Прочитайте онлайн Реально смешное фэнтези | Аврам Дэвидсон и Грания Дэвис Голливудские холмы

Читать книгу Реально смешное фэнтези
2916+1162
  • Автор:
  • Перевёл: Наталья Алешина
  • Язык: ru
Поделиться

Аврам Дэвидсон и Грания Дэвис

Голливудские холмы

Аврам Дэвидсон (Avram Davidson, 1923–1993) был одним из уникальнейших писателей, творивших когда-либо в жанре научной и ненаучной фантастики. Лучше всего ему удавались короткие рассказы, и даже его более крупные произведения, по сути, состоят из отдельных нанизанных, друг на друга эпизодов. Советуем в первую очередь прочитать дилогию «Перегрин: Primus» (Peregrine: Primus, 1971) и «Перегрин: Secundus» (Peregrine: Secundus, 1981), а также истории о детективе-волшебнике под общим названием «Консультации доктора Эстергази» (The Enquiries of Doctor Esterhazy, 1975).

Его лучшие рассказы собраны в «Антологии произведений Аврама Дэвидсона» (The Avram Davidson Treasury, 1998). Вместе с женой Гранией Дэвис (Crania Davis, poд. 1943) он выпустил книгу «Марко Поло и Спящая красавица» (Marco Polo and the Sleeping Beauty, 1988). Грания Дэвис пишет фантастические произведения с 1972 года, черпая вдохновение преимущественно в древних мифах и легендах, — примерами могут служить «Радужные хроники» (Rainbow Annals, 1980) или «Лунная птица» (Moonbird, 1986). Мы предлагаем читателям один из замечательных плодов их талантливого совместного труда.

Возможно, не все знают, что за Голливудом — точнее, за Голливудским бульваром и Калифорнийским университетом — существуют холмы. Висящая над городом дымка обыкновенно скрывает их от глаз, да у туристов и нет особых причин глазеть на них, не говоря уже о том, чтобы отправиться туда на экскурсию. Жители долины, ежедневно мотаясь мимо холмов туда и сюда, не обращают на них внимания. Рыба, как говорится, не видит воды, в которой плавает, а птицы не замечают воздушных потоков, переносящих их.

В конце тридцатых, как пишет журнал «Лайф», этот вездесущий наблюдатель мировых событий, в Калифорнийском университете учились самые красивые на свете студенты — ведь они были теми юношами и девушками, кто приехал сюда в двадцатые годы в надежде попасть в голливудское царство звезд. И хотя им это не удалось — точнее, именно потому, что им это не удалось, — они осели в Голливуде, подыскав себе иное занятие — первое попавшееся.

Добившись успеха, они поселились бы в Беверли-Хиллз или Брентвуде, а потерпев неудачу, уже не могли вернуться в родной Каупет в Канзасе, Эбсалом в Алабаме или Притти-Бёрд в Айдахо («Чё, Джеф/Джин, не выгорело у тебя с фильмой, а? Хо-хо-хо!»). И вот теперь они подогревали гамбургеры на бульваре Голливуд, заливали баки на автозаправках или таскали коробки с бакалеей на Вайн-стрит. А также завивали и укладывали волосы в Кауэнге или подстригали изгороди и косили лужайки в Сельме.

Некоторым крупно повезло, и они действительно работали на киностудиях — но только за кадром. Голливуд стал их родным домом, каким прежде были Каупет, Эбсалом или Притти-Бёрд. Жизнь здесь была, возможно, не такой обеспеченной, но несравненно более интересной. Одни красивые неудачники знакомились с другими красивыми неудачниками и женились, производя на свет красивых детей. Уж они-то, надеялись родители, пробьются в кинематограф. И поднимутся до самых высот.

— Что вы сказали? Телевидение? А это еще что такое?

Дело происходило в середине пятидесятых. По улицам все еще разъезжали огромные красные джаггернауты. Вывеска на ресторане «ВиБи» все еще объявляла, что завтрак предоставляется двадцать четыре часа в сутки, но не давала ответа на вопрос, мучивший всех старожилов: является ли хозяйкой «ВиБи» Вильма Бэнки или нет, и если нет, то как хозяйку зовут? Ибо все старожилы знали, что она была когда-то кинозвездой.

Но никто не мог сказать, ради кого носила старая дама короткую черную бархатную тунику и сандалии, подвязанные крест-накрест до середины ее несколько усохших голеней, и почему она не расставалась с длинной, как трость, палочкой. Она порхала в своем воображаемом мире, как стародавняя фея (в стародавнем смысле этого слова, и никому не причиняла беспокойства.

Дороти, Анжела и Луанна хихикали, встречая ее, — правда, лишь удалившись на приличное расстояние; с таким же смущенным уважением они хихикали, проходя мимо утопавшего в листве старого дома, в котором жила девяносто-с-чем-то-летняя вдова Фрэнка Баума, Волшебника страны Оз. Это был тот самый дом, где его воображению рисовались удивительные — и удивительно прибыльные — фантастические картины.

Иногда девушки заскакивали на круглосуточный фермерский рынок на Вайн-стрит, чтобы перекусить или просто поглазеть на всяких чудаков, приходивших, чтобы поглазеть на других чудаков. Однажды они слышали, как приземистая женщина, выглядевшая так, словно киностудия пригласила ее играть роль Матушки Коровы, обратилась к своему мужу такой же фермерской внешности, держа в руках чешуйчатый зеленый плод черимойи: «Смотри, Па, а это что такое?» — и Па, пожав плечами, ответил: «По виду яйцо броненосца, Ма».

За отелем «Голливуд», основанным, по слухам, еще во времена испанской Конкисты, рядом с напоминающим мавзолей Китайским театром Граумана и бетонной площадкой с отпечатками рук и ног знаменитостей, служившей местом паломничества их обожателей, развернул свою предпринимательскую деятельность карлик Анжело, торговавший газетами. Порой можно было видеть, как Анжело кидается через бульвар Голливуд с пачкой газет наперерез автомобилям, размахивая куском белого картона, чтобы водители видели, что это не просто сухой лист, подхваченный ветром. Когда-то Анжело тоже был причастен к кинобизнесу.

Однажды, стоя бок о бок в толпе, размахивая руками и вопя, Дороти, Анжела и Луанна приветствовали не кого иного, как самого Роберта Каммингса, проезжавшего в автомобиле со своим семейством, и он тоже махал им в ответ и улыбался — правда, не вопил.

Не раз они судорожно хватались друг за друга, когда по бульвару, совсем как простой смертный, проходил знаменитый кинозлодей Портер Холл. Вид у него при этом был отнюдь не злодейский, а щегольской и цветущий; однажды он даже приподнял свою щегольскую шляпу и сказал:

— Привет, прекрасные дамы!

Прекрасные дамы!

Что же до фигур более крупных, чем Роберт Каммингс или Портер Холл, то они редко попадались девушкам, так сказать, живьем. Лишь время от времени, раз в сто лет, мимо них проносились лимузины с кем-нибудь из Самых-Самых, соизволивших одарить их своим минутным появлением. Тайрон. Лана. Лорен и Боги. Бегт. Ава. Джоан. Кларк.

В городе, выросшем вокруг предприятий какой-нибудь компании, каждый, естественно, стремится устроиться на одно из этих предприятий. В Голливуде подобной компании нет. Здесь есть киноиндустрия. И хотя никто из родителей Дороти, Анжелы и Луанны никогда не был хоть сколько-нибудь заметной звездой, девушки, естественно, мечтали тем не менее о том, что станут когда-нибудь настоящими знаменитостями.

Посторонний, случись ему попасть в царство низких, покрытых чешуей пальм и оштукатуренных домов в псевдоиспанском стиле, выстроившихся у подножия голливудских холмов, где городской смог смешивается с океанскими испарениями, увидел бы просто трех самых обыкновенных девушек-тинейджеров в модных юбках-джерси или в бриджах, с пушистыми прическами с начесом или подстриженных «под пажа». У одной из них (Дороти) были большие черные глаза и довольно нескладная фигура; другая (Анжела) была сплющенной со всех сторон высокой блондинкой, а лицо ее запоминалось прежде всего веснушками и прыщами; третья (Луанна) обладала великолепным цветом лица и пышной грудью, но ноги ее были слишком короткими, а бедра толстыми.

Однако сами девушки отнюдь не считали себя обыкновенными. Они были Дочерьми Голливуда, родом из Царства Кино, и незначительные изъяны вроде не вполне идеальной внешности были лишь временной помехой, которую предстояло преодолеть. А пока они учились в Калифорнийском университете и с большим трудом переносили академическое занудство. (Подумать только! Занятия по английскому! Как будто они какие-нибудь иностранцы.) Весь жар своей души они отдавали освоению драматического искусства.

Если надо было сесть на диету, Луанна садилась на нее. Если надо было мазаться кремом для выведения прыщей, Анжела мазалась. Если надо было делать физические упражнения, все три делали их: Луанна старалась убрать лишнее с ног и бедер, Анжела и Дороти — добавить недостающее к груди.

Давало ли все это какие-нибудь результаты?

Ну как сказать

Луанне, по крайней мере, однажды удалось поработать моделью — в одном из журналов был напечатан ее погрудный снимок.

А Анжела даже снялась как-то в сцене студенческих волнений. (Не подумайте, что волнения были вызваны политической реакцией начала 50-х. Молодежь в фильме боролась за свое право иметь новое, более просторное футбольное поле.)

Но это были редкие счастливые случаи, которые больше не повторялись.

А у Дороти вообще никаких случаев не было.

Ей оставалось только вздыхать.

Последней соломинкой явилось объявление, вывешенное в витрине демонстрационного зала:

«Спешите записаться! Представление на открытом воздухе! НУЖНА СОТНЯ ДЕВУШЕК в возрасте от 13 до 19 лет. ДЕВУШКИ! ДЕВУШКИ! ДЕВУШКИ!»

Она зашла. Уж если им нужна сотня…

— Вы нам не подходите.

— Но почему?!

— Милочка, — объяснила ей женщина, восседающая за столом, заваленным заявлениями о приеме, — кто, по-твоему, смотрит подобные развлечения? Мужчины! — (Это слово она произнесла так, как могла бы произнести «лобковые вши».) — Дело в том, дорогая, — продолжила она, — что среднего американского мужчину так и не отняли от материнской груди. Если девушка не отличается ничем особенным в области молочных желез, если фигура у нее недостаточно «полная» (но полная чего, спрашивается?), то Мистер Средний Американец считает, что его надули. Кретин!

Внезапно Дороти осознала сразу три вещи. Что, во-первых, у женщины тоже неважно с молочными железами. Что, во-вторых, она надежно завладела рукой Дороти и, похоже, стремится завладеть и другими частями ее тела. И что, в-третьих, ей хочется немедленно покинуть помещение.

Что она и сделала.

А может, ей надо было остаться? Нет уж!

Она шла очень быстро. Потом пошла еще быстрее. Потом побежала. Споткнулась. Остановилась и заплакала. Она не рыдала, просто плакала.

И всхлипывала.

В этот момент Дороти заметила отражение своей стройной маленькой фигурки в витрине магазина. И, даже пребывая в тоске и печали, подумала, что в фильме кто-нибудь обязательно подошел бы к ней и спросил: «Девушка, почему вы плачете?»

— Девушка, почему вы плачете? — спросил мужской голос у нее за спиной.

Это был поистине волнующий момент. Но к радостному возбуждению нашей героини примешивалась настороженность. Ибо это не был голос красивого свежеиспеченного Американского Юноши с белозубой кукурузнохлопьевой улыбкой — увы, в нем явственно звучал иностранный акцент.

Дороти подняла голову. Может быть, мужчина был высок, красив и темноволос? Ничего подобного. Он был невзрачным коротышкой. Что у него было темное, даже землистое, так это кожа. И большие блестящие глаза. Конечно, само по себе это было не так уж страшно. Она уже давно убедилась, что даже самые свежеиспеченные Американские Юноши не гнушаются тем, чтобы заманить ее в какой-нибудь раздолбанный «нэш», «шевроле» или «студебеккер», пропахший смазкой, где ведут себя довольно нахально. Она осторожно втянула носом воздух. Смазкой не пахло. Зато чувствовался какой-то другой запах. Довольно странный. Но нельзя сказать, чтобы противный.

— Так почему вы плачете? — повторил вопрос мужчина. Определить его возраст было невозможно.

— Из-за фигуры, — скорбно отвечала Дороти. — Она слишком худая и костлявая.

В фильме незнакомец обязательно возразил бы: «Чепуха. Вы это внушили себе. У вас прекрасная фигура». А она повернулась бы и ушла. Взрослые и не совсем взрослые мужчины уже пытались запудрить ей мозги таким образом, а что в результате? Но неважно.

Этот же чудак произнес:

— Хм… Правда. Слишком худая и костлявая. Вам надо что-то сделать с ней.

— Я знаю, — прохныкала она. — Пойти к доктору.

— Я доктор, — заявил незнакомец.

В руке он держал блестящую бутылку с какой-то темно-коричневой жидкостью. Сунув ее под мышку, он вытащил бумажник, а из него визитную карточку, которую вручил Дороти. На карточке было написано:

Зонгабхонгбхонг Ван Лёвенхоэк

Д-р филос. Батавия.

Слово «Батавия» было аккуратно зачеркнуто чернилами, и над ним было написано «Джакарта». «Джакарта», в свою очередь, была густо замазана шариковой ручкой, и под ней было написано «Голливуд». Карандашом.

— Я вышел, чтобы купить тоник с сельдереем. Вы, конечно, знакомы с этой бутылкой. Она американская. Очень хорошо к Reistafe — «рисовому столу». Это смешанное блюдо, как и я тоже. Наполовину нидерландский, наполовину индонезийский. Вам нравится?

Дороти понятия не имела, нравится ей или не нравится. Ясно было одно: этот доктор, носящий такое смешное имя и разговаривающий на ломаном английском, — человек странный. Очень странный. Но был шанс, что он сможет ей помочь. Все обычные средства не смогли.

— А ваш кабинет далеко отсюда? — спросила она.

* * *

Комната была совсем не похожа на обычный врачебный кабинет, это уж точно. В ней было полно всяких диковин: черепа, чучела, резные фигурки и фигурки в банках. Другие доктора не угощали ее блюдами, приправленными разными специями. Нравилось ли ей? Трудно сказать — все было так необычно…

Но к делу.

— А какое лекарство, по-вашему, мне надо принимать?

Доктор, глядевший на нее очень внимательно, был, казалось, застигнут врасплох этим вопросом.

— Лекарство? Какое лекарство? Ах, лекарство! Ну конечно, непременно! Так-так…

Он встал и стал рыться в шкафчике. Наконец он вытащил какой-то странный пузырек со странным порошком.

— На моем родном острове Суматра, — объяснил он, — я очень заинтересовался естественной историей и ботаникой, а также зоологией и фармакологией, охотой на рыб и зверей. Ну и вот. Но это детали.

Дороти рассматривала порошок.

— Его что, надо принимать ложками, доктор? Не в капсулах?

Он все глядел на нее своими странными блестящими глазами.

— Принимать?.. Да-да! Но сначала необходимо, чтобы я исследовал вас.

Ну, то, что он делал с Дороти до, после и вместо осмотра, не слишком отличалось от того, что делали другие мужчины, хотя и не были докторами. Разве что пальцы у него были очень проворные. Она нашла, что это… ну, интересно, что ли. Лежать на кушетке было гораздо удобнее, чем на заднем сиденье какого-нибудь вшивого драндулета, а пряности и благовония пахли лучше, чем автомобильная смазка.

— Гнумпф… — резюмировал доктор, помогая ей одеться. — Вы кажетесь в отличном физическом состоянии. Конечно, не включая худую костлявую фигуру. Вот лекарство. Я сам приготовил его из желез — но неважно, вам не будут нравиться детали. Я растворю водой, — сказал он, направляясь к умывальнику. Но кран, похрипев и поскрежетав, выдал только несколько хлопьев ржавчины. — Ах! Я забыл! Меня же информировали. Ремонт. Недолго не будет воды. Значит, другая жидкость. Безалкогольная. Какая же? А! — Доктор схватил бутылку тоника с сельдереем, опустошенную лишь наполовину. Сняв с бутылки крышку, он высыпал в нее порошок, взболтал содержимое и вручил бутылку Дороти.

Ну, что ж. Это было лучше, чем платить за лекарство в аптеке, и уж подавно лучше, чем уколы! Закрыв глаза, она сделала глоток. И еще один. Что можно было сказать о вкусе? Чувствовался сельдерей, и в целом было не так противно, как она себе представляла. И куда легче, чем делать упражнения!

— Сколько я должна вам? — спросила она.

Он опять стал пристально разглядывать ее масляными глазами.

— Должна? О! Пожалуйста, уплатите мне удовольствием послушать вместе со мной мою наследственную музыку с материнской стороны. У меня есть граммофон. А сам я буду играть на индонезийском гамелане.

После того как она прослушала порядочное количество этой необычной музыки, доктор спросил, как она себя чувствует. Она ответила, что как-то странно. Доктор сказал, что ему надо исследовать ее еще раз. Она сказала, что сначала ей надо в ванную, а сама, сняв туфли и держа их в руках, тихо покинула обитель Сонгабхонгбхонга Ван Лёвенхоэка, д-ра филос., и отправилась домой.

* * *

Спала Дороти беспокойно — во сне она блуждала среди зеленых холмов, где было много травы и деревьев, вместе с какими-то людьми, выглядевшими очень странно. Когда она проснулась, у нее слегка кружилась и болела голова. Может быть?.. Да нет, не может быть. Число неподходящее, да и ощущение совсем не то. Она опять уснула, на этот раз не видела никаких снов и опять проснулась. Когда она пошевелилась в постели, ей показалось, что она стала тяжелее. Неужели лекарство подействовало так быстро? Она поспешила в ванную и встала на весы. Опустив глаза на шкалу, она увидела две вещи. Во-первых, она действительно прибавила в весе — и еще как! Во-вторых, ее ноги были покрыты темной шерстью.

— О Боже! — воскликнула она и, скинув ночную сорочку, метнулась к высокому зеркалу.

Шерсть была не только на ногах.

Она покрывала все ее тело.

В зеркале перед ней стояло косматое существо. Насколько Дороти могла понять, она превратилась в гориллу.

Конечно, превратиться в гигантского таракана было бы еще хуже, но это был единственный плюс, какой она видела в произошедшем.

* * *

В дверь стучали и стучали. Разумеется, она не могла никого впустить. Какая удача, что отца не было дома — он нашел одну из тех временных работ, благодаря которым им удавалось сводить концы с концами, и уехал куда-то на несколько дней устанавливать оборудование. Она уже хотела ответить стучавшему через дверь, но тут визитер подал голос сам:

— Я знаю, что ты дома, Косматик!

Косматик?? Значит… уже все известно? Но откуда? Кто…

Дороти осторожно посмотрела сквозь щелку между шторами спальни, стараясь не пошевелить их, но ее старания пошли прахом. Она в страхе убежала из спальни, а человек стал стучать в окно. Тут она догадалась, кто это такой, и вспомнила, что он называет Косматиком ее вечно непричесанного отца. Его призывный зов предназначался вовсе не ей.

Мать Дороти исчезла из их жизни несколько лет назад, оставив с трудом выветрившийся запах виски и духов, а также долги. Целую кучу долгов. Отцу пришлось занимать деньги, чтобы уплатить по счетам, а потом снова занимать, чтобы отдать то, что он занимал.

Так все это крутилось, удваиваясь и утраиваясь, пока не попало в руки Лос-Анджелесского Агентства по принудительному взиманию долгов.

Прокравшись на цыпочках в гостиную, она увидела, как из-под двери вылезает одна из хорошо известных ей карточек. В дверь опять забарабанили.

— Косматик, не прячься, я знаю, что ты дома! Лучше отопри, и мы обговорим это дело. Мы не можем ждать вечно!

На карточке было напечатано имя: Хаббард И. Глатт, районный агент. Она уже встречалась с мистером Глаттом. Он носил костюм, некогда серый, и некогда белую рубашку, которые теперь были украшены въевшимися в них пятнами кетчупа, а в носу у него росло невероятное количество волос. Даже преисполнившись самыми добрыми намерениями, трудно было назвать его симпатичным человеком. К тому же от него всегда несло перегаром.

— Уходите, пожалуйста, уходите, — обратилась к нему Дороти через дверь. Слава богу, хоть голос у нее не изменился, и это единственное, за что она могла его благодарить. — Папы сейчас нет.

— Меня не интересует, кого сейчас нет! — взвизгнул мистер Глатт. — Вы заплатите мне хоть что-нибудь?

— Но у меня нет денег!

Мистер Глатт издал что-то среднее между хрюканьем и рычанием.

— Вечно одно и то же: «Папы нет дома, у меня нет денег»! Ну, вот что. Раз нет денег, у меня другое предложение, — сказал он более тихим и оттого еще более противным голосом. — Впусти меня, и я объясню тебе, девочка, как можно уменьшить счет — долларов на двадцать. Хе-хе-хе…

Нервы у Дороти не выдержали. Она распахнула дверь и втащила мистера Глатта в комнату. Ни одного звука не успело вырваться из его горла, когда она впилась в него своими новоприобретенными клыками.

Как в трансе, она протащила обмякшее тело на кухню, где и позавтракала им.

Прошло какое-то время. В голове у нее прояснилось. Господи, что она натворила?! Убила и частично съела человека. Но почему? Гориллы ведь не питаются людьми, они питаются бананами… Разве не так?

Значит, она даже не горилла. Она какой-то монстр. Оборотень? Дрожа от ужаса и пережитого потрясения, она подошла к большому зеркалу, висевшему в передней, и с отвращением завопила. Шерсть на ней потемнела и стала жесткой, черты лица тоже огрубели. Вместо ногтей на пальцах отросли когти — правда, на них еще частично сохранился лак, носивший название «Жемчужный персик». Перестав вопить, Дороти осмотрела свой рот и увидела, что он полон желтых клыков. Она разрыдалась.

Как могло такое случиться с ней? Девушки всегда задавали себе этот вопрос, обнаружив, что они ненароком забеременели. Будто они не знали как. Но то, что произошло с ней, было хуже, чем беременность, в миллион раз хуже. И потом, причина беременности всем хорошо известна. А что было причиной в данном случае, она и предположить не могла.

Но тут ее вдруг осенило, словно гром ударил или молния вспыхнула у нее в мозгу. Этот подозрительный экстракт из каких-то желез, который она вчера принимала, чтобы пополнеть! Но не таким же образом! Единственное, что оставалось, — пригласить доктора домой, чтобы он дал ей какое-нибудь средство, оказывающее обратное действие. Только… ходит ли этот доктор по вызову? Надо проверить.

Но проверить не удалось. Ни в одном из телефонных справочников имя доктора Ван Лёвенхоэка не значилось — ни в каком из возможных вариантов написания. Номер его домашнего телефона она не помнила. Выходить на улицу в таком виде Дороти боялась — по крайней мере днем. Разве что ночью. Если кто-нибудь узнает, что она сделала с мистером Глаттом, ее посадят в тюрьму, а может быть, даже убьют или упрячут в психушку. Ей надо избавиться от трупа, а затем убежать и укрыться где-нибудь на холмах за Голливудом — в Гриффит-парке, например. Там ей придется рыскать по лесу в поисках добычи, как дикому зверю, и убивать… А кончится тем, что ее обнаружат и застрелят серебряной пулей.

При мысли об этом она опять горестно взвыла.

Утирая слезы, она смыла синтетической шваброй кровь с испанских плиток в прихожей и в кухне, собрала останки сборщика квартплаты в полиэтиленовый мешок и положила их в холодильник, чтобы доесть потом. Как хорошо, что отца не будет дома еще целую неделю. К тому времени она что-нибудь придумает. По крайней мере, пропитания у нее хватит.

После этого она сидела, плакала, слушала по радио Стеллу Даллас и знаменитого свистуна Джека Бенни или смотрела по их новому, выигранному в лотерею телевизору, как кувыркаются Дядюшка Милтон Берл с Куклой, Франом и Олли. Надо было поужинать, но доедать мистера Хаббарда Э. Глатта ей совсем не хотелось. По-видимому, в первый момент она накинулась на него в состоянии аффекта. Вместо этого Дороти апатично сжевала лапшу.

Так она провела всю неделю в своем псевдоиспанском доме у подножия голливудских холмов. Несколько раз к ней стучались Анжела с Луанной и другие друзья, а также поборники двух взаимоисключающих религиозных истин; без конца звонил телефон. Дороти говорила всем через дверь (или по телефону), что у нее необычайно заразный грипп. Тем же гриппом она отпугивала и других — мальчика, разносившего газеты, женщину, распространявшую продукцию фирмы «Эйвон», и зашедшую по ошибке даму из группы приветствия новоселов и политических деятелей.

Она не могла думать ни о чем, кроме бегства в холмы и своей дальнейшей судьбы, и в конце концов чуть не дошла до исступления. Но, проснувшись в одно благословенное утро, она обнаружила, что шерсть исчезла, тело приобрело свои обычные размеры, а зубы и ногти — нормальный вид. Дороти поспешно обновила лак на ногтях. Она опять стала такой же маленькой и худенькой, но зато выглядела по-человечески.

Уже в самом конце недели она вдруг вспомнила, что ей надо было сделать что-то еще… Ах да! Выругав себя за забывчивость, она вытащила замороженные останки мистера Хаббарда Э. Глатта и, когда стемнело, оделась и переправила полиэтиленовый мешок в мусорный бак.

Отец Косматик вернулся в назначенный срок, загорелый и уставший, и потребовал жареного цыпленка и пива. После этого он завалился спать, а Дороти, в своем бюстгальтере на поролоне, облегающем свитере, пышной юбке и в туфлях на очень высоких каблуках вернулась на студенческую скамью. Она испытывала большое облегчение, но вместе с тем и беспокойство. Разыскав дом, где жил доктор со смешным именем, она увидела объявление «СДАЕТСЯ». Что если с ней опять произойдет это ужасное превращение? О нет, только не это! Уж лучше оставаться худой и костлявой до конца своих дней и распроститься с мечтали о кино.

Луанна с Анжелой были рады видеть ее снова и поделиться пустячными университетскими новостями. Слушая их, Дороти ахала от изумления — по большей части притворного. А сама все время думала: неужели это случится опять?

Как-то вечером примерно месяц спустя она почувствовала недомогание и решила пройтись. Однако во время прогулки ей стало еще хуже. По-видимому, следовало зайти в туалет, но туалет в парке был закрыт. Оставались кусты, и именно там Дороти почувствовала под рукой густой мех.

Она в отчаянии вскрикнула и потеряла сознание.

* * *

Было очень удачно, что отец опять уехал на неделю — на этот раз нанести ежемесячный визит своей подружке, жившей в каком-то обшарпанном районе в Малибу. Мать подружки на это время отправилась в Чула-Виста с ежемесячным недельным визитом к своей второй дочери.

Влезть в свою одежду Дороти уже не могла, поэтому она связала ее узлом и закинула в ближайший мусоросборник. Но как попасть домой? Она попыталась прокрасться темными переулками, но они уводили ее все дальше от дома. И ей внезапно страшно захотелось есть. Как она ни уговаривала свой желудок потерпеть, он в ответ лишь угрожающе ворчал. Тут она подумала, что американцы ведь живут очень неэкономно, и решила проинспектировать бак для отходов, стоявший возле одного из жилых домов.

Только она приподняла крышку бака, чтобы заглянуть внутрь, как откуда ни возьмись перед ней возник упитанный мужчина средних лет с маленькими усиками. Он держал в руках большой бумажный пакет — похоже, с отходами. Оба застыли на месте от неожиданности. Дороти взвизгнула и выпустила из рук крышку, которая с лязгом захлопнулась. Мужчина воскликнул «Gevalt!» и выпустил из рук свой мешок, но тут же подобрал его. Дороти ударилась бы в бегство, если бы ей не мешал высокий забор. У нее был еще вариант — пустить в ход клыки и когти, но, в отличие от мистера Глатта, незнакомец не вел себя с грубой назойливостью, и лицо его было добрым.

— Слушай, в первый миг я мог подумать, что ты искренняя горилла, — сказал он. — И никогда, никогда не видал я такого отборного костюма. Ну вот! Почему конфуз? Тебя застукнули за обчищением мусорного бака? Ты соскучилась по обеду?

Похоже, Дороти везло на незнакомцев, разговаривающих на ломаном английском. Впрочем, в Лос-Анджелесе этим никого не удивишь.

Мужчина покачал головой и издал громкий вздох с оттенком сочувствия.

— У меня не костюм! — воскликнула Дороти.

Незнакомец опять покачал головой — на этот раз недоверчиво.

— Я знаю, я знаю, в этом Эл-Эй есть причудливость. Экологическая причудливость, можно назвать. Койоты, опоссумы, сбежавшие питоны и другие возможные домашние любимцы, с которыми люди живут, когда нет эмпатии с человеческим существом. Но горилла не может быть. Нет-нет. И ни за что горилла не разговаривает. Она щелкает языком, излучает гортанные звуки и нерегулярно рычит и визжит. Слушай, ты только что делала взвизг. Сделай опять!

Дороти испытывала облегчение, видя, что мужчина не напуган и держится дружелюбно, и даже немного гордилась тем, что способна сделать хоть что-то, достойное похвалы. Поэтому она охотно испустила свой взвизг опять.

— Не плохо, не плохо! Не плохо совсем. И даже хорошо. Мне нравится. Слушай, а зачем мы не делаем вот что? Мы идем ко мне домой, там можно съесть какую-нибудь дозу. Фаршированную капусту. Ты любишь? Я сейчас же грею ее на печке. Миффани оставила меня. Удачу с женщиной мне еще надо найти, но надежда во мне уже есть, вечная весна в груди человеческого существа. — Он мягко подталкивал Дороти в сторону дома. — Сандра абонировала мне чайник днем и ночью, Шейла напихивала мне в кишки всякую, гадость, пока из меня не шла кровь, я установил связь с Миффани. Мы будем есть немного чего, немного говорить бизнес, без всяких обязательств со стороны переговаривающихся сторон. Мы будем есть что-нибудь лучше, чем в мусорном баке, хотя я не гурман по кулинарии. Знаешь, что я скажу тебе о шиксах? Они не абонируют тебе чайник и не напихивают ничего в кишки, они не ворчат в общественных мероприятиях, пока ты падаешь мертвым от стыда. Нет. Все, что они делают, — мошенствуют. Осторожно, ступенька.

Дороти случалось видеть кухни и получше, случалось и похуже. Как бы то ни было, кухонный интерьер в данный момент ее не интересовал. Ее интересовал дружеский разговор с человеком, а также еда. Хозяин дома («Зови меня Альфи») навалил ей на тарелку фаршированной капусты и нафаршировал ее кишки мандаринами, затем спросил, предпочитает ли она молоко или крем-соду; выставил вазочку со сдобными пирожными и блюдо с нарезанными сырыми овощами («они помогают преодолеть цингу»); предложил ей на выбор три сорта хлеба: зерновой, из непросеянной ржаной муки и яичный.

— Когда нет пищи, нет и религии, когда нет религии, нет пищи. Так говорил отец моей первой жены. Искренний мошенник. Питайся, мой косматый друг, питайся хорошо.

После того как они хорошо и довольно шумно поели, Альфи, удовлетворенно рыгнув, воскликнул:

— Чуть не забыл новости по видео! В конце концов я снизошел и купил эту штуку. Говорят, она погубит много больших шишек в кино, но только не меня. Прости, что не награждаю тебя своим вниманием, — сказал он, повернувшись к экрану.

Дороти с радостью простила его, ибо не только пребывала в благодушном настроении после кормежки, но и сама хотела посмотреть хоть раз это «видео», которое, в отличие, скажем, от пепельниц, было еще далеко не в каждом доме.

Сначала на черно-белом экране не было никакого изображения; звука тоже не было. Альфи долго вертел так и сяк антенны, похожие на уши кролика, и наконец чей-то голос произнес:

— …поиски так называемого Чудовища голливудских холмов тем временем продолжаются.

— Я им покажу «Чудовище голливудских холмов»! — проворчал Альфи. — Хотят испортить цену моей недвижимости! Коммунисты! Головорезники!.. Заткнись, Альфи, — вдруг урезонил он сам себя.

Двое мужчин уселись рядом с ведущим на фоне огромных увеличенных фотографий и гипсовых слепков.

— Познакомьтесь с доктором Вильямом Вумплом из Университета Южного Лос-Анджелесского департамента науки о приматах и суперинтендантом Оскаром Оп-де-Груффом из Бюро по расследованию судебной зоологии графства. Джентльмены, не поделитесь ли вы с нами своим мнением обо всем этом?

— Эти фотографии и гипсовые слепки, — сказал профессор Вумпл, — являются отпечатками ступней и кулаков исчезающего вида суматросских горных горилл с острова Суматра, и мы…

— Я допускаю, профессор, — прервал его суперинтендент Оп-де-Груфф, — что тут есть некоторое сходство. Однако исчезающие из вида индонезийские горные гориллы являются вегетарианцами по своим убеждениям. У нас нет вещественных доказательств, свидетельствующих о том, чтобы эти исчезающие гориллы, населяющие Ост-Индские и Суматросские острова, когда-либо убивали и частично поедали сотрудников кредитных бюро, а затем прятали их кости в полиэтиленовые мешки. Меню этих безобидных существ состоит из стеблей сельдерея, который щедро растет на всех диких горных склонах Суматросского архипелага.

— Извращенный аппетит можно встретить у любых видов, — возразил профессор Вумпл. — Позвольте мне освежить вашу память тем фактом, что толстокожие тоже являются травоядными, между тем имеется классический пример слона по имени Буби, который самым губительным образом затоптал и съел в цюрихском зоопарке молодую женщину по имени Анна О., по неосмотрительности решившую скормить ему остатки хлеба с тмином, недоеденные ее работодателем, торгующим дешевыми корпусами наручных часов, по имени Шульц.

Ведущий открыл рот, чтобы сказать что-то, но внезапно стал сокращаться в размерах и совсем исчез, так как Альфи выключил экран.

— Так. Лучше к делу. Ты говоришь, как тебя зовут? Хотя я не имею желания нарушать твое предпочтение анонимности. Дороти? Девушка в гориллиной шкуре — таких персонажей до сих пор не встречалось, — сказал он с удивлением, но тут же добавил извиняющимся тоном: — Моя матушка, угомони, Господь, ее душу, призналась мне, что в ее молодые годы если женщина закуривала сигарету на публичной улице, то вполне могла после этого сбежать в Атлантик-Сити с разъездным агентом. Но теперь мы живем в просвещенной эре. Я хочу слушать, как ты кричишь.

— Кричу? — отозвалась сонным голосом Дороти, убаюканная сытной пищей и покоем.

— Да, кричишь, — кивнул Альфи. — Включи свое воображение. Вообразим, ты прогуливаешься в своих аборигенских джунглях и вдруг видишь прислонившуюся под деревом и быстро уснувшую после утраты своей экспедиции замечательную молодую женщину. Ты никогда за всю свою жизнь не видела ничего подобного! И натурально, ты вопишь с выражением изумления. Я хочу это услышать.

Дороти задумалась всего на миг и издала вопль. Она надеялась, что он выражает изумление.

— Замечательно! — воскликнул Альф.

Дороти посмотрела на него с сомнением.

— Нет-нет, правда-правда! — сказал Альф. — Клянусь могилой моей второй тещи, в которой она скоро будет. Лицемерие чужеродно моей натуре, хотя я не кончал высших школ, а был извержен в кишащие артерии джунглей — то есть улицы наших городов. Но зачем наскучивать тебе этой деталью, Дотти. Лучше включи свое воображение опять. Вы с этой замечательной молодой женщиной идете по джунглевой тропе, ища потерявшийся Золотой замок. Кокосовый орех упал на голову начальника экспедиции, ее бойфренда, и без соображения он свалился. Одновременно ты — только ты одна! — соображаешь, что недружественное племя поганых аборигенов крадется в атаку в подлеске. Я хочу услышать, как ты передаешь эту информацию своей вновь познакомившейся человеческой леди. Излучи серию сообразительных воплей.

Дороти постаралась, как могла, выполнить его просьбу и, войдя в роль, даже прибегла к импровизированной жестикуляции. Альфц был в восторге.

— Мы сделаем дубль, мы недвусмысленно сделаем дубль! — кричал он.

Дороти в приятном возбуждении стала непроизвольно подпрыгивать и чесать шкуру. Альфи посмотрел на нее озабоченно.

— Я вижу, ты потеешь через свой гориллин костюм, — сказал он. — Позволь мне дать тебе несколько ледяных кубиков для холодного питья. — Наливая из крана воду в старомодную металлическую ванночку, он обернулся и спросил: — Почему ты не снимешь костюм, Дотти? Тебе будет уютнее.

Она уже открыла рот, чтобы повторить, что это не костюм, но тут заметила в соседней полутемной комнате незнакомую женщину, которая бежала к ним с криком:

— Я покажу тебе «снимешь костюм»! Я покажу тебе Дотти! Я покажу тебе Шейлу! Я покажу тебе Миффани!

— Сандра, если ты абонируешь мне чайник…

Дороти реагировала на появление Сандры с такой же яростью, какую вызвал у нее Хаббард Э. Глатт. Приподнявшись на носках, потрясая когтистыми кулаками и оскалив зубы, она стала неистово визжать.

Ни одного мига Сандра не сомневалась, что перед ней «искренняя горилла». Развернувшись на сто восемьдесят градусов, она кинулась прочь, издавая вопли, исполненные страха, потрясения и ужаса.

Дороти неслась за ней по улице — то на задних лапах, то на всех четырех, пока неожиданно вспыхнувшие перед ней автомобильные фары не заставили ее вскарабкаться на ближайшее дерево. Оттуда она перепрыгнула на крышу дома, затем на соседнюю и на следующую. В итоге она вдруг осознала, что потеряла ориентировку.

Неумышленно спугнув бомжей, пристроившихся на одном из пустырей и кинувшихся при виде нее врассыпную, она угрюмо допила остатки их горького черного кофе и провела ночь на заплесневелом матрасе в дренажной трубе возле их костра. Найдя пачку иллюстрированных журналов известного сорта, которые развлекали этих полуотшельников в их одиночестве, она с отвращением покидала их в костер.

* * *

Большую часть следующего дня Дороти провела в эвкалиптовой роще, ныне ставшей жертвой градостроительного прогресса, и размышляла о своем положении. У нее не оставалось сомнений, что в ее кошмарных превращениях виноват тоник с сельдереем, в котором этот шарлатан Сонгабхонгбхонг Ван Лёвенхоэк развел свой гормональный экстракт. Очевидно, в нем были какие-то элементы, родственные тем, что содержались в стеблях дикого сельдерея, поедаемого исчезающими горными гориллами на Суматре.

Эти превращения не совпадали с ее месячными циклами и вроде бы никак не были связаны с полнолунием. Оставалось предположить, что виноват ее зодиакальный знак — Овен на лунном роге. Ей вспомнился астролог, якобы бравший умеренную плату, о котором говорила ее мать, перед тем как уехать в Анахайм, чтобы распространять там продукцию фирмы «Эйвон», — такую версию выдвигал ее отец, хотя вполне могло быть (Дороти это только сейчас пришло в голову), что он просто скрывал от нее какое-то менее почтенное матушкино занятие.

Ее мысли прервало внезапное появление другой гориллы, которая, казалось, была так же напугана встречей, как и Дороти. Они долго стояли, остолбенев и разглядывая друг друга. Может быть, это еще одна исчезающая горилла с гор Суматры? Или еще одна жертва тоника с сельдереем? Нет, это было, несомненно, человеческое существо в изъеденном блохами костюме гориллы. В руках оно держало мешок из коричневой бумаги с какой-то бутылкой.

— Послушай, птенчик, — сказало оно — точнее, он, поскольку голос был хотя и невнятным, но, бесспорно, мужским, — когда-то в незапамятные времена, будучи известной звездой сцены и экрана, я не пил ничего, кроме лучших сортов мадеры. Но теперь все это в прошлом, вместе с импортными марочными винами. Приходится довольствоваться любой дрянью. Угощайся, друг! — Его отекшая физиономия почти вплотную приблизилась к лицу Дороти, и она почувствовала, что это далеко не первая его выпивка за день.

Бывшая известная звезда сцены и экрана быстренько свинтила колпачок с бутылки и задрала ее дном вверх, чтобы содержимое попало ей в рот, а затем так же быстро спрятала бутылку в мешок, ибо закон запрещал распивать спиртные напитки в общественном месте, будь то даже эвкалиптовая роща, населенная бомжами.

После этого, по-видимому забыв о своем великодушном предложении, мужчина отвернулся от Дороти и, порывшись в шкуре, вытащил другую бутылку, поменьше. Жидкость в ней была прозрачная, и он, торопливо глотнув ее, сунул бутылку обратно в шерсть и опять приложился к бутылке из мешка, на этот раз надолго. Затем он вновь предложил дешевого вина Дороти и, пока она думала, как бы повежливее отказаться, произнес:

— Я хотел угостить из вежливости, а настаивать было бы крайне невежливо. — И тут же убрал бутылку.

Речь незнакомца постепенно становилась все менее разборчивой, а когда он стал удаляться от нее по тропинке, его сильно пошатывало. Вероятно, прозрачная жидкость была водкой, подумала Дороти. Мужчина повернул к ней голову, слегка наклонив ее, что можно было расценить как приглашение следовать за ним. Дороти последовала. Все необычное нуждается в компании, и, не зная, чем бы еще заняться, она решила принять приглашение.

Встречавшиеся прохожие, бросив на них взгляд, вслед им не оборачивались. Это все-таки был Голливуд, да к тому же знаменитая Гоуэр-стрит, известная посвященным под названием Галли.

На улице толпилось такое количество мужчин в ковбойских костюмах, что непосвященные могли подумать, будто идет подготовка к ежегодному перегону скота в Додж-Сити. Толпа ковбоев всколыхнулась, по-видимому подгоняемая криками стоящего на тротуаре темноволосого человека с покрасневшими глазами, на котором были выцветшие хлопчатобумажные брюки, заношенная рубашка цвета хаки и мокасины.

— Усскоглазые, мексиканские и бледнолицые, очистите каньон! — командовал человек, адресуясь в первую очередь к группе воинов в боевой раскраске и перьях. — Остаффьте запечатление индейских аборигенофф фактическим индейским аборигенам! К тепе, к тепе обращаюсь я, Маркус Гарви Дут-Хит, претендующий под именем Марко Громопой! Ты будешь вешать мне макароны на уши, бутто твоя папушка была полнокровной индейкой из племени чероки, да?

М. Г. Дут-Хит, иначе Марко Громобой, надувшись, произнес:

— Я тебе отвечу, Амос Пташка, да! Знай, что палки с камнями и стрелы с мушкетными ядрами могут повредить мои кости, а этнографические эпитеты относятся к тем, кто обзывается ими!

Оставив позади индейские разборки, Дороти и ее пошатывающийся спутник столкнулись с молодым человеком воинственного вида, державшим плакат, на котором было написано:

СЪЕМЩИКИ ТАК НАЗЫВАЕМЫХ «НАУЧНО-ФАНТАСТИЧЕСКИХ» ФИЛЬМОВ! ПРЕКРАТИТЕ КЛЕВЕТНИЧЕСКОЕ ИЗОБРАЖЕНИЕ ТАК НАЗЫВАЕМЫХ «ПОМЕШАВШИХСЯ УЧЕНЫХ»! НАУКА — НАДЕЖДА ЧЕЛОВЕЧЕСТВА!

Шестидесятые еще не наступили, однако первые ласточки уже давали знать о себе.

Потихоньку они добрались до территории с бараками, огороженной колючей проволокой и напоминавшей концентрационный лагерь. Косивший под обезьяну приятель Дороти, достав обе бутылки, опустошил их и выбросил.

Затем он приблизился к проходной, впервые за все это время довольно правдоподобно изображая подпрыгивающую обезьянью походку. Навстречу ему вышел седовласый человек с лучезарной улыбкой на устах.

— Просто не верю своим глазам! Доброе утро, мистер Бартлет Босворт! — вскричал он. — А я не далее как вчера вечером говорю своей старухе: «А знаешь, рыбка, кого я встретил сегодня на студии?» А она спрашивает: «Кого?» А я отвечаю: «А помнишь Барта Босворта, который играл приятеля Греты Гарбо, а потом еще взрослого красивого сына Мари Дресслер?» А она говорит: «Ну конечно! А чем он занимается сейчас?» А я отвечаю ей: «А он изображает гориллу в новой ленте Альфа Шматца, короля малобюджетного кино». А она говорит; «Какой позор!» А я…

Барт Босворт прервал его, выдавив заплетающимся языком из-под своей маски:

— Соберите со своей старухой все свои сожаления, поделите их пополам и запихайте себе в глотку! — С этими словами он двинулся через проходную.

Седовласый человек уже без улыбки кивнул на Дороти:

— А это еще кто?

— А кто это может быть, по-твоему? Мирна Лой? Это моя дублерша, и дураку ясно.

Вахтер переключился на других посетителей, а две гориллы, миновав вывеску «СТУДИЯ АЛЬФРЕДА ЭММАНУЭЛЯ СМИТ-ШМАТЦА. ДОСТУПНОЕ РАЗВЛЕЧЕНИЕ ЗА ДОСТУПНУЮ ЦЕНУ», поплелись вглубь территории. Они все шли и шли куда-то, но Бартлет Босворт вроде бы знал куда.

И вдруг они оказались на какой-то прогалине в джунглях. Дороти издала вопль, выражавший изумление, а Барт Босворт, чрезвычайно громко и устрашающе икнув, повалился на синтетический дерн и захрапел.

Его монотонное маловыразительное гудение было прервано громким хлопком — это шлепнул себя ладонью по лбу человечек в режиссерской униформе, включавшей повернутую козырьком назад шапочку и, по общему мнению, давным-давно вышедшую из моды.

— Опять! — прокричал он. — Опять! Вчера — в стельку, позавчера — в стельку! Поднять его! Горячий кофе, бензедрин — если есть у кого-нибудь, — мешок со льдом. Поднимите его, сделайте его трезвым!

Сморщенный старичок, имевший вид закоренелого подхалима, крутясь во все стороны, завопил:

— Конечно, босс! Сию минуту, босс! Эй, вы! Горячий кофе! Лед! Бензин!

Однако остальные восприняли призыв режиссера скептически.

— Бесполезно, мистер Шматц, — вздохнула женщина, держащая в руках листки сценария.

— Не поможет, Альфи, — прогудел мужчина за кинокамерой.

— Нам не удалось протрезвить его ни вчера, ни позавчера, — бросил блондинистый парнишка в рубашке цвета хаки, шортах и пробковом шлеме.

Молодая грудастая блондинка в такой же униформе раздраженно объявила пронзительным голосом, что она «по горло сыта этим алкоголем и всем прочим» и «сейчас же пойдет и сядет в уборную».

— Надо найти кого-то другого на роль гориллы, — посоветовал кто-то.

Мужчина в перевернутой шапочке громогласно простонал в мегафон.

— В малобюджетном фильме ни один не может содержать дополнительную гориллу в платежной ведомости! — прокричал он. Затем, обратив гневный взгляд на грудастую блондинку, он добавил: — Также я не даю большую ценность всяким театральным капризам звездам высшего света! Также поэтому в малобюджетном фильме высший свет не совсем такой высокий!.. Что? Найти кого-то другого? Как найти кого-то другого? Где найти кого-то другого? Изображение роли гориллы — это вымирающее искусство! Гориллин костюм стоит целое состояние! Как вы себе воображаете? Если б у меня было состояние, снимал бы я малобюджетные фильмы?

Поскольку все молчали, он ответил себе сам:

— Нет!

Внезапно на лице у него появилось трудноинтерпретируемое выражение. Он приложил одну руку к уху, а другой заслонил глаза от света.

— Но подождите. Слушайте. Наблюдайте. Только что, перед тем как этот окаянный появился здесь в дымину пьяный, разве не слышал я громкий вопль, ясно выражающий изумление и тревогу? Решительно слышал. О'кей. Замечательно. Кто вопил?!

Послышались голоса, отрицавшие наличие каких-либо воплей. Все приложили руки к ушам и ко лбам. И очень скоро все указательные пальцы вытянулись в одном направлении. Дороти, поняв, что ее запеленговали, вышла из укрытия, застенчиво потупившись.

Альфред Эммануэль Смит-Шматц, или Альфи (тот самый), убрал руки от уха и лба и хлопнул в ладоши.

— Дотти! — воскликнул он. — Не только избавила ты меня от этой Сандры, которая сплетница! Ранним утром сегодня я имел телефонный звонок от моего тридцатилетнего приемного сына, который зануда: «Мамочка так напугана! Она клянется, что никогда больше не покинет водолечебный курорт в Хот-Спрингсе!» А ты по-прежнему излучаешь сообразительные визги. И с выражением! У Бартлета Босворта никогда не было выражения в визгах. Такова планида этих звезд молчаливого кино: писк они могут излучить, визг — никогда. Ты быстро подвергаешься дрессировке, Дотти? Да? Замечательно! Даю тебе целых шестьдесят секунд на то, чтобы выдрессировать эту сцену… Уже готово? О! А! У! Свет! Камера! Наезд на Дотти, великолепную юную леди-гориллу! МОТОР! Начали!

* * *

Дальнейшие события принадлежат истории кинематографии, даже если значительная их часть не подлежит огласке в среде киноманов, в разделах светской хроники и во всем остальном свете. Альфи Шматц, король малобюджетного кино, был поначалу несколько обескуражен, узнав, что Дороти не может изображать роль гориллы постоянно, а только в ту неделю, когда на острове Суматра полнолуние.

Всю первую неделю после суматросского полнолуния Дороти в своем обычном виде с добавлением накладных бедер и груди участвовала, невзирая на слабые протесты общественности, в съемках научно-фантастического фильма, исполняя роль дочери помешавшегося ученого. В течение второй недели Дороти похищали из разнообразных переселенческих крытых повозок, а затем Марко Громобой и Амос Пташка поочередно возвращали ее в те же повозки. В третью неделю Дороти осаждали изнывающие от любви арабы, а благородные Марко и Амос, замаскированные бурнусами, спасали ее от их домогательств. И наконец наступала четвертая съемочная неделя…

И поныне каждую четвертую неделю Дороти блистает в очередном фильме из серии «ДЖЕННИ ИЗ ДЖУНГЛЕЙ: ИСТОРИЯ САМОЙ ОЧАРОВАТЕЛЬНОЙ В МИРЕ ЮНОЙ ГОРИЛЛЫ». А затем в следующем фильме из той же серии. И в следующем. Эти фильмы привлекают толпы зрителей в кинотеатры по всей Америке, побив все рекорды посещаемости от Тампы до Таити. И — о радость! — деньги текут рекой.

Дороти расплатилась с отцовскими долгами и выхлопотала ему персональную пенсию, которая дает ему определенные преимущества за игорными столами в покерных дворцах Гардены.

Очень часто Дороти вместе с очередным блондинистым избранником, забравшись в лимонно-желтый «пайафеттизум» с откидным верхом, отправляются с визитом к Луанне и Анжеле. Последние зеленеют от зависти. Снова и снова, вместе и поодиночке Луанна и Анжела гадают: в чем секрет Доттиного успеха? Явно не во внешности. Не в фигуре. В чем же, в чем?!

В шоу-бизнесе, вот в чем.

А доктор Зонгабхонгбхонг Ван Лёвенхоэк так больше и не объявлялся.

Так ему и надо.