом, ее место в сердце занимала другая любовь. Любовь, которая временами начинала пьянить ее, как вино. Любовь греховная, любовь к неверному басурманину, который день ото дня становился ей все ближе и дороже.

Невольно вспомнилась ей песня сербских пленников и подружка Ирина. Что бы она сказала, узнав, что Настуся стала женой султана?..

Гордость вспыхнула в ее душе. Отныне она не будет знать печали!.. Ей будут принадлежать неисчислимые сокровища… Ведь ей, как и всякой женщине, не чуждо желание обеспечить достаток себе и своему будущему потомству… И в то же время эти мысли причиняли ей боль и оставляли странный осадок внутри, как бурный поток после ливня.

Образ Богоматери Вратарницы не шел у нее из головы.

А луна будто звала покинуть келью.

Настуся встала, оделась и вышла на подворье.

Она подумала, что монастырские ворота в эту пору скорее всего будут заперты. Но ей будет достаточно просто побродить по дорожкам монастырского сада, чтобы почувствовать себя ближе к чудотворной иконе. Бесшумно, как кошка, она миновала султанскую стражу и приблизилась к воротам.

Они были открыты!.. Рядом цвели и благоухали кусты сирени и белого жасмина, и алые розы, и синие гроздья глицинии, и сплошь кроваво-красные персиковые деревца, чьи цветки походили на кровь на лике Богоматери… Опьянев от запахов, Настуся вышла за ворота… Ночь была ясная и тихая. Со стороны Геллеспонта и Пропонтиды не было даже слабого ветерка. А Эллинское море, гладкое, как зеркало, посеребренное лунным сиянием, замерло в неподвижности, словно большой пруд под Рогатином…

От воспоминаний о родном крае дрогнуло сердце Настуси, и глаза ее обратились к образу Божьей Матери.

Лицо ее показалось девушке совсем не таким, как днем. Оно было более задумчивым и мягким, хоть и по-прежнему суровым.

Молодая невольница в неудержимом порыве упала на колени и принялась целовать чужую землю. Снова с опаской взглянула на Иверскую икону, словно ожидая: вот-вот она разгневанно воскликнет, сойдет со своего места над вратами и прогонит ее со Святой Горы. Но икона строго молчала, словно готовилась выслушать ее молитвы.

И молодая невольница начала молиться с таким чувством, будто обращалась к живому человеку:

– Матушка Божья Вратарница! Твой Сын сказал всем людям: просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам… Матушка Божья Вратарница с Иверской иконы на Святом Афоне! И я тебя прошу!.. И я ищу твоей защиты и покрова!.. И я стучусь к милосердию твоему!..

Перевела дух, взвешивая то, что хотела сказать ласковой Матери Божьей, которой ведомо, что такое боль. Да, сейчас она знала, что смогла бы вернуться на родину. Но с чем, к кому? Как узнать, живы ли мать и отец? Не женился ли Степан? И есть ли у нее право пренебречь неслыханной силой и властью, которую дано ей обрести?.. Тут снова вспомнилась цыганка-ворожея, посулившая: быть ей большой госпожой. Тяжело вздохнула Настуся и снова принялась молиться:

– Я бедная девушка из далекой страны, без дома и рода, среди чужих людей, одинокая, как былинка в поле! Меня вырвали из дома и привели сюда, далеко-далеко. Но я не прошу ни о воле, ни о счастье… Матушка Божья Вратарница! Подай мне лишь знак: что мне делать с моими сомнениями? Я не могу забыть ни мук несчастных пленников, ни пожарищ в родном краю. Может, ты хочешь, чтобы я, как смогу, уменьшила меру страданий родной земли? Подай мне хоть какой-нибудь знак от всемогущего Сына Твоего в единой Троице! Ведь Он знает все и обо всем заботится, даже о малом червячке. А боль души моей сильнее, чем боль растоптанного червячка. Я не хочу отрекаться от церкви, которой служит мой отец. Потому что тогда стану еще более одинокой, чем теперь. Но если не сделаю этого, не смогу помочь тысячам несчастных. Ты знаешь, что такое боль! Заступись за меня перед всемогущим Богом, сотворившим небо, и море, и ветер, и птиц небесных и заповедавшим людям творить добрые дела. Подай мне знак, Матушка Господня Вратарница! Может, ради этого и привела меня сюда дивная рука Божья степями и морями, чтобы я принесла мир и покой горящим селам и угоняемым в неволю женщинам и мужчинам?..

Настуся молилась со всей наивной искренностью невинной души. Не сводила глаз с иконы, пытаясь уловить выражение на лице Матери Божьей, а затем устремляла взгляд в густо-синее ночное небо над Святым Афоном. Но не менялся дивный лик иконы. Лишь в таинственных небесных высях перемигивались звезды и ясная луна катилась, как мельничное колесо.

Она была одна и остро чувствовала свое одиночество. И вдруг неведомый внутренний голос заговорил в ней: «По образу и подобию Своему сотворил Бог человека и дал ему искру разума Своего и свободную волю – как два крепких весла, чтобы переплыть житейское море. Решай сама по разуму своему и воле своей, которую дал тебе Господь! А придет час, и Бог подаст тебе не один знак, а много, тогда и узнаешь, верно ли ты решила и хороши ли пути твои…»

Послышался лязг оружия и отголоски шагов в ночной тишине. Стража салютовала своему владыке.

В проеме ворот возник Сулейман. Лицо его было задумчиво, тюрбан надвинут на брови, на боку – кривая сабля. Он тоже не мог уснуть в эту ночь. И у него стоял перед глазами суровый образ Привратницы, охранявшей обитель, в которой он остановился на ночлег. И он, так же как и Настуся, вышел, чтобы еще раз всмотреться в таинственное лицо Матери христианского пророка, замученного римскими солдатами.

При мысли об этом великий султан усмехнулся. Это сделали предки тех, кто ныне исповедует веру Сына Марии. И если бы его власть тогда простиралась над Иерусалимом, как простирается ныне, ни один мусульманский наместник не решился бы безрассудно истязать несчастного проповедника в белом хитоне! Предки нынешних джавров испортили мир: и теперь повсюду, куда приходят их потомки, они несут с собой знак крестообразной виселицы, с помощью которой расправились со своим пророком!

«Видел ли кто подобное? – думал великий султан, не терпевший христианской веры и прежде всего знака креста. – Куда ни посмотришь в их землях, повсюду эта святая виселица: при дорогах и на перекрестках, на домах и храмах, на стягах и коронах их князей и монархов, на деньгах и даже на шеях послов!.. И на своей возлюбленной я видел ее… И так крепко держатся они за нее, что даже невольница не пожелала отречься от своего креста в обмен на султанский сигнет!.. Почему?»

Так размышлял халиф всех мусульман и не находил ответа.

Но великое упорство джавров нравилось ему, как нравилось все прочное, сильное, глубокое и правдивое, пусть даже и враждебное ему. Он верил, что Мухаммад был более выдающимся пророком, чем Христос, и пришел после него для того, чтобы «поправить» его учение, – так же, как Христос «поправил» веру пророка иудеев Моисея.

Иудеев же он не любил по многим причинам. Но прежде всего потому, что в них не было покоя. Он не раз наблюдал, как его янычары добивали пленников, выходцев из разных народов. Джавры в большинстве умирали спокойно, а иудеи – нет. А он этого не терпел. Среди джавров тоже находились такие: армяне и греки, – и они были ему столь же отвратительны. Вот почему уверенное спокойствие, исходившее от невольницы, которая сейчас молилась своему пророку, было приятно ему: в точности такую же приязнь он испытывал к верному полку, который шел на смерть с непоколебимой твердостью и упорством.

Должно быть, она уже заметила его. Но не подавала виду. Это раздражало – и одновременно нравилось султану. Должен же найтись хоть кто-то, кто не обратит на него ни малейшего внимания. Зная свою силу и могущество, он нуждался и в этом. Почти покорно ждал, пока его возлюбленная закончит молитву.

Наконец она поднялась с колен и приблизилась к нему так же естественно и просто, как подходит дитя к отцу.

Плечом к плечу они направились к берегу моря.

Настуся еще раз оглянулась – и увидела в лунном сиянии фигуру монаха-отступника. Он шел с непокрытой головой, с заломленными руками и лицом, искаженным мукой. Мучила ли его измена вере Христовой, или те злодеяния, которые доводилось бывшему монаху совершать по своей шпионской должности, или то и другое вместе? Теперь-то Настуся понимала, почему он так проникновенно говорил о том, как Матерь Божья Вратарница в ясные тихие ночи прощает злодеям их страшные дела… А отступник шел прямо к надвратному образу, ничего не замечая вокруг, кроме этого неиссякаемого источника милосердия. Кто знает, как долго он мечтал о том, чтобы вознести свою молитву пред чудотворным образом Богоматери?

Настуся оглянулась раз, другой: к монастырским вратам со всех сторон крались темные тени грешников. И все они несли тяжкое бремя в душе. Все, все, все. «А Сулейман? – подумала она. – Знать бы, какова она, его душа – там, в последней глубине…»

* * *

Султан заметил в Настусе перемену. Сейчас она была еще безмятежнее, чем обычно. Как бывает безмятежной щедрая осень, дарующая сладкие плоды.

«Может, наконец-то, простилась со своим Богом?» – мелькнула неожиданная мысль.

В ту минуту он готов был верить, что она покорилась ему, как покорилась его предкам эта христианская земля со всеми ее святынями.

Радость победителя озарила его лицо и на мгновение остудила пылкую страсть, как охлаждает желание все то, что уже достигнуто.

Однако, взглянув в глаза невольницы, султан почувствовал, что эта твердыня так просто не покорится. И невольно прошептал:

– Люблю тебя…

– И я, – еще тише ответила молодая невольница. Так тихо, что султану осталось только гадать, действительно ли он слышал эти слова или ему почудилось то, что он хотел бы слышать.

Время для него словно остановилось от одного-единственного слова возлюбленной, в котором он все еще не был уверен.

Но от этого радость его не стала меньше. Волнующее, сладкое блаженство, дарящее небывалое ощущение мощи и радости жизни, охватило все его существо. Словно вобрав в себя всю силу неба, стоял великий султан Османов на берегу вечно шумящего моря. И чувствовал, как удваиваются его силы и величие, как в сердце его вливается спокойная радость существования, – и все это благодаря тихой девушке из далекой страны.

Постепенно волнение отступило. И лицо его обрело тот покой, который ему больше всего нравился в людях.

* * *

А над таинственным островом Самотраки плыла полная луна, спокойная, как сам властитель исламского мира. Плыла и рассыпала серебро своих лучей на листья виноградных лоз, на вечнозеленые ветви лавровых деревьев, на высокие врата обители иноков иверских, на заснеженные вершины Святой Горы и на переменчивые воды Эллинского моря, в котором, должно быть, тоже любились Божьи твари и в любви обретали новые силы, чтобы и дальше жить в сумрачной глубине.

Но не знал Великий Султан, какая бездна таилась в душе его возлюбленной и что должно было выйти из глубин этой души.

А на Настусю святой Афон произвел настолько сильное впечатление, что она поклялась себе не оставлять веры Христовой ни за какие сокровища, даже ради диадемы султанши Османов! Но, поскольку уже полюбила молодого Сулеймана и хотела стать его женой, чувствовала, как разрывается душа и острая боль вонзается в сердце. Воочию видела перед собой крутую тропу, по которой придется идти ее душе, раздираемой двумя силами: верой и любовью. И уже знала, знала, что Матушке Господней Вратарнице с Иверской иконы придется многое ей прощать…

Любовь и вера, две самые могущественные силы, действующие в человеке, уже боролись за нее, как буря борется с берегами Геллеспонта. И земная любовь уже начинала одолевать, озаренная вспышками того, что люди называют счастьем-долей…

Это касалось обоих. Султан, несмотря на весь свой изощренный ум и проницательность, не замечал даже того, что она уже успела навязать ему учителя и исподволь вынудила его совершить паломничество к святыням джавров. Сильный, цветущий молодостью, он шел рядом с любимой женщиной святыми тропами Афона, как некогда проходил здесь знатный сородич его Роксоланы. А она, как праматерь Ева, и думать не думала о том, согласится ли ее возлюбленный отведать то, что предложит ему будущая супруга…

Великий султан Османов, владыка трех частей света, шел в облаках райского блаженства – с бедной девушкой, невольницей. Он завоевал ее любовь в ту минуту, когда она заметила, как спокойно он ждет, пока она закончит свою молитву. В эти мгновения обрел владыка Османов самую пронзительную любовь в своей жизни, неописуемое наслаждение и горчайшую горечь…

Ибо каждая истинная любовь – повторение темного прошлого всего человечества, золотой звон его бытия: высочайших взлетов, кровавых падений и горчайшего искупления.

О, поистине удивительна связь женщины и мужчины, а имя ей – тайна…

5

Немало уроков вынесла Настуся из первого своего паломничества на далекой чужбине. Но она и надеяться не могла, что обретет здесь ответ на вопрос, который время от времени занимал ее ум, пробудившейся еще в Крыму.

А случилось это так.

Когда они с Сулейманом уже собирались вернуться после ночной прогулки в монастырь, со стороны Геллеспонта внезапно налетел яростный вихрь и закипело море под Афоном. Забурлили возмущенные воды, и стали клониться леса на склонах гор под ударами ветра. А между скалами Афона что-то застонало и завыло. И стало видно, как в ложбинах, словно от ужаса, трепещет вся растительность. Идти дальше стало опасно, потому что ветер бил в спину, отрывал от земли, и в любое мгновение мог столкнуть в пропасть.

Сулейман взглянул на Настусю, которая вся дрожала от испуга и резкого холода. Затем огляделся вокруг и увлек ее за руку в более тихое место под густым раскидистым деревом, где сбросил с себя верхнюю одежду и закутал перепуганную девушку. А сам повернулся лицом к Мекке и, склонив голову, начал молиться. Молилась и Настуся своему Богу, продолжая дрожать от страха.

Тем временем небо затянули тучи, послышались раскаты грома, разносившиеся в скалах Афона тысячеголосым адским хором. Погасли все звезды, будто их никогда и не бывало, темнота сгустилась, а из черных туч хлынули дождевые потоки. Среди беснующейся тьмы небо время от времени озаряли вспышки столь же яростного сверкания. В их жутком фосфорическом блеске еще страшнее казались черные пасти водоворотов на море, вращавшихся словно в бешеном танце и летевших к афонским берегам. А за каждой вспышкой наступала еще более глубокая тьма – такая, что невозможно было разглядеть даже собственную руку.

Настуся вся дрожала в объятиях Сулеймана и прижималась к стволу дерева. Не произносила ни слова и не слышала того, что он говорил ей. Мысли ее беспорядочно метались, снова и снова возвращаясь к бешеному свету, то и дело раздирающему завесу тьмы. Внезапно самую сердцевину ее смятенного духа пронзила такая же молния…

Она поняла, почему ее отец так не любил ворожбы и гаданий о будущем… Ведь после каждого такого предсказания наступала еще большая тьма. И того, кто, полагаясь на такую вспышку озарения, ступил бы на этот путь, ждала неминуемая гибель.

Когда на мгновение утих рев бури и смолкли раскаты громов в горах, она услышала то, что говорил ей молодой султан Османов:

– Ты вся озябла и промокла. Сейчас я дам тебе свой кафтан.

Она ответила:

– Ты властитель великой державы, а я – всего лишь поникший цветок. Так говорил учитель Абдулла. Таких, как я, много, а таких, как ты, больше нет…

Сулейман не ответил ни слова и начал расстегивать кафтан. Она удержала его руку, воскликнув:

– Не хочу!

– Почему?

– Тебя уже наверняка разыскивают, и твои люди в любую минуту могут появиться здесь.

– И что с того?

– Что же они подумают, увидев, что великий султан Османов трясется в одной сорочке под дождем, а его кафтан – на служанке из гарема?

– Ты не служанка, ты станешь моей возлюбленной женой!

– Еще нет, еще нет! И только Бог знает, что выйдет из нашей любви. И не хочу я, чтобы твои люди думали, будто из-за меня ты подверг опасности свое здоровье!

– Какое нам дело до этих людей?!

– И до твоей матери тоже? Ей мигом донесут обо всем…

Эти слова остановили Сулеймана.

А буря продолжала реветь. И султана действительно разыскивали верные слуги, пробираясь с риском для жизни среди мокрых скал Афона, содрогающихся от ударов молний. Двое из них погибли: один сорвался в пропасть, другой был на месте убит молнией.

На следующее утро Настуся видела тела обоих, покрытые воинским знаменем.