Прочитайте онлайн Разбитое сердце Матильды Кшесинской

Читать книгу Разбитое сердце Матильды Кшесинской
2818+548
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

– Ваше величество, прибыл господин Болен. Вы изволили приказать… э-э… о, извините великодушно, я думал, вы одни… быть может, сказать ему, чтобы пришел попозже?

–  Ники, довольно подарков! Мои шкатулки и так ломятся от украшений. Ты же знаешь, я их не люблю.

–  Аликс, это… это, собственно, не для… То есть я хотел сказать, я помню твою волю – ничего тебе больше не дарить. Но сейчас… мне нужно выбрать официальный подарок. Поэтому я и пригласил ювелира.

–  Официальный? Ты сам выбираешь официальный подарок?! Это для меня новость. И кому он предназначен?

–  Ну… Впрочем, это неважно, я сделаю это в другой раз. Вы идите, Владимир Владимирович. В самом деле, скажите этому господину, чтобы явился в другой раз. Ты знаешь, Аликс, пожалуй, ты была права, воспитатель для девочек должен быть…

–  Нет, не заговаривай мне зубы, Ники. А вы, господин Свечин, погодите. Скажите мне, о каком подарке идет речь.

–  Ваше величество, я… я не знаю…

–  Вы не знаете? Вы, флигель-адъютант императора? Да про вас говорят, что вы знаете о желаниях государя прежде, чем он сам их ощутит! Или вы не знаете, что сказать мне? Иными словами, выдумываете, как половчее соврать?

–  Аликс, прошу тебя, оставь Владимира Владимировича в покое. Я сам тебе все расскажу. Это сущий пустяк. Мы сегодня едем в театр, ты помнишь?

–  Конечно. Сегодня же бенефис… этой! Не понимаю, почему я должна удостаивать ее своим присутствием. И неужели ты ради нее вызвал лучшего ювелира Санкт-Петербурга? Ради того, чтобы купить подарок ей?!

–  Сегодня бенефис прекрасной балерины, Аликс. Мадемуазель Кшесинскую называют гордостью русского балета, и вполне заслуженно. Мой отец очень ценил ее и часто удостаивал ее выступления своим присутствием.

–  О!.. Не только отец!

–  Аликс, довольно, прошу тебя. Об этом уже не раз переговорено, и все давно забыто.

–  Нет! Не забыто! Я прекрасно помню, кем была для тебя эта женщина!

–  О господи… Прошу вас, Владимир Владимирович, оставьте нас.

–  Слушаюсь, ваше величество.

–  Аликс, прекрати, умоляю тебя.

–  Нет! Мне противно говорить об этом.

–  Зачем же говоришь?

–  Я не могу молчать! Мне больно вспоминать…

–  Ну так не вспоминай. Довольно, Аликс!

–  Ну уж нет! Кажется, ты так и не понял тогда, когда мы только что поженились, какую боль мне причинил, рассказав о том, что у вас было!

–  Милая ты моя, ну как же ты не поняла! Я хотел быть честным с тобой, я не мог ничего скрыть от женщины, на которой женился. Неужели ты бы хотела, чтобы у меня были от тебя тайны? Я ведь готов был выслушать и твою исповедь, но ты ничего не пожелала открыть.

–  Мне не в чем было исповедоваться! Я пришла к тебе чистой, чистой помыслами, душой, сердцем, телом! А ты… ты писал мне о любви, а сам любострастничал с… этой! Ты любил ее, а не меня!

–  Аликс, столько лет прошло. Что это вдруг за вспышка ревности? Ты ведь знаешь, что ты для меня – единственная женщина на свете.

–  Но не первая твоя женщина!

–  Аликс, ну я же тебе объяснял: природа мужчин такова, мы устроены иначе… Маля, то есть… ну, она была для меня… я ведь был неопытен, невинен, я ничего не знал о женщинах… Думаю, ты мало бы получила радости от увальня, который ничего не может и не умеет.

–  Ага, ты не скрываешь, что она обучала тебя греху? Ты грешил с ней, грешил!

–  Не более, чем грешат другие мужчины. Не более, чем грешим мы с тобой нашими блаженными ночами! Аликс, давай прекратим этот разговор. Ты не права.

–  Хорошо. Хорошо, я признаю свою неправоту. Прости меня, Ники, я была глупа.

–  Ты совсем не глупа, дусенька.

–  Нет, я вела себя глупо. Я хочу загладить свои вину. Господин Свечин! Вернитесь. Ювелир еще не ушел? Позовите его!

–  Зачем, Аликс?

–  Я же сказала тебе: я хочу загладить свою вину и сама выберу подарок для э-этой… я хочу сказать, для мадемуазель Кшесинской. В конце концов, я как женщина, уж наверное, лучше знаю, что может понравиться другой женщине! Ну позволь мне, Ники, ну прошу тебя!

–  Хорошо, Аликс. Возможно, в самом деле ты лучше знаешь.

Подарок выбирали недолго. Небрежно переворошив не меньше полусотни разложенных на большом столе драгоценных, изысканной работы и огромной ценности вещиц, императрица взяла тяжелый браслет, усыпанный бриллиантами и украшенный сапфирами, и твердо сказала:

–  Вот это. Ей поднесут это.

–  Но… – в один голос воскликнули государь и его флигель-адъютант и осеклись, потому что Александра Федоровна с невинным видом вскинула брови:

–  Вам не нравится? Великолепная работа. И я не ошибусь, если скажу, что это самая дорогая здесь вещь.

–  Ваше величество совершенно правы, – с поклоном подтвердил очень довольный выбором Болен.

–  Вот видите! Она будет в восторге! – воскликнула Александра Федоровна.

–  Но… – опять сказали в один голос Николай Александрович и Свечин и снова осеклись, услышав резкий голос императрицы:

–  И это подарок со смыслом. Ведь это – символ мудрости!

Император и его флигель-адъютант переглянулись и снова растерянно уставились на прекрасный, усыпанный бриллиантами и украшенный сапфирами браслет в виде змеи.

Символ мудрости, значит? Ну-ну. Да нет, это символ совершенно иного! О женщины! Да можете ли вы не ненавидеть друг друга?!

Николай Александрович тихонько вздохнул. Делать нечего. Спорить – себе дороже. Главное – мир в семье. Он безумно счастлив с Аликс, не надо с ней спорить, это его жизнь, его любовь и судьба, а Малечка – это прошлое, которое вообще надо забыть. Да и, в конце концов, и змея – неживая, и балерина Кшесинская – не Клеопатра. Может, как-нибудь обойдется?

Если бы он мог заглянуть в будущее, то узнал бы, что не обойдется: жена будет ревновать его к Матильде Кшесинской долгие годы. Можно было бы сказать «до конца жизни», однако перед концом жизни у нее будут гораздо более серьезные поводы для беспокойства.

* * *

–  Маля, да не беги ты так! – задыхаясь, воскликнула Юлия. – Мы успеем к столу, даже умыться и переодеться успеем. И не маши, бога ради, этой своей дурацкой палкой, а то меня пришибешь!

–  Я не машу палкой, а паутину убираю, – проворчала младшая сестра, которую все звали просто Маля, потому что роскошное имя «Матильда» казалось слишком помпезным и тяжелым для ее маленькой фигурки – как юбка с кринолином! Маля шла впереди сестры и проворно вертела суковатой веткой во все стороны. – Смотри, сколько паутины, и она вся с пауками! Можно подумать, ты обожаешь пауков.

–  Конечно, обожаю, – невинно проговорила Юлия. – Особенно когда они садятся мне на нос. А-ах, это неземное блаженство! – И она расхохоталась.

Но сестра не засмеялась вместе с ней, а панически взвизгнула и ринулась вперед, не разбирая дороги.

–  Маля, подожди! – Юлия кинулась следом. – Да стой, тебе говорят!

Но Матильда остановилась, только выбежав на опушку леса подальше от кустов.

Юлия схватила ее за руку:

–  Ну извини, ну прости, Малечка!

В голосе ее звучало раскаяние. Конечно, не стоило дразнить сестру. Ведь бедняжку до сих пор бросает в дрожь при воспоминании о том давнем-предавнем случае, когда она пошла в лес по грибы (Маля обожала собирать грибы!), завидев чудесный подберезовик, бросилась к нему… но угодила лицом прямо в паутину. И хозяин этой паутины немедленно сел девочке на нос! В перепуге Маля уронила корзину и со страшным ревом бросилась сломя голову бежать домой, не решаясь даже смахнуть ужасного паука с носа.

Юлия передернулась, представив этого паука на носу у себя, и в новом приступе раскаяния поцеловала сестру. Надо ее поскорей отвлечь.

Отвлечь Малю можно было двумя способами: разговорами о балете или о мужчинах. Но о балете и так беспрерывно говорят дома (иначе и быть не может в семье, где все или танцоры, или учатся быть ими), а вот об интересных мужчинах дома поговорить не удается – маман на сей счет очень строга.

–  Маля, как ты думаешь, почему этот англичанин к нам так часто ездит?

Ага, лицо сестры мигом изменилось: только что было искажено страхом, и тут же на нем появилось выражение величайшего безразличия.

–  Какой англичанин? Макферсон? – спросила она так равнодушно, что если бы Юлия не знала сестру так же хорошо, как себя, непременно клюнула бы на удочку.

Что и говорить, у Мали чудесная мимика, она будет великолепной мимической актрисой, так все говорят. Вот притвора!

–  А что, к нам ездит еще какой-то англичанин, кроме Макферсона? – хихикнула Юлия.

–  Ну, я думаю… он увлечен балетом, – тем же тоном сказала Маля.

–  Да?! А я думаю, он увлечен балеринами. Вернее, одной будущей балериной… Нетрудно догадаться, кто это.

Черные глаза Мали блеснули.

–  Ты думаешь, он в меня влюблен? – спросила она радостно.

–  Ну, влюблен – это слишком, – осторожно сказала Юлия. – Хотя эти мужчины, которые ездят на балеты, чтобы посмотреть на ножки балерин и при случае заглянуть им под юбки, частенько говорят, что влюблены. Но на самом деле они просто-напросто хотят бросить нам палку.

–  Что?! – Черные брови Мали подскочили на лоб. – Зачем?

–  Дурочка. Да для своего удовольствия, зачем еще?

–  Как палку? Я не понимаю… – Маля растерянно повертела в руках ветку. – Как это, палку для своего удовольствия?

Юлия расхохоталась. Она была на шесть лет старше Мали, но большей частью разница между ними не ощущалась – настолько смышленой, быстрой умом, сообразительной родилась ее младшая сестра. Однако порой, вот как сейчас, было очень приятно почувствовать себя гораздо старше и опытней. Неужели Маля до сих пор не знает таких простых вещей? Ну что ж, пора узнать.

–  Малечка, не будь дурочкой, – сказала Юлия снисходительно. – Это значит сношаться, совокупляться, любострастничать. Надеюсь, эти слова тебе известны и, что они означают, ты знаешь?

Маля покраснела и отвела глаза. Ей хотелось ответить, что нет, неизвестны, она их впервые слышит, но она никогда не врала сестре. Не собиралась делать это и сейчас.

–  Все эти господа, которые аплодируют нам из зрительного зала, – продолжала Юлия, – уверены, что если мы показываем свои ноги и голые руки и если нас обнимают, берут на руки и хватают везде, за все места, за грудь, бедра и между ног, наши партнеры по сцене, значит, мы очень легкомысленны и доступны и дадим щупать себя кому ни попадя, не откажем ни одному мужчине. Это заставляет «приличных женщин» смотреть на нас с презрением, а мужчин – с вожделением. Каждый из них мечтает овладеть нами, вовлечь во грех. То, что они делают с женами, им скучно, это обязанности, супружеские обязанности, а от греха люди получают наслаждение. И грешить с балеринами – это им кажется куда более изысканно, чем ездить в maison de joli .

Маля поджала губы:

–  Ну, от меня они этого не дождутся. Я никому ничего не позволю. Я не такая.

–  Чем быстрей ты поймешь, что нам лучше быть именно такими, тем будет лучше, – жестко сказала Юлия. – Ты в самом деле думаешь, что можно чего-то добиться чистым искусством? Нет. Нужна протекция, а протекцию может составить только мужчина. Но мужчина ничего не сделает даром. Он только пожмет плечами, если ты ему посторонняя. Но он расшибется для тебя в лепешку, если он твой любовник.

–  А ты?… – робко спросила сестра и тут же, смешавшись, умолкла.

Юлия невольно улыбнулась:

–  Ты хочешь спросить, сплю ли я с кем-нибудь?

–  Юля! – в ужасе вскричала сестра. – Такие слова… Маман рассердилась бы!

–  Ах боже ты мой! – засмеялась Юлия. – Тебе сегодня исполняется пятнадцать, хватит тебе строить из себя невинность. Впрочем, ты вовсе не так уж невинна в душе – я ведь вижу, как ты кокетничаешь с этим Макферсоном. Но не заходи слишком далеко! Властвуй над своими чувствами. Имей в виду: отдаться стоит только такому мужчине, который не сделает из тебя игрушку своих прихотей, а или пообещает жениться на тебе, или, по крайней мере, обеспечит тебе жизнь, при которой ты не будешь зависеть от прихотей театральной дирекции или интриг так называемых подруг по сцене. Обеспеченную жизнь.

–  А у тебя уже есть такой мужчина? – затаив дыхание спросила Маля.

–  Ну… я познакомилась с одним бароном…

–  Бароном! – в восторге воскликнула Матильда.

–  Он мне ужасно нравится, он говорит, что влюблен в меня и женится, когда выйдет в отставку.

–  А, так он старый, если говорит об отставке! – разочарованно протянула сестра.

–  Старый! – возмутилась Юлия. – Да он всего на три года старше меня!

–  Значит, ему двадцать три, – быстренько подсчитала Маля. – Ну, так он выйдет в отставку еще не скоро!

–  Честно говоря, я не спешу замуж, – усмехнулась Юлия. – Мне гораздо больше нравится танцевать, быть свободной, иметь при себе влюбленного мужчину, который оплачивает мои наряды и дарит всякие милые безделушки. А с замужеством и детьми можно и подождать.

–  Как, ты не хочешь иметь детей? – ужаснулась Маля. – Но наша маман…

–  Я обожаю маман, но тринадцать детей иметь не хочу, – покачала головой Юлия. – Нет-нет, пусть их лучше не будет вообще!

–  А у меня будет много детей! – с воодушевлением сказала Маля.

–  И много мужей? – хихикнула сестра.

–  Нет, я не хочу много мужчин, – с благочестивым видом сказала Маля. – Я хочу замуж, венчаться буду в Исаакиевском соборе, и сразу у меня будет много детей!

–  Прямо сразу? – насмешливо переспросила старшая сестра. – И сразу много? А как же балет? А поклонники?

–  Я не знаю… – растерялась Маля. – Но ведь Екатерина Оттовна Вазем – знаменитая балерина, и она замужем. Она очень уважаемая женщина. Я тоже хочу, чтобы меня уважали. Кого полюблю первого, за того и замуж выйду, а потом посмотрим.

Если бы она могла заглянуть в будущее, она бы узнала, что за того, кого полюбит первым, выйти замуж она не сможет при всем желании. И ребенка, своего единственного сына, родит не от него. И мужчин у нее будет много. А свадьба ее состоится спустя много-много лет, но не в Исаакиевском соборе, а в храме Александра Невского на рю Дарю в Париже. Она будет мечтать об этом событии так страстно, как не мечтала ни о чем и никогда, потому что благодаря этой свадьбе она станет не только «уважаемой женщиной», но вновь как бы приблизится к тому, кого полюбила первым, так как станет носить его фамилию и будет зваться Красинская-Романова.

–  А балет… – продолжала болтать Маля, но Юлия вдруг всплеснула руками:

–  Боже! Мы болтаем, а время-то идет! Посмотри, где солнце! Мы безнадежно опоздали! Хороша именинница, которая опаздывает к столу! И я хороша! Ох и достанется нам! Бежим! Только брось палку, умоляю: здесь, на опушке, нет пауков!

–  Бросить палку? – невинным голоском переспросила Маля. – А я-то поняла, будто это умеют делать только мужчины…

–  А ты сообразительна, сестричка! – воскликнула Юлия, восхищенно качая головой.

И девушки, хохоча во весь голос, кинулись к дому.

* * *

–  Ну да, – ехидно сказал император Александр Александрович. – Я ему девку приведу, а ты со свечкой стоять станешь. Нет уж, уволь, ради бога! Пускай сам управляется! Я в его годы небось…

Он осекся, надеясь, что жена не обратит внимания на обмолвку. В том-то и дело, что в «его-то годы», в возрасте своего нерешительного сыночка, цесаревича Николая, он, тогда еще великий князь Александр, был еще более нерешительным и даже носил в семействе прозвище «бедный Мака». Иногда его называли еще откровеннее: «увалень Мака». В том, что он сущий увалень, могла убедиться и его жена, когда была еще невестой. Несмотря на то что меж родителями и государствами, Россией и Данией, все давно было решено, Александр никак не мог отважиться сделать предложение. Отцу невесты, ее брату и сестре пришлось запереть юношу и девушку в ее комнате, а потом неожиданно войти. Только тогда удалось сдвинуть с места этот тихоход по имени «увалень Мака».

Точно таким же рохлей он показал себя по отношению к своей первой любви, Марии Мещерской. Он тогда был даже старше сына, а вовсе не его ровесником, но храбрости от этого у него не прибавилось. Даже толком поцеловаться с милой его сердцу девушкой решился лишь в последнюю минуту перед окончательной разлукой! Конечно, потом у него были другие женщины (и сейчас они есть, и ему плевать, знает об этом жена или не знает), но в возрасте сына он вряд ли смог бы служить кому-то примером гусарской лихости в отношениях с прекрасным полом.

Но он хотя бы был влюблен. И как влюблен! И хотя отец и мать желали его брака с датской принцессой Дагмар, бывшей невестой старшего брата Николая, Никса, незадолго до того безвременно скончавшегося, Александр мечтал о другой. И домечтался: в одной из французских газет появилась скандальная статья, в которой говорилось, что-де наследник русского престола отказывается от женитьбы на датской принцессе, так как увлечен некоей княжной Мещерской, с которой намерен вступить в морганатический брак. В скором времени эту статью перепечатали датские газеты, и семья короля Христиана, отца Дагмар, испытала изрядное потрясение.

В этой ситуации достойнее всего вела себя Дагмар. Холодно и спокойно. Только приподняла брови – и уединилась в своих комнатах, не выразив ни печали, ни огорчения, ни смущения, словно ей совершенно все равно.

Однако ее отцу не было все равно. Король Христиан написал в Петербург и спросил, правда ли все это.

Император Александр Николаевич призвал сына и задал тот же вопрос.

Александр сперва молчал, потом сказал, что в Данию ехать не может и жениться не хочет.

–  Отчего же? – спросил император, силясь говорить спокойно. – Что тебе мешает? Уж не любовь ли к Мещерской?

Сын промолчал. Отец перенес беседу на завтра и попросил его как следует все обдумать.

Император выглядел невозмутимым. Но, глядя вслед уходящему цесаревичу, с невольным раскаянием подумал, что отчасти сам виноват, что ситуация зашла так далеко. Но кто мог ждать от этого «увальня Маки»…

Его увлечение фрейлиной императрицы Мари Мещерской родители заметили давно. Но кто не увлекался в юности, кто не влюблялся? «Увалень Мака» всегда опаздывал – опоздал он и с первой любовью. В двадцать лет впервые потерять голову от женщины… Смешно. Он и выглядел смешным, почти водевильным персонажем: высоченный, неповоротливый, добродушный красавец, который пытался увиваться вокруг тоненькой, юркой и хитрой особы. Даже не очень хорошенькой!

Да, княжна Мещерская не блистала красотой. Однако она была довольно пикантная крошка и при этом очень умная – безусловно, редкое сочетание при дворе! Это выделяло ее из толпы пресных жеманниц, «милых мордашек», это привлекло к ней внимание цесаревича, который всегда был излишне серьезен. И вдруг с ним что-то произошло. Он, который всегда чурался урагана светских развлечений и даже побаивался его, теперь просто-таки закружился в нем. Он даже стал танцевать. Правда, его дамой отчего-то всегда бывала только фрейлина Мещерская. Он норовил не только танцевать с ней, но и сидеть рядом. А его взгляды?! Значения их не понял бы только идиот!

Ну да, он влюбился, впервые в жизни. Может быть, потому, что рядом с Мари не чувствовал себя тем, кем был всегда, – неуклюжим, толстым, некрасивым младшим братом, лишь по несчастью, из-за смерти Никса, вознесенным на высоту своего нынешнего положения наследника престола. Казалось, что ей безразлично, кто он и как выглядит. Казалось, что ее интересует лишь родство их душ!

Они улучали время для случайных встреч. Помогала Саша Волкова, тоже фрейлина: передавала записки, улаживала ссоры, охраняла их мгновенное уединение во время прогулок. Сашенька очень хорошо понимала, что такое любовь украдкой: она и сама была влюблена в младшего великого князя Алексея, а он был влюблен в нее, но пока это еще было тайной для всех.

О романе же цесаревича начали злословить. «Опять пошли неприятности, – почти в ярости писал Александр в своем дневнике. – М.Э. мне сказала, что к ней пристают, зачем она садится возле меня так часто. Но это не она, а я сажусь возле нее. Снова придется сидеть бог знает где и премило скучать на собраниях. О глупый, глупый свет со своими причудами!»

«Глупый свет» меж тем был весьма наблюдателен. Все знали, что отношения цесаревича и Мари пока что вполне невинны. Однако «увалень Мака» при всем своем душевном спокойствии уже начал волноваться. Не сегодня завтра он потребует, чтобы Мари стала его любовницей. И все это может кончиться очень плохо!

Больнее и неприятнее всего поразило Александра полное неодобрение его самого близкого друга Владимира Мещерского, внука знаменитого историка Карамзина и родственника Мари. Вовî, как его звали среди своих, резко сказал, что считает кузину пустышкой, которая способна только разбить человеку сердце, но отнюдь не умеет любить. Ее привлекает игра с наследником престола, а вообще говоря, она мечтает о выгодной партии – и больше ни о чем! Вово умолял друга подумать о России, отрешиться от нелепой страсти к взбалмошной, мелкой, эгоистичной натуре, которая не заслуживает ни одной из тех жертв, которые готов во имя ее принести Александр. Друг видел: что-то надломилось в безмятежном богатыре. Да и сам он ощущал себя помешанным. Мака пугал всех своей одержимостью и готовностью бросить жизнь свою и судьбу страны под ноги… кому?! «Ненаглядной Дусеньке», так он звал Мещерскую.

Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно… Совершеннейший водевиль!

«Я каждый вечер горячо молю Бога, – строчил Александр в дневнике, – чтобы он помог мне отказаться от престола, если возможно, и устроить мое счастье с милой Дусенькой. Меня мучит одно: то, что я очень боюсь за М.Э., что, когда наступит решительная минута, она откажется от меня, и тогда все пропало. Я непременно должен с ней поговорить об этом и как можно скорее, чтобы ее не застали врасплох. Хотя я уверен, что она готова за меня выйти замуж, но Бог один знает, что у нее на сердце!»

Итак, он решил сообщить отцу, что отважился на морганатический брак. Правда, вслух сказать это не отважился. Написал письмо.

…Ему крепко запомнилась потом ярость отца и те слова, которые пришлось выслушать. Надолго запомнились. Навсегда!

–  Ты что же думаешь, что я по доброй воле на своем месте? Разве так ты должен смотреть на свое призвание? Знай, что я сначала говорил с тобой как с другом, а теперь я тебе приказываю ехать в Данию – и ты поедешь, – а княжну Мещерскую я отошлю! А теперь пойди вон. Знать тебя не желаю.

Бедный Мака понял, что все погибло. «О боже, что за жизнь. Стоит ли жить после этого! Зачем я родился, зачем я не умер раньше?!»

Но он был уже сломлен. Встретился с Мещерской для последнего прощания… И тут что-то невероятное вдруг случилось с этими молодыми людьми, которые никогда не позволяли проявиться своим чувствам. Они бросились друг другу в объятия и слились в таком поцелуе, прервать который, казалось, невозможно – разве что для признаний в вечной любви.

Но им был предназначен судьбой только один этот поцелуй. Времени для признаний у них уже не осталось, переиначить свою судьбу Александр не мог.

В толпе друг друга мы узнали; Сошли и разойдемся вновь. Была без радости любовь, Разлука будет без печали…

Александр вспоминал в ту минуту своего любимого Лермонтова, а когда доходил до слов:

Пускай толпа клеймит презреньем Наш неразгаданный союз,

не мог сдержать слез.

Однако проливать слезы тоже не было времени. Императорская яхта «Штандарт» стояла под парами, чтобы везти цесаревича в Копенгаген. А Мари предстояло отправиться в Париж.

…Там они встретятся вновь – спустя год. Мари уже стала женой великолепного Павла Демидова, князя Сан-Донато. Богатого баснословно, воистину по-царски. Да, эта партия была для нее куда интереснее морганатического, почти позорного брака с цесаревичем, вдобавок почти готовым отречься от престола. Казалось, все сложилось к лучшему.

Да, любовь эта была без радости. Но разлука была омрачена вечной печалью, ибо это была вечная разлука. Еще через год Мари умерла в родах.

Александр Александрович вздохнул, как вздыхал всегда, вспоминая невозвратную юность. Но он хотя бы был влюблен! А сын?!

Хотя нет. Впрочем, Ники ведь тоже что-то такое, кажется, испытывал! У него была эта, как ее, которую в двадцать четыре часа пришлось…

* * *

Кшесинские проводили лето в имении Красницы около станции Сиверской, в шестидесяти трех верстах от Петербурга по Варшавской железной дороге. Феликс Иванович, глава семьи, купил Красницы у отставного генерала Гаусмана.

С первой минуты красота этого места поражала всех. У реки Орлинки, на возвышенном берегу стоял прекрасный двухэтажный деревянный дом. Из дома открывался чудесный вид на долины и дальние поля. Сначала имение было довольно запущенным, но Феликс Иванович устроил все по-своему, нанял плотников и маляров – обшить обшарпанные стены досками и заново окрасить их. Но главной переделкой стала постройка обширной столовой. Прежняя столовая была мала для семьи в пятнадцать человек и постоянно наезжающих гостей. Ведь у детей было много друзей и подруг, да и сам Феликс Иванович славился как человек гостеприимный и хлебосольный – всякого нового знакомого норовил зазвать в гости.

Так, к слову сказать, в Красницы и попал молодой англичанин, сотрудник английского посольства Алан Макферсон, восхитившийся мазуркой в исполнении старшего Кшесинского и не удержавшийся от громкого комплимента. Признательному танцовщику, коньком коего была именно мазурка – он считался в этом непревзойденным мастером! – польстило восхищение иностранца. Макферсон был немедля приглашен в Красницы, куда потом и зачастил. Общество молодых и веселых Кшесинских весьма его привлекало, к тому же Матильда, младшая дочь, с ним безудержно кокетничала, что пришлось чопорному англичанину весьма по нраву, хоть и смущало. Сказать по правде, он иногда думал, что черные глаза этой девочки могут довести и его, и ее до беды, надо бы как-то это прекратить, это неловко, это не комильфо, это неприлично, это опасно, в конце концов! Но поделать с собой ничего не мог и продолжал снова и снова ездить в Красницы.

Итак, старую столовую снесли, а на ее месте построили новую, просторную, светлую, где помещался огромный стол, за которым могли свободно разместиться не меньше двадцати пяти человек. И когда запоздавшие Юлия и Маля, обе в легких белых платьях, едва успевшие умыться, переплести косы и переодеться, появились в дверях, они увидели, что стол уставлен угощениями и все ждут только их. На лице матери читалась тревога, которую она старалась скрыть улыбкой.

–  Мамочка, мы заблудились, – покаянно сказала Юлия. – Прости, дорогая. Извините нас, господа.

–  Вы заблудились? – усмехнулся отец. – Придумайте что-нибудь получше, красавицы. С тех пор как мы перебрались в Красницы и Маля стала сама ходить за грибами, она ни разу не заблудилась в лесу. Что же случилось сегодня? Опоздать на чай в честь своего дня рождения, заставить ждать гостей… а ведь сегодня мистер Макферсон привез познакомиться с тобой свою невесту! Это мисс Алиса Донован. Маля, ты должна извиниться!

Маля шагнула вперед. Она чуть улыбалась и обводила гостей глазами, изо всех сил стараясь не смотреть на молодого голубоглазого англичанина и сидевшую рядом с ним худощавую девушку с веснушчатым лицом и маленьким ротиком, который она старательно растягивала в улыбке. На носу у девушки сидело пенсне. Она посмотрела на Малю и спрятала стекла в нагрудный кармашек платья. Ее серые глаза казались ледяными: сразу стало понятно, что смотреть на Малю ей не слишком приятно.

Алиса… лиса! Хитрая лиса! Ну, еще неизвестно, кто кого перехитрит.

–  Извините, господа, – смиренно сказала Маля по-французски. – Это я виновата во всем. Я так увлеклась грибами… Знаете, я совершенно теряю голову, когда собираю грибы.

–  Ну, и где же ваш улов? – проговорил Макферсон, старательно выговаривая русские слова.

Собравшиеся дружно расхохотались. Только невеста смотрела непонимающе.

–  Улов говорят о рыбе! – заливался громче всех Феликс Иванович. – О рыбе! О грибах так не говорят!

–  А как говорят о грибах? – спросил англичанин растерянно.

Кшесинские дружно переглянулись. А в самом деле, как говорят о грибах? О траве – сноп. О цветах – букет. О рыбе – улов. О пшенице – урожай. О дичи – добыча. А о грибах…

–  О грибах говорят: где же ваши грибы? – решительно сказала Маля. – Папа, мне уже можно сесть за стол?

Она пробралась на свободный стул напротив Макферсона и задумчиво придвинула к себе большую чашку с варенцом. Отец говорил, что самым торжественным событием дня будет ужин, поэтому царило обычное простое изобилие: чай, кофе, простокваша, варенец, густые сливки и разнообразное домашнее печенье.

Все ели с большой охотой, только мисс Алиса осторожно, маленькими глоточками пила чай и отщипывала по крошечному кусочку от своей булки.

–  Вам не вкусно? – спросила Маля, перегибаясь через стол.

–  Не знаю, – скривила губы девушка с таким выражением, словно только хорошее воспитание мешает ей сказать: «Фу, какая гадость!» – Я вообще мало ем. Я не люблю есть.

«Поэтому ты такая тощая! – угрюмо подумала Маля. – Вобла вяленая!» Но если эта вобла – невеста Макферсона, значит, ему нравятся тощие? Маля-то думала… и Юля тоже… Значит, они ошибались. Англичанин и сам худой, вот и невесту в пару себе подобрал, а Малю тощей не назовешь. Огород и сад, своя ферма с полным молочным хозяйством, птичий двор и курятник давали много продуктов. Кухарка готовила очень вкусно, отсутствием аппетита никто в доме не страдал, и четырежды в день все садились за стол, к тому же спать ложились по-деревенски рано. Трудно было не полнеть при таком режиме. Маля отлично помнила, как однажды ее пристыдил при всем классе балетмейстер театрального училища Лев Иванов. На первой репетиции осенью, когда все вернулись с каникул, он указал на Малю и громко произнес: «Жаль, что столь талантливая артистка так располнела». С тех пор Маля старалась не наедаться на ночь и брать за завтраком и чаем только по одной булочке, а не по две или три, как хотелось. Но сегодня день рождения, впереди праздничный ужин, а отец привез вчера из города в своей большой кожаной сумке какие-то особенные вкусности, в том числе французские конфеты «les truffes»… Маля так мечтала хоть на один день забыть о запретах! Но эта «невеста» своей постной миной отравила все удовольствие.

Наконец встали из-за стола. И настроение у Мали еще больше испортилось. Мисс Алиса оказалась очень длинноногой. Маля всегда завидовала длинным ногам. Ножки у нее самой были очень хорошенькие, стройные, крепкие, сильные, со стальным носком, который твердо стоял на пуантах, но… коротковатые. Когда поднимаешься на пальцах, все отлично, но не будешь же всю жизнь стоять на пальцах! Конечно, когда Маля повзрослеет, она сможет носить туфли на высоком каблуке, но сейчас родители запрещают даже мечтать об этом. В общем-то, ногами своими Маля гордилась, но сейчас эта англичанка снова все испортила!

Все мечтали весело провести время, но мисс Алиса отказалась идти в лес (она боялась комаров, от укусов которых на ее белоснежной коже оставались красные пятна), в семейную купальню, нарочно построенную на берегу Орлинки (от холодной воды у англичанки делались судороги), играть в прятки на сеновале (от запаха сена она начинала чихать и кашлять, а глаза у нее слезились) и собирать в саду вишню и смородину (она боялась, что на ее тонких пальцах почернеет кожа). А когда крестьяне из соседних деревень пришли с семьями поздравить Малю и принесли гостинцы, мисс Алиса смотрела на корзинки с яйцами или с ягодами, с творогом, грибами, сметаной, на вышитые крестиками полотенца (эти подарки Малю очень трогали!) с нескрываемым презрением, а потом спросила Феликса Ивановича:

–  Это ваши крепостные крестьяне?

Пришлось напомнить, что крестьяне отпущены на волю по всей России уже двадцать пять лет назад!

Теперь не только Маля – все Кшесинские поглядывали на англичанку с тайным отвращением. Но она была гостья, к тому же иностранка, поэтому все с ней ужасно носились и старались быть поприветливей.

Наконец кое-как уговорили мисс Алису поиграть в «палочку-воровку». Это была любимая игра и детей, и взрослых. Один из играющих бросал палочку как можно дальше, а другой, который избирался ее «хранителем», должен был медленно подойти, положить палочку на определенное место, обычно на скамейку, и постучать ею в знак начала игры. Пока он шел, другие прятались кто куда, а затем пытались незаметно подкрасться и постучать палочкой о скамейку, что означало конец игры. «Хранитель» же, не отходя от палочки, старался этому помешать, оглядываясь кругом, и если кого-то замечал, то называл его по имени – и тот должен был выйти из игры. Если же «хранитель» ошибался в имени, то можно было опять спрятаться и снова подкрадываться за палочкой. Лучше всего было играть в сумерках, когда разглядеть крадущегося было трудно, «хранитель» ошибался в имени, и игра длилась дольше.

Начали считаться:

На златом крыльце сидели Царь, царевич, Король, королевич, Сапожник, портной. Кто ты будешь такой? Выходи поскорей, Не задерживай Добрых и честных людей. Не задумывайся!

Первым «хранителем» выпало быть Мале. У нее был зоркий глаз, и поэтому она сразу разглядела долговязую Алису, безуспешно старавшуюся съежиться за георгинами.

Англичанка, услышав свое имя, надулась и ушла в дом, уверенная, что ей помешали играть нарочно. Макферсон кинулся следом. Остальным стало неловко, кое-как уговорили обидчивую мисс Алису выйти к ужину… Но она по-прежнему строила оскорбленную мину.

–  Боже, где он ее только откопал! – прошептала Юлия, проходя мимо сестры. – Теперь бедняга всю жизнь будет мучиться. Еще не раз вспомнит светлые денечки в Красницах!

Маля едва сдержала смех.

Наконец настал вечер.

Лишь стемнело, как вокруг дома зажгли иллюминацию, которую Феликс Иванович ловко приготовил из простых сальных плошек. А затем устроили великолепный фейерверк, заранее приготовленный им же. Старший Кшесинский с детства этим увлекался и считался замечательным «фейерверкмейстером».

Полюбоваться фейерверком приходили и дачники, и жители ближних деревень. Отовсюду раздавались восторженные крики.

–  Фейерверк – это очень опасно, – сказала мисс Алиса, поджав губы и снова надев пенсне. – Если искра упадет на сухую траву, может вспыхнуть пожар.

Ей никто не ответил, даже из вежливости. Все с упоением смотрели в небо, где шутихи рисовали разноцветные узоры.

Вдруг раздался конский топот. Это из соседнего имения прискакала целая кавалькада гостей с факелами. От приветственных криков звенело в ушах.

Мисс Алиса со страдальческим видом прижала ладони ко лбу.

–  Ах, у меня разболелась голова! Нельзя ли потише!

И, обернувшись к Макферсону, что-то быстро проговорила. Конечно, Маля понимала английский куда хуже, чем французский, на котором говорила с детства, как и все в семье, но ей показалось, что прозвучали слова «family of barbarians», а потом: «It’s a pity that it’s impossible to leave now!» Итак, она считала их семейством варваров и жалела, что нельзя уехать прямо сейчас!

Макферсон промолчал. Неужели он тоже так думал?! Ну погодите же…

Маля мстительно прищурилась.

–  Что так грозно мечут искры дьявольские очи? – пропела Юлия из модной оперетки и добавила шепотом: – Неужели кому-то не поздоровится?

Маля только слегка улыбнулась, но эта улыбка не обещала ничего хорошего.

Наконец настало время вкусного и обильного ужина с обязательным шведским горячим пуншем, который тоже готовил Феликс Иванович по ему одному известному рецепту. Все пришли в восторг, когда на столе появились два вида ухи: русская и польская, со сметаной. Глава семьи занимался ею всегда сам, никому не открывая рецепта.

Алиса продолжала манерничать, но она уже настолько надоела всем, что никто не обращал на нее внимания.

В дни рождений детей Феликс Иванович придумывал самые разные сюрпризы, чтобы потешить в этот день виновников торжества. Чего же следовало ожидать на сей раз?

В разгар ужина все вдруг увидели, что венок из живых цветов, подвешенный к высокому потолку столовой, начал опускаться. Все со смехом смотрели вверх. Венок медленно покачивался.

Маля улыбалась во весь рот. Отец уже дважды устраивал такую шутку. В позапрошлом году венок опустился ей точно на голову. Но в прошлом веревки спутались, венок качнулся – и спустился на голову увальня-соседа, что вызвало общий смех. А что, если венок упадет на стол? Отец огорчится!

Венок был уже совсем низко, как вдруг Алиса вскочила и схватила его, дернув так сильно, что веревки порвались и венок остался в ее руке.

–  Я первая успела! – крикнула она. – Пока вы все сидели, я успела!

На миг за столом воцарилось ошеломленное молчание, а потом Феликс Иванович бурно зааплодировал:

–  Вы самая проворная, мисс Алиса! – воскликнул он. – Венок по праву ваш! Браво! Браво!

Домочадцам ничего не оставалось, как поддержать главу семейства. Но это было последней каплей, которая переполнила чашу Малиного терпения. О да, отец деликатнейший, он превыше всего ставит законы гостеприимства, но… Макферсон сам виноват, что привез сюда эту дуру, которая не умеет себя вести, а строит из себя настоящую леди, попавшую в family of the barbarians. И они оба поплатятся за то, что испортили праздник.

Маля улыбнулась этой парочке с таким невинным видом, что Юлия, внимательно наблюдавшая за сестрой, от смеха чуть не подавилась домашней наливкой.

–  Скажите, господа, а в Англии ходят за грибами?

–  Ну разве только самые бедные крестьяне, которым нечего есть, – снисходительно ответила мисс Алиса.

Маля скрипнула зубами, но улыбка ее оставалась безмятежной.

–  Как видите, нам есть что есть, – приветливо сказала она. – Я хожу в лес ради его красоты. Там прекрасно всегда, особенно утром. Вы живете в России уже несколько лет, а, наверное, ни разу не были утром в лесу и не собирали грибы? – обратилась она к Макферсону.

–  К сожалению, нет, – ответил он.

О, Маля только и ждала этой излюбленной англичанами вежливой формулы!

–  Ничего страшного! – воскликнула она. – Мы исправим это завтра же утром! Я сама покажу вам утренний лес, еще до завтрака. Вы увидите, как солнце играет в капельках росы, которые украсили каждую травинку, каждый цветочный лепесток, каждую ниточку паутины, как из-под влажных листьев выглядывают подросшие за ночь грибы…

Макферсон выглядел растерянным. Не похоже было, что он так уж рвался все это увидеть, но теперь он просто не мог отказаться – это было бы неуважением именинницы.

–  Алан, вы промочите ноги и заболеете! – в ужасе вскричала Алиса и чуть не уронила пенсне.

–  Ничего со мной не случится, – буркнул ее жених.

–  Ну, не зна-а-аю… – протянула Юлия, но так, чтобы ее никто не услышал, кроме сестры.

Она все поняла!

* * *

–  Ты говоришь глупости, – перебила мысли мужа императрица Мария Федоровна и вытянулась во весь свой крошечный рост с тем выражением точеного большеглазого личика, которое заставляло «бедного Маку» почувствовать себя не богатырем более шести футов высоты, с косой саженью в плечах, а хрупким недоростком, вроде их сынка, который пошел в миниатюрную матушку и на котором явно отдохнула порода. – Никто не собирается держать никакую свечку! Однако речь идет не только о судьбе нашего сына, но и о судьбе державы. Ты что, забыл про ту… э… – Решительная дама замялась только на миг, подыскивая эвфемизм для почти неприличного слова «еврейка»: – «Эсфирь»? Хочешь, чтобы он снова нашел себе невесть кого?!

Ага, мысленно усмехнулся император, воистину: муж и жена – одна сатана. Минни, оказывается, тоже подумала про эту… Правильно она ее назвала. Ну сущая Эсфирь!

В самом деле, эвфемизм государыни был очень удачен. Как известно, иудейская красавица Эсфирь обольстила древнего царя Артаксеркса и некоторое время чуть ли не веревки из него вила. А ведь сейчас в разговоре любящих родителей решалась судьба не просто юноши, склонного к неразборчивым связям, решалась судьба наследника русского престола, великого князя, цесаревича Николая Александровича (в семье его звали Ники). А любящими родителями были не кто иные, как царица Мария Федоровна (дома Фут – Минни) и сам государь император Александр III Александрович (он же «увалень Мака»).

Дело в том, что Ники вдруг загрустил и начал явственно хилеть. Никто не мог понять, что с ним происходит, пока некоторые опытные фрейлины, а главное – новый, пришедший на смену Григорию Даниловичу, воспитатель наследника Константин Победоносцев, которому император безоговорочно доверял, не заявили: у мальчишки обыкновенное любовное томление. Ему нужно романтическое увлечение, а попросту говоря, нужна женщина. Пускай побесится, пускай перебесится – может быть, позабудет свою никчемную любовь к Аликс Гессенской, которую встретил, когда ее сестра Элла, ныне звавшаяся великой княгиней Елизаветой Федоровной, выходила замуж за великого князя Сергея Александровича, родного брата государя. У родителей были надежды на княжну Ольгу Долгорукую, однако влюбленность Ники в нее оказалась очень уж мимолетной, хотя в первые дни он буквально пылал. Загорелся – и мгновенно отгорел. А вот история с Аликс затянулась.

…Когда они познакомились, ей было всего двенадцать, Ники – шестнадцать. Но уже через день после встречи они стояли у окошка Петергофского дворца и алмазным кольцом Аликс писали на стекле свои инициалы, сплетая их вензелями, как это делают влюбленные.

«Мы друг друга любим», – записал в тот вечер в дневнике Ники, не без печали вздохнув при воспоминании о том, что в темном стекле, в котором они отражались, было видно, что они с Аликс одного роста. Она на четыре года младше, но такая длинная! Но зато необыкновенно красивая. Необыкновенно…

Ники немедленно решил на ней жениться.

Спустя некоторое время он записал в дневнике, который вел очень скрупулезно: «Желание жениться продолжалось до завтрака, а потом прошло».

Ники не стал писать в дневнике, что «желание жениться» посещало его ежедневно утром и вечером. И он думал, что хорошо бы в эти неудобные и немножко стыдные минуты иметь рядом с собой кого-то. Женщину, с которой можно сделать что-то… что-то взрослое, чтобы избавиться от этих тягостных ощущений. Он представлял себе Аликс рядом в постели, но при этих мыслях возбуждение утихало. С этой девочкой ему ничего нельзя. Она еще маленькая! А с кем можно? Ведь просто ужасно хочется попробовать и научиться!

Об этом же самом – с кем? – размышляли и родители Ники.

В обычных дворянских семьях все было просто. Нанимали какую-нибудь горничную – чистую, хорошенькую, покладистую, – простыми словами говорили, что от нее потребно, следили украдкой за надлежащим исполнением задания, потом давали ей деньги и спроваживали куда подальше с глаз вместе с ее разбитым сердцем и, очень возможно, наполненным чревом.

Однако даже сердечные и постельные увлечения цесаревича нельзя было пускать на самотек. Это государственное дело! Дай волю глупенькому, романтичному Ники – и он устроит еще один афронт своему августейшему семейству, как устроил, когда связался с этой «Эсфирью».

Она и впрямь была иудейкой – но какой прелестной! И каким романтичным было знакомство! Восемнадцатилетнему Ники тогда удалось улизнуть от присмотра наставников и инкогнито прогуляться в Александровском саду. Там-то он случайно познакомился с молодой очаровательной девушкой «с глазами испуганной газели», как обожают писать чувствительные пииты, и влюбился моментально. Его больше всего прельщала даже не ее красота (и в самом деле исключительная), а то, что она представления не имела, кто ее любезный кавалер. Не знали об этом ни ее родители, ни многочисленные родственники. Считалось, что «Эсфирь» (так и будем ее называть) познакомилась с обычным русским офицером, и если Иегова будет милостив, скоро можно сыграть с этим славным мальчиком пышную свадьбу.

Свадьбу, судя по всему, уже пора было играть – и чем скорее, тем лучше, потому что «Эсфирь» оказалась очень пылкой штучкой и уже приготовилась отдаться возлюбленному. Конечно, он не был обрезан, но ее это не останавливало. «Славный мальчик» тоже горел желанием познакомиться с неизведанными прежде плотскими наслаждениями.

Однако, как говорится, повадился кувшин по воду ходить – тут ему и голову сложить. Охрана наследника, которая была уникально ленива, нерасторопна и сквозь пальцы смотрела на его исчезновения, вдруг обнаружила, что исчезает он как-то слишком часто. За Ники проследили – и выяснилось, что бегает цесаревич вовсе не к какой-то даме полусвета (это было бы вполне прилично и допустимо), а к «Эсфири»! Новость дошла до градоначальника Санкт-Петербурга фон Валя, а тот лично доложил императору.

Государя едва удар не хватил. А Мария Федоровна повалилась-таки в обморок!

–  В двадцать четыре часа! – выкрикнул Александр, поддерживая обеспамятевшую супругу. – Нет! В двадцать четыре минуты выслать эту шлюху из столицы. С семейством! Чтобы и следа никого из них не осталось!

Однако царю сказать легко, а градоначальнику сделать трудно. Трудность состояла в том, что фон Валь, который отправился руководить операцией лично, застал в убогой квартирке, где обитала семья «Эсфири», самого наследника.

–  Это моя невеста! – заявил цесаревич, хватая за руку прелестную иудейку. – И вы прикоснетесь к ней, только переступив через мой труп.

Начались долгие и нудные переговоры фон Валя с Ники. Градоначальник клятвенно обещал, что «очаровательной барышне» не будет причинено ни малейшего вреда. Ну, отъедет немножко от столицы, ничего, а там, бог даст, государь успокоится…

Ники поддался на увещевания и удалился. Через минуту после его ухода (отведенное государем время истекало!) «Эсфирь» вместе со всеми родственниками, от деда до младшего брата-младенца, покинула Санкт-Петербург под охраной, которая сделала бы честь целому эшелону сосланных в каторгу боевиков, и «немножко отъехала» куда-то в сторону Житомира. Где-то там и затерялись следы ее крошечных ножек.

Как ни странно, Ники перенес случившееся куда легче и спокойней, чем можно было ожидать. Очень может быть, что приведению его в чувство способствовали несколько крепчайших оплеух, которыми щедро одарил его император своею царственной рукой. Чудо, что голова не отвалилась! Не исключено, впрочем, что он и сам уже осознавал полную бесперспективность и скандальность связи (ну не полный же он был дурак, хотя и вел себя порою по-дурацки!), а гоношился просто из желания выглядеть храбрецом в «глазах испуганной газели».

Тем дело и кончилось. Однако минуло два года, и поведение Ники вновь стало внушать родителям беспокойство. На сей раз он даже не пытался завести любовницу. Напротив! Замкнулся в одиночестве, худел, бледнел, явно томился от буйства молодой крови… Но, видимо, урок, преподанный папенькой, был столь суров, что он боялся искать себе новую подругу без санкции на то монарха.

Именно после этого и состоялся знаменательный разговор между Александром Александровичем и Марией Федоровной, смысл которого заключался в том, как найти Ники новую любовницу.

* * *

Маля нарочно предупредила вышколенную горничную Машу, привезенную из города, чтобы та в шесть утра стукнула в дверь англичанина, но не уходила сразу, а продолжала постукивать до тех пор, пока господин не проснется. Сама девушка не боялась проспать: привыкла подниматься ни свет ни заря, в пять, чтобы и с отцом обойти хозяйство, и за грибами в лес успеть.

Макферсон явился заспанный, взъерошенный, с отпечатком шва подушки на щеке. Маля же, одетая в белую батистовую блузу и простенькую ситцевую юбчонку а la paysane, по-крестьянски, была румяна, как розовые цветочки, вышитые вокруг довольно глубокого декольте блузы. Вообще-то, по окружности декольте был продернут шнурок, который Маля под строгим матушкиным присмотром затягивала посильнее, но сейчас матушка еще не встала, а потому шнурок был завязан лишь на слабый бантик. Конечно, он мог нечаянно развязаться в любую минуту, но Маля положилась на русский «авось». С преувеличенной радостью она бросилась к Макферсону и залепетала что-то о том, как она рада его видеть, как мечтала всю ночь об этой прогулке, какое это счастье – показать ему свои любимые местечки в лесу, где они будут одни – и только чудесное утро, только лес, только шепот деревьев…

Маля даже не подозревала, что может нанести столько чепухи враз. К тому же она говорила по-русски, чтобы англичанин половину понял, половину нет, не смог уловить насмешливой игры слов, а наслаждался самим звуком нежного голоса Мали. А ее лицо… Недаром ей больше всего на училищных концертах удавались характерные танцы – и не потому, что ей нравилось танцевать в национальных костюмах. Маля любила в танце не только его рисунок, хореографию и техничность – она любила драматическую игру, драматургию движения. Она обожала добавлять в танец именно черты характера того персонажа, жизнью которого жила в тот миг. Все тело ее жило и дышало так, как может жить и дышать только героиня ее танца, и необычайно выразительное лицо ее в эти моменты вовсю трудилось для создания нужного образа. Перед англичанином предстало нежное, невинное, обворожительное существо со сверкающими черными глазами, в которые он смотрел, как зачарованный. Где ему было увидеть такие глаза в Англии? Их у англичанок просто не бывает. Это были глаза польско-французские, ведь среди предков Мали природа столько понамешала…

Но не время было думать о прошлом – и молодой англичанин, спешивший по тропке вслед за изящной фигуркой, овеянной волнами тонкой ткани, не сводил с нее глаз и думал только о настоящем. Изредка Маля оглядывалась – Макферсона в жар бросало от ее взглядов! – а потом он снова устремлял глаза на очаровательный силуэт, весь из плавных изгибов – и чувствовал, что жар только усиливается. Иногда она останавливалась, наклонялась – юбка обрисовывала ее изящные бедра, и мистер Алан издавал короткий стон. Потом Маля распрямлялась, показывая ему свой трофей – подосиновик или подберезовик, такой же ровненький, ладненький, крепенький, как она сама, – а англичанин только растерянно улыбался в ответ.

Ему было не до грибов. Кузовок его оставался пуст и бессмысленно качался на руке.

Так они бродили с полчаса. Наконец пересекли рощу и вышли на полянку, всю полную жужжания шмелей, травяного, круто настоянного на жаре аромата и солнечного света, перемешанного с кружевными тенями деревьев.

–  Ну, а где же ваш улов? – со смехом спросила Маля, заглядывая в корзинку Макферсона и видя там только сбитые с кустов листья, сухие веточки и еловые иголки.

–  А ваш? – спросил смущенный англичанин.

Маля с торжеством показала корзинку, полную грибов, и радостно принялась танцевать с этой корзинкой на манер того, как танцуют поселянки с корзинками винограда в первом акте «Жизели».

Вдруг она покачнулась, встав на пальцы, – и грибы посыпались из корзинки. Марферсон и Маля кинулись их собирать, ползая на коленях по траве и приближаясь друг к другу. Наконец Маля схватила последний гриб, а Макферсон – ее руку. Но смотрел он не на гриб и не на руку – он смотрел на вырез ее блузки, шнурок которого в этот момент как раз развязался.

Маля бросила гриб в корзинку и торопливо завязала шнурок. Лицо Макферсона почти не отличалось по цвету от алой грозди волчьего лыка, нависшей над его головой.

–  Вам, наверное, жарко в пиджаке, – невинно сказала Маля. – Вы весь красный. Снимите его скорей.

Макферсон послушно стащил свой светлый, в тонкую полоску, чесучовый пиджак.

–  Боже! – воскликнула Маля. – Да там еще и жилет! Так же недолго заживо свариться!

Макферсон расстегнул и снял жилет. Потом рука его потянулась к вороту рубашки. Казалось, он хотел расстегнуть и ее, однако спохватился, сделал вид, что хотел просто ослабить воротничок и галстук, но при этом еще пуще покраснел.

–  Я… – пробормотал он хрипло. – Я совсем забыл. Я еще вчера должен был вручить вам подарок, но забыл, и потом, было очень много народу…

Маля отлично его поняла: ему неловко было вручать подарок в присутствии мисс Алисы. Да уж, его невеста – редкостная зануда, она могла и ляпнуть что-нибудь неподходящее.

–  Вы привезли мне подарок? – Маля чуть не запищала от восторга. – Где же он?!

Макферсон достал из кармана пиджака небольшой сверток в шелковой бумаге.

–  Что это?

–  Возьмите и посмотрите.

Бросив на англичанина лучистый взгляд, Маля развернула пакетик и ахнула в неподдельном восторге. Это было прелестное портмоне из слоновой кости с незабудками – подарок очень изысканный и вполне подходящий для барышни ее возраста.

–  Ах! – воскликнула Маля. – Как красиво! Не знаю, как вас благодарить! Вы просто чудо!

–  Дайте мне поцеловать вам руку, – выдохнул Макферсон. – Это будет прекрасная благодарность.

Маля протянула ему руку. Он едва коснулся пальцев дрожащими губами, потом повернул кисть вверх ладонью, словно намереваясь поцеловать и ее, как вдруг с его лба сорвалась капелька пота и упала на ладонь.

Маля хихикнула, а Макферсон остолбенел:

–  Простите, о, простите!

–  Ничего страшного, – улыбнулась Маля и слизнула капельку. – Вот, смотрите, уже ничего и…

Она хотела сказать «нету», но не успела: Макферсон издал невнятное восклицание и кинулся к ней. Схватил в объятия и крепко поцеловал в губы.

От изумления Маля замерла в его руках. Новые ощущения были ошеломлющие. Так вот что такое: целоваться! Это вовсе не то, что она однажды позволила своему училищному партнеру Николаше Легату. Тот просто прижался сомкнутым ртом к ее рту. А Макферсон трогает ее губы своими, играет с ними, ласкает… Кроме того, Николаша Легат только пытался обнять Малю за плечи, а Макферсон водит рукой по ее груди… Она вышла в лес без корсета – она всегда ходила в лес без корсета, вот еще, а такую-то жару! – и он мучительно застонал, касаясь ее сосков. Маля прерывисто вздохнула, обняла его за шею и принялась подражать игре его губ. Голова начала кружиться… показалось, что земля покачнулась… солнце ударило в глаза… не тотчас она сообразила, что лежит на траве, а Макферсон навис над ней и, упираясь одной рукой в землю, пытается развязать многострадальный шнурок ее декольте.

Маля опомнилась. А вдруг кто-то увидит их здесь? Порой ей приходилось сталкиваться в лесочке с крестьянскими ребятишками и детьми дачников. Какой скандал разразится, если кто-то узнает, что любимая дочь Феликса Кшесинского, одна из самых обещающих балерин театрального училища, валялась на траве, как простолюдинка, без корсета, позволяя какому-то англичанину тискать и целовать себя!

Она с силой оттолкнула Макферсона, так что он чуть не упал на спину, и вскочила.

–  Я знаю! – крикнула она запальчиво, от волнения неправильно спрягая французские глаголы. – Вы думаете, что все балерины доступны! Уж не вознамерились ли вы бросить мне палку?

Макферсон вытаращил глаза и огляделся, словно искал где-то рядом палку, которую он намеревался бросить. Мале стало смешно, и страх прошел.

–  Нам пора, мистер Макферсон. Наверное, мисс Алиса уже проснулась…

У него сделалось такое потерянное лицо, что Мале стало его жаль. Да он ведь сейчас заплачет, бедный!

–  Посмотрите, прошу вас, не набились ли травинки мне в волосы, – ласково сказала она, взглядывая исподлобья.

Макферсон коснулся дрожащими руками ее пышной, распушившейся косы, которую она не успела переплести утром.

–  Маля… – выдохнул он. – Что вы со мной делаете! Алиса – дочь моего начальника, он обещал мне протекцию по службе… Я должен сделаться помощником атташе. Но сейчас я чувствую, что все мои карьерные соображения ничего не значат! Я готов бросить все, все: посольство, невесту, Англию… Вы меня погубите!

Маля отпрянула. Он упрекает ее? Мужчина упрекает женщину?

–  Что вы, мистер Макферсон, – сказала она чопорно. – У меня и в мыслях не было губить вашу карьеру или ваше семейное счастье. Прошу вас, давайте скорей вернемся, чтобы у мисс Алисы не было оснований нажаловаться отцу.

–  Маля, простите меня! – простонал Макферсон, но девушка уже бросилась в рощу:

–  Не отставайте! И не забудьте надеть пиджак! И жилет! А то мисс Алиса невесть что подумает!

Ей было грустно, смешно, противно – все разом. Она сама не понимала, то ли она насмеялась над Макферсоном, то ли он над ней, то ли она отвергла, то ли отвергли ее, то ли ее надежды обмануты, то ли она обвела Макферсона вокруг пальца. Спустя несколько минут, уже когда показались крыши дома, она окончательно поняла, что Макферсон ей не нужен. Она добилась, чего хотела, – на минуточку свела его с ума. Теперь ему будет тошно даже смотреть на его сухоребрую Алису!

Но именно Алиса была первой, кого они встретили, войдя в калитку и оказавшись во дворе. Подбирая юбки так высоко, что стали видны ее тонкие лодыжки, – Маля с удовольствием обнаружила, что они кривоваты, – она бежала к калитке.

–  Где вы были, Алан? – закричала она.

Даже при своем не слишком хорошем английском Маля оказалась способна понять эти слова и робкий ответ Макферсона:

–  Мы были в лесу. Мы собирали грибы.

–  Это неправда! – закричала Алиса, и ее глаза наполнились слезами. Она сорвала пенсне и сердито смахнула слезы: – Вы валялись на траве! Вы делали какие-то неприличные вещи! Вы… вы изменник, Алан! Я все скажу отцу!

–  Успокойтесь, мисс Алиса, – надменно сказала неизвестно откуда взявшаяся Юлия. – Летом в лесу с утра всегда роса. Помните, Маля говорила об этом еще вчера? Если бы они, как вы говорите, валялись на траве, они были бы мокрые. Так что поосторожней говорите гадости о моей сестре! Вы гостья папеньки, и только это удерживает меня от того, чтобы указать вам на дверь!

–  Роса, роса! – уже почти плача, воскликнула Алиса. – Ну ладно, они не мокрые, это правда! Но где же грибы? Если они не принесли грибов, то чем они занимались?

Маля чуть не ахнула. Она так спешила убежать с поляны, что совсем забыла про свою корзинку! Теперь Алиса от них не отстанет…

–  Вот грибы, – раздался тихий голос Макферсона, и девушки изумленно обернулись к нему. Он держал в охапке полное доверху лукошко Мали. Она и не заметила, когда молодой англичанин его подобрал.

И как он успел на ходу, с лукошком в одной руке, умудриться надеть и жилет, и пиджак, да еще и застегнуться на все пуговицы?! Просто чудеса.

Алиса на глазах успокаивалась и даже начала улыбаться.

–  Алан, – сказала она, все еще шмыгая носом, – вы помните, отец просил нас не задерживаться и вернуться сегодня. Я уже собрала свой саквояж. Прошу и вас сделать это.

–  Хорошо, – покорно вздохнул Макферсон и, передав Мале корзинку и бросив на девушку последний тоскливый взгляд, побрел к дому.

–  Мистер Алан! – окликнула его Маля.

Ах, как стремительно он обернулся! Какой надеждой сверкнули его глаза!

–  Мистер Алан, если вы хотите уехать, надо поторопиться, – приветливо сказала Маля. – Скоро пойдет дождь. Нехорошо будет, если вы приедете к своему начальнику мокрым. Это может повредить вашей карьере.

И, выпустив эту парфянскую стрелу, Маля побежала на кухню, бережно неся корзинку.

Юлия смотрела вслед. Она-то сразу заметила, что юбка сестры смята, в косе запутались травинки, а белые чесучовые штаны Макферсона испачканы на коленях зеленью… Хорошо, что Алиса так близорука и ничего дальше своего носа не видит. Хорошо, что у нее такое плохое пенсне.

Роса, роса… Но сегодня утром никакой росы не было и быть не могло, потому что барометр еще с вечера начал падать, предвещая дождь. А перед дождем трава всегда сухая!

…Спустя два или три месяца Маля записала в своем дневнике:

«Сегодня снова пришло письмо от Макферсона. Я три дня забывала его открыть, потом все же прочитала, потому что Юлечке было интересно. Он снова писал, что любит меня, что свадьба его с Алисой не состоялась и не состоится никогда. Я не стану отвечать. Меня он совсем перестал интересовать, несмотря на свои письма и цветы. Наверное, это грех на моей совести, но что же я могу поделать?! Кто его заставлял влюбляться?! Сам виноват!»

Если бы она могла заглянуть в будущее, она бы узнала, что никогда ни в чем не сочтет виновной себя. Во всех ее собственных и чужих неприятностях всегда будет виноват кто-то другой. Сам виноват!

* * *

Иногда приятели по гусарскому полку, прежде всего удалой потаскун Евгений Волков, который безудержно хвалился своей любовницей, балетной артисткой Татьяной Николаевой, но не пропускал при этом ни одной даже не балетной юбки, затаскивали Ники на пьянки. Тогда в дневнике, куда довольно часто совала украдкой нос Мария Федоровна, убежденная, что всякий мужчина должен сидеть под каблуком не жены, так матери, появлялись записи такого рода:

«Вчера выпили 125 бутылок шампанского. Был дежурным по дивизии. В час выступил с эскадроном на военном поле. В пять был смотр военным училищам под проливным дождем…»

Тяжелый день после разгульной ночи, но лишь вечер – «Снова ковшик шевелится»… «Проснулся – во рту будто эскадрон ночевал».

Гусары есть гусары:

Ради бога, трубку дай! Ставь бутылки перед нами, Всех наездников сзывай С закрученными усами! Чтобы хором здесь гремел Эскадрон гусар летучих, Чтоб до неба возлетел Я на их руках могучих; Чтобы стены от ура И тряслись и трепетали!.. Лучше б в поле закричали… Но другие горло драли: «И до нас придет пора!» Будь, гусар, век пьян и сыт! Понтируй, как понтируешь, Фланкируй, как фланкируешь, В мирных днях не унывай И в боях качай-валяй! Жизнь летит: не осрамися, Не проспи ее полет. Пей, люби да веселися! — Вот мой дружеский совет.

Вот они и пили, исполняя «дружеский совет»: то поставив рюмку на отставленный локоть и приняв содержимое залпом, то расставив по всей лестнице рюмки и бокалы – и начинали восшествие, осушая каждый сосуд. Не всякому удавалось добраться до верхней ступеньки – многие падали мертвецки пьяные уже на середине лестницы. Зимой веселились с особенной изобретательностью: раздевались донага и выскакивали на лютый мороз, а в это время буфетчик выносил лохань с шампанским, откуда господа гусары хлебали все вместе и выли при этом по-волчьи. Это называлось «допиться до волков».

Но это все попойки… Мария же Федоровна с особым любопытством искала в дневнике сына упоминания о женщинах. Иногда что-то такое проскальзывало:

«Такой массы цыган никогда не видел! Четыре хора участвовали. Ужинали, как тот раз, с дамами. Я пребывал в винных парах до шести утра…»

Ну, это неинтересно, разочарованно думала Мария Федоровна. Чтобы напиться, большого ума не надо, это не то. Хотя, возможно, Ники уже понял, что вездесущая maman читает его откровения, и поэтому пишет далеко не все? Хотя нет, тотчас поняла она. Если бы Ники так думал, он никогда не написал бы вот это:

«Вечером у Мама втроем с Апрак рассуждали о семейной жизни теперешней молодежи из общества. Невольно этот разговор затронул самую живую струну моей души. Затронул ту мечту и ту надежду, которыми я живу изо дня в день. Уже полтора года пролетело с тех пор, как я говорил об этом с Папа в Петергофе, и ничего не изменилось ни в дурном, ни в хорошем смысле. Моя мечта – когда-нибудь жениться на Аликс Г. Я давно ее люблю, но еще глубже и сильнее с 1889 г., когда она зимой провела 6 недель в Петербурге. Я долго противился моему чувству, стараясь обмануть себя невозможностью осуществления моей заветной мечты, но теперь, когда Эдди оставил или был отказан, единственное препятствие или пропасть между ею и мною – это вопрос религии. Кроме этой преграды нет другой, я почти убежден, что наши чувства взаимны. Все в воле Божьей, уповая на его милосердие, я спокойно и покорно смотрю в будущее».

Если бы он мог заглянуть в будущее, он бы понял, что иногда родителей слушаться все же стоит, что его упрямство приведет к гибели целую страну… А впрочем, кто знает, может быть, он бы ничего не понял, даже если бы смог заглянуть в будущее. Ничему Ники не поверил бы и постарался бы поскорей об этом забыть, потому что терпеть не мог думать о неприятном, а тем паче о страшном. И вообще он терпеть не мог заглядывать в будущее. Это его и погубит.

Мария Федоровна с досадой перечитывала строки дневника. Иногда старший сын ее ужасно раздражал. Каждый, кто рождался в царской или королевской семье, вырастал в сознании, что ему рано или поздно придется подчинить свое сердце династическому браку, который будут диктовать интересы государства. Не всем же так повезет, как в свое время повезло ей! Старший брат Александра, Никс, Николай… Мария Федоровна, тогда датская принцесса Дагмар, стала его невестой по выбору родителей и жребию судьбы, но полюбила от всего сердца. Ее семейная жизнь была бы совершенно иной, и дети у нее были бы другие, если бы Никс не умер так внезапно, так страшно… Они с Александром сидели по обе стороны его постели, а он держал их за руки, не то соединяя, не то разделяя. Потом оказалось, все же соединяя… Они не были влюблены, когда стояли перед алтарем, но их брак оказался счастливым, потому что каждый понимал: они избранники судьбы, они должны соединиться во имя процветания своих государств. Все желали этого брака, и осознание своего высокого предназначения помогло им обрести счастье в обыденных семейных отношениях.

Но никому в России не по душе Алиса Гессенская! В салонах по ее адресу откровенно злословят и с презрением называют «англичанкой», причем болтуны уверены в своей безнаказанности: всем известно, что императорская семья не желает такой жены для своего старшего сына. Мало ли что принцесса Алиса – крестная дочь германского императора! Русский император и его жена уверены, что наследник русского престола достоин лучшего, чем захудалая принцесса, пятая дочь Людвига Гессенского, сирота, мать которой была больна гемофилией, несвертываемостью крови. Очень трогательно читать сказку про Спящую красавицу, которая уколола палец веретеном и уснула. На самом деле на дворе просвещенный век: всем известно, что гемофилия передается по наследству только мужчинам. Конечно, не всегда… Но ведь мать Аликс передала-таки эту болезнь своему сыну, и тот умер! Значит, нельзя исключать, что один из сыновей Ники окажется болен этой страшной болезнью. А если у него родится только один сын? А если болен окажется наследник престола?… Нет, нельзя полагаться на случай и так рисковать с престолонаследием! Браку с Аликс не бывать!

Если бы она могла заглянуть в будущее, она с ужасом узнала бы, что сын женится-таки на Аликс и их сын единственный унаследует роковую гессенскую болезнь. Но будущее бывает порой таким страшным, что в него лучше не заглядывать, а потому оставим пока Минни наедине с ее беспокойными материнскими мыслями.

Ну и что, что Аликс – внучка английской королевы, продолжала размышлять императрица. Она – всего лишь одна из ее множества внучек, которую бабушка Викки не знает, куда пристроить. Нет, Ники нужна другая жена. Куда значительней мог быть его брак с французской принцессой Элен, второй дочерью Луи Филиппа Орлеанского, графа Парижского, претендента на французский престол. Конечно, Франция уже не монархия, правящий дом Бурбонов низложен, однако благородное происхождение продолжает играть огромную роль в сознании народа. Кроме того, Франция – союзница России, так что этот брачный союз еще более укрепил бы политический альянс.

И что же пишет в дневнике неразумный цесаревич, который думает прежде всего о своих чувствах, а уже потом о благе государства?

«В разговоре с Мама утром она мне сделала некоторый намек насчет Елены, дочери гр. Парижского, что меня поставило в странное положение. Это меня ставит на перепутье двух дорог: самому хочется идти в другую сторону, а по-видимому, Мама желает, чтобы я следовал по этой! Что будет?»

Другая дорога – это все та же Аликс…

Незадача в том, что Элен оказалась слишком уж доброй католичкой. Она не пожелала менять римско-католическую религию на православную.

«Ах, какие глупые нынче пошли принцессы», – с возмущением подумала Мария Федоровна, вспомнив о своих многочисленных предшественницах на русском престоле: все эти Софии-Фредерики, Луизы, Шарлотты, Мари простились с протестантской верой, чтобы сделаться Екатериной Великой, Елизаветой Алексеевной, Александрой Федоровной и Марией Александровной, русскими императрицами. То же проделала в свое время и Дагмар, ныне Мария Федоровна. Элен просто глупа. Прозябать лишенной престола католичкой или сделаться православной императрицей – да разве перед девушкой вообще может стоять в этом случае проблема выбора? Но Элен оказалась очень неуступчивой, а ее родители – слишком слабохарактерными, не смогли на нее воздействовать. Пожалуй, Бурбоны именно из-за этого и утратили власть в стране, подумала Мария Федоровна. Возмущенный император Александр не стал настаивать и начал переговоры относительно Маргарет Прусской. Конечно, это тоже германская принцесса, но Прусский королевский дом издавна исправно поставлял невест русским императорам. Может быть, и в самом деле не стоило изменять традициям?

И что же? Маргарет оказалась такой же неистовой протестанткой, как Елена – католичкой. Она отказалась наотрез менять веру! Ники вздохнул с облегчением: он сразу заявил, что лучше пострижется в монахи, чем женится на невзрачной костлявой Маргарет.

Невозможно представить уныние теперешнего положения! В поле зрения русского царского дома пока не оказалось ни одной подходящей европейской принцессы. Ну вот разве что на Балканы взглянуть. Но там есть свои pro и contra, причем этих contra чуть ли не больше, чем pro. Все это нужно как можно лучше обдумать. А тем временем Ники снова уперся в свои мечты об Алисе Гессенской, или Аликс, как ее обычно называли.

«Моя мечта – когда-нибудь жениться на Аликс Г. Я давно ее люблю… Единственное препятствие или пропасть между нею и мною – это вопрос религии…»

«Еще одна религиозная дурочка», – с презрением подумала Мария Федоровна. И все же ее сестра, прекрасная Элизабет, или Элла, как ее зовут в семье, стала ведь женой великого князя Сергея Александровича, брата императора. Была до невозможности воодушевленной протестанткой – теперь же ведет себя так, словно всю жизнь верила только в православного бога.

Элла, крещенная в Елизавету Федоровну, очень умна, что просто удивительно при такой красоте. Даже чересчур умна. Или хитра?… Всякая женщина, которая умудряется уживаться с Сержем, для которого женщины вообще не существуют, которому интересны только хорошенькие поручики или прапорщики, либо непроходимо глупа, либо невероятно хитра. А впрочем, семейная жизнь Эллы и ее так и не нарушенная девственность не слишком волновали императрицу. Серж – всего лишь младший брат императора, ему никогда, ни при каких обстоятельствах не наследовать трон. Речь идет только об Элле и ее разумности. Она, конечно, очень хочет сделаться сестрой императрицы, а это произойдет, если Ники женится на Аликс. И не исключено, что под влиянием Эллы Аликс переменится: доводы рассудка возьмут верх и над религиозными чувствами. И тогда Ники будет стремиться к этому браку, как жеребец к кобылке. А если родители вздумают воротить от Аликс носы, не ждет ли их такое же категоричное заявление сына:

–  Я лучше постригусь в монастырь, чем женюсь на ком-то, кроме Аликс!

И чем дольше затягивается девство цесаревича, тем больше опасности, что он просто спятит от плотского томления, окончательно помешается на далекой, недостижимой и желанной Аликс.

Значит, нужно сделать. Что? Да все то же. Нужно его отвлечь, да поскорей.

Вот ведь что он пишет дальше в дневнике: «После чаю я залез в комнату Ксении и из-за занавеса смотрел на ее урок гимнастики с молоденькой и недурной особою».

Это уже теплее, куда теплее… Уж не поговорить ли, в самом деле, с учительницей гимнастики? А что? Как говорится, c’est façon!

Если бы она могла заглянуть в будущее, она увидела бы, что с учительницей гимнастики говорить не придется, потому что сыщется совсем другой, куда более интересный faзon.

* * *

–  Кшесинская, не морщите лоб, рано состаритесь!

Маля вздохнула:

–  Да, Екатерина Оттовна.

–  Ах боже мой! – воскликнула Екатерина Оттовна Вазем, преподавательница хореографии, балерина Императорских театров. – Вы вздыхаете, словно дряхлая старушка! Уж не устали ли вы заниматься, тезка?

Маля невольно улыбнулась. Ей нравилась госпожа Вазем, и она нравилась учительнице. Немногие знали, лишь в околобалетной среде, к которой принадлежал и Феликс Иванович Кшесинский, а значит, и его дети, что при рождении госпожа Вазем звалась Матильдой, но потом она приняла православную веру и была крещена Екатериной. Екатерина Оттовна сохранила немецкую фамилию, несмотря на то что дважды была замужем и могла поочередно зваться Гусевой и Насиловой. Балерины, как правило, оставляли девичью фамилию, если именно под ней познали вкус славы. А Вазем его познала!

По окончании училища она была принята в Санкт-Петербургскую балетную труппу Императорских театров и вскоре заняла место ведущей балерины.

Несколько партий специально для нее сочинил знаменитый Мариус Петипа, который уже при жизни считался классиком мирового балета. Постепенно Екатерина Вазем стала прима-балериной петербургской сцены. А потом получила официальные приглашения на балетные сцены Нью-Йорка и Филадельфии. Маля была еще совсем маленькой, но отлично помнила, как это обсуждалось дома. Ведь родители жили всеми событиями, которыми жил балет. Отец очень жалел, что дирекция Императорских театров не отпустила госпожу Вазем гастролировать в Америку. Однако пилюлю отказа позолотили: Екатерине Оттовне начали платить более шести тысяч рублей в год, в ту пору она считалась самой высокооплачиваемой балериной русского театра.

–  Что и говорить, – помнила Маля слова отца, – техника танца у нее филигранная, но уж очень холодная, бесстрастная манера.

–  Зато благородная, – спорила с ним жена.

–  Благородная, как лед, – вздыхал отец, но тут же спохватывался. – Запомните, девочки, – обращался он к Мале и Юле, – если вам повезет учиться у Екатерины Оттовны, постарайтесь перенять эту необыкновенную технику.

Впрочем, когда шли эти разговоры, не было никакой надежды, что девочкам повезет: Екатерина Оттовна еще танцевала. Но в тридцать шесть она покинула сцену и начала преподавать в Санкт-Петербургском театральном училище. Юлия к тому времени его уже окончила, но Маля все же стала ученицей Вазем.

Собственно, первым педагогом Кшесинской-младшей был Лев Иванович Иванов. Строго говоря, именно с его благословения Маля и попала в училище. Как-то после репетиции Феликс Иванович Кшесинский пригласил его в гости, объяснив, что хочет показать ему свою меньшую дочку и посоветоваться, что с ней делать. «Сошла с ума по балету, – усмехался он, – в театр не брать – плачет, а возьмешь – не спит целую ночь и все время старается изображать балерину». У Кшесинских Иванов увидел одетую в балетный костюм семилетнюю девочку, которая с замечательной ловкостью и грацией выделывала всевозможные балетные па и принимала разнообразные, нередко весьма трудные позы. Удивившись такому детскому увлечению, Иванов всмотрелся в нее более пристально и тогда же решил, что это несомненное призвание. «Учить надо, – сказал Лев Иванович ее отцу, – и учить немедленно. Такая любовь к танцам – явление редкое, это несомненный талант, который необходимо развить. Ты увидишь, что она будет балериной и знаменитостью».

Слово Иванова в этом доме значило очень много. Как ни восхищались Кшесинские Мариусом Петипа, они все же помнили, что великолепный второй акт «Лебединого озера» и весь «Щелкунчик» Чайковского поставил именно Иванов. Из созданных им танцев всем особенно запомнился его «Чардаш» на музыку Листа. Дарованию Иванова не дано было полностью развиться, и он не создал всего того, что мог бы дать при иных условиях. Мешала отчасти его природная апатичность, а отчасти его положение подчиненного, при котором главный балетмейстер Петипа правил все и мог всегда взять его балет и по-своему слегка изменить, так что это считался потом балет Петипа. А Иванов обречен был вечно играть вторую скрипку.

Заниматься было довольно скучно. Лев Иванович сам аккомпанировал на скрипке и, как Мале иногда казалось, любил эту скрипку больше, чем своих воспитанниц. Во всяком случае, он заботливо заворачивал ее в фуляровый платок и зимой носил на груди, под шубой, чтобы скрипка не замерзла и не отсырела, однако не обращал никакого внимания, когда у девочек, еще непривычных к пуантам, сквозь тонкую ткань балетных туфель просачивалась кровь от стертых пальцев. А это очень часто случалось на уроках Иванова – ведь он преподавал начальные упражнения, своего рода азбуку балетного искусства. Впрочем, Лев Иванович часто повторял латинское выражение «per aspera ad astra» – через тернии к звездам. Окровавленные пальцы – это были те необходимые тернии, которые предстояло или преодолеть, или не прорваться к звездам.

На уроках Иванова Маля откровенно тосковала. Ведь она все это прошла уже дома, да и пальцы ног у нее окрепли во время упражнений под руководством отца, так что пуанты всегда оставались чистыми.

Мале иногда казалось, что Иванов диктует движения и делает замечания машинально, думая о чем-то постороннем. Ленивым голосом он твердил: «Плие, батман, коленки надо вывернуть», – но не останавливал, не исправлял, не задерживал класс из-за неправильного движения ученицы. Но девочка точно знала, что Лев Иванович любил не только скрипку: бывая в гостях у хлебосольного Кшесинского, Иванов с особым чувством разворачивал салфетку и говорил: «Покушаем!» Он, как и многие артисты, любил покушать!

В классе Льва Ивановича Иванова Маля занималась с восьми до одиннадцати лет, а потом перешла в класс Екатерины Оттовны Вазем, где изучали уже более сложные движения. Что и говорить, Екатерина Оттовна очень старалась обучить девочек своей великолепной технике. Проходили не только упражнения и следили не только за правильностью исполнения, но требовалась и грация. Урок начинался с экзерсисов у «палки», потом на середине исполняли адажио и аллегро. Па были не очень сложные – аттитюд, арабески, прыжки, заноски, движение на пальцах, па-де-бурре, перекидные со-де-баск – основные движения, которые вечны в балетном искусстве, как бы ни менялась техника. Екатерина Оттовна обращала внимание на правильную постановку ноги на пальцах, что имеет очень большое значение, и на выворотность стоп и колен. И все-таки это было еще не искусство – это были просто упражнения, как казалось Мале.

Класс госпожи Вазем был переходным к старшему, уже виртуозному танцу класса Иогансона. Впрочем, иногда Екатерина Оттовна заменяла немолодого болезненного шведа – как сейчас.

Маля очень любила Иогансона и скучала по нему. В его классе было вдохновение, он был не просто преподавателем, но и поэтом, вдохновенным артистом и творцом. Иогансон был мыслителем и наблюдателем, делал очень меткие замечания, которые помогали художественному развитию юных танцовщиц. Его искусство было благородно, потому что было просто, да и сам он был прост, потому что был искренен. Каждое движение педагога было полно смысла, выражало определенную мысль и настроение, и он старался передать их воспитанницам. И когда Екатерина Оттовна заменяла его, Маля не могла скрыть грусти и досады.

После урока госпожа Вазем остановила ее:

–  Мадемуазель, у вас такое печальное лицо! Не случилось ли чего, господи помилуй, дома? Все ли здоровы?

–  Все здоровы, – вздохнула Маля.

–  А вы? Что это за синяки под глазами? Может быть, вы влюблены и не можете отыскать возможности для встречи с милым другом? Ах, эти стены терпеть не могут романов!

Серые холодноватые глаза Екатерины Оттовны искрились смехом. Маля тоже не могла сдержать улыбки. Они отлично понимали друг друга.

В самом деле, заводить романы в театральном училище было непросто. Мальчики и девочки, юноши и девушки содержались раздельно друг от друга. В бельэтаже помещались дортуары и классы воспитанниц и репетиционные залы, два больших и один маленький, откуда широкий коридор вел в школьный театр, находившийся в том же этаже. Оттуда шла небольшая лестница в верхний этаж, где были устроены дортуары и классы воспитанников, кабинет инспектора и репетиционные залы.

Между воспитанниками и воспитанницами строго запрещалось всякое общение, однако первая любовь расцветает в юных сердцах так же свободно, как травинки прорастают между камнями. Конечно, влюбленным нужно было приложить много хитростей и уловок, чтобы обменяться записочкой или улыбкой. Во время урока танцев и репетиций со всех сторон следили классные дамы, чтобы не допустить взгляда или движения. И все же в это единственное время встреч удавалось перекинуться словом и пококетничать.

Маля тоже вовсю играла глазами, подражая подругам, и Вася Рахманов, ее партнер, дрожал, когда встречался с ней глазами, а во время совместных репетиций краснел и бледнел так, что Маля с трудом удерживалась от смеха. Ей и в самом деле было смешно. Мужчины так просты, оказывается… Васька – совсем мальчишка. Алан Макферсон – тоже, хотя гораздо старше. Получается, все мужчины одинаковы. Они любят, когда женщины играют ими, словно куклами. То пригладят кукле волосы, оденут в хорошенькое платьице, посадят на игрушечный стульчик, а то бросят в угол и убегут во двор играть в «палочку-воровку». Кукла покорно валяется в углу, мечтая о том времени, когда воротится хозяйка. И вот она приходит, снова берет куклу на руки, нянчит, поправляет ленточки в ее косичках, берет с собой в постель… А сердечко бедной куклы – если у кукол, конечно, есть сердечки! – трепещет в страхе: ведь ее снова скоро бросят. Кукла не может уйти к другой хозяйке, не может сказать, как сердита. Но мужчины могут, однако не хотят, не говорят, все терпеливо переносят – жестокое кокетство, женские причуды. Почему? Потому что им нравится мучиться!

–  Нет, дело не в романе, – пренебрежительно сказала Маля.

–  А в чем же? – настаивала госпожа Вазем.

Мале очень хотелось повернуться и сбежать, но это было, конечно, невозможно. И точно так же невозможно было признаться в том, отчего у нее было вот уже который день дурное настроение, отчего она чувствовала себя усталой, а весь огромный, порой мучительный труд обучения казался мартышкиным трудом. В последнее время она сама себя не узнавала. Причем ей казалось, что нечто подобное испытывают и некоторые другие девушки, которые учились вместе с ней!

С малых лет они приучались к сцене, выступали в балетах и видели, как танцуют русские балерины. Чем старше и опытнее девушки становились, тем легче могли о них судить, видеть их достоинства и недостатки и составлять собственное мнение о том, кто танцует лучше, кто хуже и какой общий уровень столичного балета. И Мале казалось, что в последние годы – в то время, когда она была в училище, – балет на сцене Санкт-Петербургского театра начал увядать. Балерины старшего поколения – Мария Соколова, Мария Горшенкова, та же Екатерина Вазем, несмотря на их прекрасную технику, уже не могли служить примером для юных девушек.

Маля чувствовала, что ее страсть к балету начинала остывать. Ей не на что было жаловаться: педагоги ее хвалили, прочили ей блестящее будущее. Она уже получала отдельные маленькие роли, и это должно было бы ее подбодрить, но она не видела собственного пути. Иногда чудилось, что ее вели-вели по дороге, потом подвели к высокому забору и оставили стоять. Она говорит своим проводникам: «Но я хочу идти дальше!» А те отвечают ей: «Ты же видишь, мы стоим! Так и ты должна остановиться и топтаться вдоль этого забора».

Она понурилась, не зная, что ответить госпоже Вазем, а Екатерина Оттовна все ждала. Потом сказала:

–  Я хотела поговорить с вами о ваших успехах. Знаете, Гринев вас очень выделяет среди воспитанниц. Еще когда вы появились в «Дон Кихоте», он предсказал вам успех!

И на лице педагога мелькнула ласковая улыбка.

Маля натянуто улыбнулась в ответ. Гринев был мужем Екатерины Оттовны и большим любителем балета. Он увлекал публику своим энтузиазмом и громкими возгласами, когда танцевала его жена: «Браво, Катька!» Его похвала, конечно, довольно много значила для Мали, когда она получила роль уже через год после того, как пришла в училище. Это и в самом деле был «Дон Кихот». Маля танцевала со старшей воспитанницей Андерсон. Несмотря на разницу в возрасте, девочки были одного роста. Они изображали двух марионеток, которых вел за нити огромный великан, как будто управляя ими. Девочки исполняли свой танец на пуантах, что было показателем немалого мастерства. Маля тогда не испытывала никакого страха, только счастье выступать на сцене. Но куда исчезло это ощущение счастья, неужели оно не вернется?

–  Я все понимаю, – проговорила вдруг Екатерина Оттовна. – Со мной когда-то происходило то же самое. Я тебе расскажу. Некоторое время назад главным хореографом Большого театра, можно сказать, главой всего русского балета был француз Артур Сен-Леон. Он поставил балет «Конек-горбунок» на музыку Цезаря Пуни. Это была очень интересная постановка. А потом начались ее бесконечные повторения… Мы ставили новые и новые спектакли, мы танцевали, но мне казалось, что мы стоим у какого-то забора, через который должны перебраться, но не можем.

Маля изумленно вскинула на нее глаза. Екатерина Оттовна слабо улыбнулась:

–  Да-да, именно так. И вот в это время в Петербург приехала Амалия Феррарис. Это была некрасивая итальянка с сильными, мускулистыми ногами, она танцевала всегда четко и уверенно. Мимика ее оставляла желать лучшего, и в драматической части «Фауста» и «Своенравной жены» она была бледна. Для Феррарис был поставлен балет «Эолина, или Дриада». Мы все приняли ее в штыки, никто не хотел смотреть на нее благосклонно, а ведь она была первой в России представительницей итальянской балетной школы. Мы впервые получили возможность познакомиться с техническими трудностями этой школы. Она всегда славились виртуозной техникой, четкими движениями рук, сложными вращениями, искусным мастерством пантомимы. Итальянки гордились своим высоким прыжком, способностью задерживаться в воздухе. У нас же господствовала французская методика преподавания с ее мягкостью и декоративностью линий, с ее простотой движений. И когда появился Петипа, сменивший Сен-Леона, и начал охаивать вообще все, что было тем сделано, он ужасно бранил манеру танца Феррарис, высмеивал резкость ее движений, например, подгибание ног в прыжке. Мы смеялись вместе с ним. Мы тогда восхищались немкой Адель Гранцова, которая тоже гастролировала в России. Это была действительно выдающаяся балерина, блестящая представительница жанра а la grand ballon, «воздушного». В самом деле, она летала по сцене с совершенно изумительной легкостью! Когда она, бывало, поднимается в воздух, никогда нельзя было угадать, где она опустится. Ее мягкий, чистый, «классический» в самом строгом смысле слова танец доставлял истинное наслаждение всем понимающим искусство хореографии. Никаких технических трудностей Гранцова не знала, ее вариации были детски просты, но все было подчинено строгим законам эстетики. Но мне постоянно казалось, что в ее танце чего-то недостает. Белый цвет прекрасен, но, если все время смотришь только на белое, начинаешь невольно зевать… Потом Петипа стал главным балетмейстером, наш театр ожил под свежим ветром его идей, началась новая история русского балета… Но если бы ты только знала, Маля, – Екатерина Ивановна перешла на шепот, – как я всегда жалела, что не успела ничему научиться у Амалии Феррарис! Мою технику называют виртуозной, но мне иногда кажется, она – как отличное приготовленное блюдо, которое забыли посолить.

Маля смотрела во все глаза, не зная, что и думать. Она не ожидала такой откровенности, не могла ожидать!

–  Ты слышала, что в Петербург приехала Вирджиния Цукки, знаменитая итальянская балерина? – продолжала госпожа Вазем. – Разве отец тебе не говорил? Ведь он будет одним из ее партнеров по сцене. Ее пригласил в антрепризу господин Лентовский, но не сомневаюсь, что Цукки непременно будет танцевать ведущие партии в Большом. Даже в Загородном саду у Лентовского она производит фурор, но ей нужна настоящая большая сцена. Обязательно посмотри на нее, посмотри внимательно, возможно, это вдохнет в тебя новую жизнь. Надеюсь, ты окажешься умнее, чем была я, и сможешь не только любоваться ею, но и многому учиться.

Маля кивнула.

–  Екатерина Оттовна, я даже не думала, что вы такая… Ой, спасибо! Я обязательно схожу!

–  И вот еще что, – госпожа Вазем тонко улыбнулась. – Балет балетом, но и о романах забывать не следует. Это не такая плохая вещь, можешь мне поверить. Ведь я дважды побывала замужем, а значит, кое в чем знаю толк!

Если бы она могла заглянуть в будущее, то увидела бы, что Матильда Кшесинская самым блистательным образом последует всем ее советам и будет признательна за это всю свою долгую жизнь.

* * *

–  Ты просто мальчишка, – сказал он, неприязненно глядя в румяное сероглазое лицо с круглыми щеками, чуть тронутыми первым пухом. – Мальчишка, бестолочь и трус. Ты совсем не готов к той роли, которую отвела тебе судьба. Какой ты наследник престола? Ты просто гусар, да и тот не из самых лихих.

–  Ничего страшного, – ответил «мальчишка, бестолочь и трус». – Батюшка, хвала Создателю, вон какой здоровяк, он еще лет двадцать, дай бог, проживет. У меня куча времени, чтобы приготовиться. Ну а что касаемо не лихого гусара… Забыл, как меня господа офицеры мертвецким отнесли в барак?

–  Да и что? – фыркнул он. – Допиться до чертиков небось дело нехитрое. А с женщинами ты дурак. Вон какие были цыганки, к ним под юбку кто хотел, тот слазил. А ты что делал? Только смотрел под эти юбки.

–  А что, завлекательная была картина! – хохотнул чуть сконфуженный «мальчишка». – Они ничего не носят под юбками, никаких панталон. Корсетов не носят. Зато раздеваются быстро: раз – и голенькая. А наши… Это ужас! Ты знаешь, я один раз подсмотрел, как переодевались Ксения и ее учительница гимнастики. Я их сначала когда увидел – они были уже в гимнастических костюмах. Это просто туники ниже колен, ноги голые, руки голые… Панталоны они не снимали, было очень смешно, когда ноги начали задирать. У женщин же штанины не сшиты, оказывается. Ну да, а как иначе делать пи-пи? И вообще, если приходит любовник… немыслимо же: корсет снять, потом надеть… Для этого и придумали штанины не сшивать, а вовсе не только для пи-пи.

–  Ну и что ты там разглядел у Ксении и у этой гимнастки?

–  Да я на Ксению не больно-то смотрел, сестра, это грех, да ведь она и девчонка еще. А вот гимнастка ладненькая такая. Ноги задирает очень высоко. Один раз там, в прорези, что-то мелькнуло, такое темное… Меня как жаром обдало! Но только раз удалось увидеть. Но она уж больно много трещала про эту свою гимнастику! Не просто там «раз-два-три, наклонитесь влево, вправо, ваше высочество, поднимите руки» и все такое. Она Ксении про какого-то мсье Демени рассказывала, который придумал как-то там особенно мышцы расслаблять и напрягать, и еще про мадам Месендик , которая создала гимнастику для женщин. Что-то там про ритм дыхания, связанный с движениями, про то, что все движения должны делаться без остановок между фазами, это, мол, обеспечит правильное кровообращение и не вызовет усталости в мышцах. Я слушать устал! И вот, наконец, Ксении это надоело. Она позвала камер-фрейлину, начали одеваться. Гимнастка сама изловчалась, а Ксении мадемуазель помогала. Ты не поверишь! Я даже не знал, что женщины на себя столько напяливают! Чулки, панталоны… Очень мило ножки в чулочках тугих смотрятся, как ножки балерин в трико! Оказывается, чулки на подвязках держатся, а я, когда был маленький, думал, что девчонки так и носят все время лифчики с резинками, знаешь, какие только на беби надевают, на меня тоже надевали. Я отлично помню! А оказывается, девчонки носят круглые резинки. У Ксении очень красивые были, розовые, а у гимнастки просто коричневые. Скучный цвет, надо носить или красное, или черное, тогда в паху волнительно делается, прямо как жеребеночек начинаешь взбрыкивать! Ну вот… потом надели легонькие такие батистовые сорочки до середины икры. Очень красивые рубашечки – беленькие, с кружевом, лямочки тоненькие… ах, мило! Кружево на самых кончиках грудей топорщится… Ну просто две дуси! Потом девчонок запаковали в корсеты, да еще затянули их. Дышать, наверное, ужасно тяжело, но грудки у гимнастки красиво поднялись и даже у Ксении, хотя там еще подниматься особо нечему… Потом они надели нижние юбки полотняные, с воланами – и все, ножки скрылись. Потом Ксении на корсет еще такую льняную кофточку напялили, я не знал, как она называется. Гимнастка ее не надела, я слышал, как Ксения спросила: «А вы не носите corset cover? Хорошо вам. А меня заставляют!» Потом прикрепили на поясницы такие особенные подушечки – это для турнюров. И еще одну нижнюю юбку, полотняную, такого же цвета, как платье или верхняя юбка. Бедные женщины! Я даже устал смотреть. Они одевались дольше, чем урок шел. Тоска, как им тяжело! Хорошо, что этот разрез на панталонах есть, ну, для мужских надобностей. Чтоб побыстрее можно было постебаться. А то, пока она разденется, так все желание пройдет.

–  Постебаться? Какие он слова знает! Желание? Ты способен испытывать желание? А что ж с цыганкой той не попробовал постебаться, как ее звали, Саша? Ух, как она к тебе лезла, помнишь? Только что штаны с тебя не сняла.

–  Ты что? Как я мог? Чтобы потом на всех углах трещали: мол, цесаревич оскоромился с какой-то цыганкой?! Хоть ты мне и талдычишь, что я никудышный наследник престола, но все же я свое звание понимаю и честь свою блюду.

–  Честь блюдешь? Нет, правда? Расскажи это кому-нибудь другому. Я-то тебя знаю. На самом деле ты стыдишься того, что ничего не умеешь. Боишься, вдруг оплошаешь с женщиной, а она пойдет трезвонить на всех углах, что мужчина, который со своим удилищем не может справиться, – слабак и неудачник. И толку с такого царя не будет, потому что он и с Россией не совладает, как с бабой не совладал.

–  Ну да… Ну ты правильно говоришь. Я еще никогда и ни с кем… Я так не могу – в углу притиснуть и юбку задрать, как некоторые из нашего полка. Так у меня не получится. Мне надо долго на женщину смотреть, на ее ножки. Вот почему я в балет ездить люблю. Ах, как меня возбуждают женские ножки! Это просто сойти с ума! Я даже не соображаю, о чем балет, иногда даже музыку не слышу – все на ножки смотрю.

–  Ну что ж, не ты один такой. Сам знаешь про своих дедов двоюродных. Оба хороши были, что Константин Николаевич, что Николай Николаевич. Один от Анны Кузнецовой разума лишился, другой от Катеньки Числовой. Слышал небось?

–  Еще бы не слышать! В Красносельском театре барельефы и медальоны на стенах, на одном, как рассказывают, выбита головка Числовой – по приказу великого князя Николая Николаевича. А ведь она, говорят, такая стерва! Числову мой дед, государь Александр Николаевич, выгнал из Петербурга за непрестанные скандалы. Правда, потом Папа дозволил ей вернуться, когда на престол вступил. Я смутно помню, даже до меня слухи доходили, мол, сцены ревности и скандалы в семейной жизни Николая Николаевича дело обычное. Ходили даже слухи, будто собственную почту великий князь не мог читать, пока Числова ее не просмотрит и не убедится, что там нет никаких любовных посланий для Николая Николаевича.

–  Ну что же, стервы встречаются среди женщин довольно часто. А впрочем, в отличие от Числовой Анна Кузнецова была порядочная женщина, никак не компрометировала Константина Николаевича, жила себе в замечательном доме на Английской набережной, составила ему счастье… Опять же, он мог смотреть на ее ножки сколько угодно… Слышал, наверное, что она для него одного танцевала сцены из его любимых балетов?

–  Да… балерины – это вам не цыганки! С балериной я бы, наверное, не прочь, наверное, я бы решился! Или нет?…

Ответной реплики не последовало.

Молодой человек вздохнул и отвернулся. Иногда полезно поговорить самому с собой, глядя в зеркало, но все равно ответов на главные вопросы не получишь…

Но если бы он мог заглянуть в будущее, он узнал бы, что совсем скоро решится-таки, и именно с балериной!

* * *

Маля осторожно взяла подсвечник и, прикрывая дрожащий огонек ладонью, вышла из своей комнаты. Другой рукой она придерживала спрятанную под пеньюар длинную узкую банку со стеклянной притертой крышкой.

Весь дом спал. Она прокралась мимо комнаты Юлии и спальни родителей и приблизилась к кабинету отца. Нашарила ручку, повернула, вошла…

Приподняла свечу, оглядываясь. Кажется, то, что ей нужно, стоит на нижней полке шкафа, за стопами старых театральных журналов, обвязанных бечевкой. Она поставила подсвечник и банку на стол и принялась вытаскивать тяжеленные связки. Ага, вот оно! Интересно знать, от кого отец это так тщательно прячет? Может быть, боится, что найдут лакеи?

Она насторожилась. Послышались шаги… Нет, это только кажется.

Маля вытащила из шкафа большую трехлитровую бутыль и бесшумно опустила на пол. Здесь хранился запас спирта. Одно время дети Кшесинских увлекались коллекционированием и заспиртовывали все, что ни попадалось под руку! В конце концов маман, которой осточертело там и сям натыкаться на банки с лягушками, ужами и рыбами, безжизненно болтавшимися в спирту, взбунтовалась и потребовала у отца не потакать пустому детскому баловству.

–  Не дом, а кунсткамера! – возмущалась она. – Имейте в виду, свою прислугу я предпочитаю видеть трезвой, а не заспиртованной!

Все так и расхохотались. Смех смехом, а лакеи и кухарка не упускали случая «нечаянно» разбить банку с какой-нибудь земноводной или водяной гадостью и, выбросив ее «насельника», ничтоже сумняшеся выпить содержимое. Еще слава богу, что коллекции содержались в обычном медицинском спирте!

Увлечение коллекционированием давно прошло, но спирт, тщательно припрятанный, так и хранился в доме. И вот теперь он понадобился.

С превеликим трудом размотав укутывавшую бутылочную пробку вощеную бумагу, Маля медленно откупорила сосуд. Потом взяла принесенную банку и попыталась открыть ее. Но крышка прилегала слишком туго и никак не шла. Маля старалась так, что даже руки вспотели, но напрасно. И вдруг банка выскользнула из ее задрожавших рук и с грохотом упала на пол!

Первым чувством было несказанное облегчение: банка не разбилась, а всего лишь закатилась под письменный стол. И тут же Малю бросило в жар от страха – она явственно различила торопливые шаги. Кто-то шел по коридору! Шел сюда, в кабинет!

Она торопливо дунула на свечу, метнулась к оконной портьере и, скользнув за нее, замерла. Может быть, тот, кто сюда идет, ее не заметит?

Дверь открылась. Сквозь плотную ткань портьеры забрезжил свет.

–  Хм, ну и запашок, – послышалось бормотанье отца.

Маля вздрогнула и покрылась холодным потом.

–  Ого! – воскликнул отец. – Мой спирт! Кажется, у нас намечается пирушка? Но кто намерен попировать? Не тот ли, кто прячется за портьерой?

Маля перестала дышать. Через мгновение портьера отдернулась – и девочка оказалась освещенной светом масляной лампы, которую держал в руках отец.

Увидев дочь, он от неожиданности онемел, а потом расхохотался.

–  Так вот кто этот маленький пьяница! – с трудом выговорил Феликс Иванович. – Что это тебя вдруг повело, Маля?

Сердце так стучало, что она не в силах была вымолвить ни слова, и слезы подкатывали к глазам. До чего глупо все вышло!

Вдруг отец перестал хохотать, поставил лампу и обнял девушку.

–  Я знаю, – сказал он ласково и таинственно. – Это для той розы, которую дала тебе сегодня Вирджиния?

У Мали так и хлынули слезы.

–  Я буду хранить ее вечно, – всхлипывая от счастья, что все выяснилось, что отец не сердится и все понимает, пробормотала она. – Я никогда не забуду этот вечер! Я сделаю все, чтобы танцевать так же!

–  Ты будешь танцевать лучше, – сказал отец, целуя ее в лоб.

Маля посмотрела на него в замешательстве. Конечно, отец очень добр, он ее обожает, конечно, но разве можно танцевать лучше Вирджинии Цукки?! Довольно будет хотя бы приблизиться к ней по мастерству. А роза, которую блистательная Вирджиния ей снисходительно подарила, будет для Кшесинской своеобразным маяком.

Если бы она смогла заглянуть в будущее, она увидела бы, что отец окажется прав. Она в самом деле превзойдет Вирджинию, она станет одной из первых балерин России. Сохранить розу навечно не удастся. Банку придется бросить, оставить, как и множество других, куда более ценных вещей, в ее разоренном доме, в ее разоренной стране… Но воспоминания и в самом деле будут жить вечно – и об этой розе, и о многом другом.

Может показаться невероятным, но Екатерина Оттовна Вазем оказалась права. Встреча с Вирджинией Цукки стала воистину судьбоносной. Вообще Маля потом будет диву даваться, как же случилось, что Вирджиния Цукки, эта итальянская дива, приедет в Россию именно в то время, когда юной Матильде Кшесинской нужно будет увидеть другой балет! Какая счастливая случайность!

Но приезд Цукки вовсе не был счастливой случайностью. Михаил Лентовский – петербургский антрепренер, не имевший с балетом практически ничего общего, но прославившийся помпезными постановками, в которых использовались и трагедии, и комедии, и балет, и опера, и цирковые представления, ставил в петербургском Загородном саду «Кинь-Грусть» великолепные сборные представления. Особенно удавались ему феерии по романам Жюля Верна и историко-военные пантомимы. Оформление было роскошным, количество участников – огромным, исполнителей искали по всему свету. Постановки имели невероятный успех.

На сей раз Лентовский готовил феерию «Путешествие на Луну» по роману Верна. Танцы в спектакле ставил балетмейстер Гансен, которого антрепренер за несусветную сумму переманил из Большого театра. Гансен был не слишком доволен подобранными исполнительницами. Ему нужен был совсем другой балет, не тот, к которому привыкли петербуржцы. И вот кто-то рассказал Лентовскому про фантастическую технику итальянки.

Для этого человека не было ничего невозможного, когда он увлекался новой постановкой. Воодушевленный, он немедленно отправился в Париж, чтобы самому увидеть невероятную итальянку. И был поражен не только качеством ее танца, но и драматическим талантом.

Лентовский сразу понял, что появление Цукки на русской сцене произведет такой фурор, какого любители балета не припомнят со времен гастролей Марии Тальони и Фанни Эльслер. И он оказался прав. Вирджиния Цукки потрясла петербуржцев не только трюками и блестящей техникой, но и тем, что она оказалась актрисой, умеющей танцевальными средствами создать художественный образ.

«Путешествие на Луну» с аншлагом шло каждый день. Не только великосветская знать, но даже члены августейшего семейства инкогнито посещали Загородный сад. Двор был настолько полон восторженными слухами, что Вирджиния Цукки получила приглашение танцевать в летнем театре гвардейского корпуса в Красном Селе – а там обычно выступали лучшие танцовщики Санкт-Петербурга, ведь это была одна из самых знаменитых сценических площадок, которую часто удостаивали вниманием императорская семья и высшая знать столицы. Затем с ней заключили контракт на ряд спектаклей в Мариинском театре.

Одни зрители восхищались уникальной техникой балерины, другие – ее редким актерским дарованием. Беда только, что в русском балете не находилось столь же блестящих танцовщиков, чтобы поддерживать ее во время этих рискованных тур-де-форсов!

Маля сходила по Цукки с ума. Балерина произвела на девушку впечатление потрясающее, незабываемое! Маля знала, что Цукки уже пережила возраст, при котором танцовщицы должны покидать сцену: ей было тридцать восемь лет! Она была старше Екатерины Вазем! Но она танцевала – и как танцевала!

Мале казалось, что она впервые начала понимать, как именно надо двигаться на сцене, чтобы иметь право называться артисткой. Ее восхищала мимика актрисы, ее драматический талант. Именно это придавало всем движениям классического танца необычайное очарование, удивительную прелесть движений. У Цукки были необыкновенно выразительные движения рук и изгиб спины, которые Матильда хотела запомнить, жадно следя еще детскими глазами за ее исполнением. Маля сразу ожила, забыла все свои сомнения и поняла, к чему надо стремиться, какой артисткой надо быть. Это был самый достойный образец для подражания, какой только могла пожелать для себя начинающая танцовщица. И теперь юная балерина оттачивала свое мастерство изо всех сил. Ко времени выпуска из училища она вполне владела собой на сцене и могла блеснуть на выпускном экзамене, на котором должна была присутствовать вся царская семья с государем Александром Александровичем во главе.

Если бы она могла заглянуть в будущее, она бы узнала, что Вирджиния Цукки воистину станет для нее гением танца, вдохновившим и направившим ее на верный путь в эти ранние, еще полудетские годы подготовки к сцене. И за это Матильда Кшесинская останется навеки верна и благодарна ей. Когда потом говорили, что у нее такие же движения рук и спины, как у Цукки, она воспринимала это как высший комплимент. Когда, уже признанной мастерицей, ей придется исполнять Эсмеральду в одноименном балете на музыку Цезаря Пуни, она будет вдохновляться воспоминанием об ее изумительном по драматизму танце в этой роли. И, пожалуй, великолепное мастерство Вирджинии Цукки было одной из причин того, что юная балерина так блестяще выступила на выпускном спектакле.

Если бы она могла заглянуть в будущее… Если бы она могла заглянуть в будущее! Если бы она могла заглянуть в будущее, она бы увидела, что тот спектакль решит ее судьбу и изменит всю жизнь.

И еще кое-что открылось Мале в том впечатлении, которое Вирджиния Цукки производила на зрителей. Она играла не просто определенную сюжетом роль – она играла женщину. Смелую или робкую, застенчивую или наглую, красавицу или дурнушку, юную или не слишком – она всегда играла именно очаровательную женщину, перед которой не могут устоять мужчины. И в самом деле, они не могли перед ней устоять. О, конечно, они восхищались техникой, с которой Вирджиния исполняла свои знаменитые арабески, но прежде всего они видели полуобнаженные женские ноги, которые приманчиво мелькали перед ними. Конечно, волнообразные движения ее рук и спины были верхом балетного совершенства, но мужчины видели только эту нагую женскую спину, слегка покрытую испариной, – и это страшно возбуждало их, этой спины им страстно хотелось коснуться – и они воображали, как их обнимают эти трепетные руки…

Именно это сводило зрителей с ума, именно это привлекало их вновь и вновь смотреть на танец Вирджинии Цукки.

«Я знаю! – осенило Малю. – Я поняла! Техника нужна не для того, чтобы красиво танцевать и показывать красоту балета! Техника нужна для того, чтобы показать зрителям свою красоту!»

Она знала, что никогда не забудет этого мгновенного озарения. Чудилось, у нее появилась теперь некая волшебная палочка. Нужно только научиться ею пользоваться, а потом…

А потом весь мир будет у ее ног! Весь мир – и все мужчины этого мира.

* * *

С тех пор как датскую принцессу Дагмар окрестили в России Марией Федоровной, муж называл ее Минни, намекая на миниатюрность. Грация движений, изящество фигуры, нежность черт лица и огромные темные глаза, всегда сиявшие улыбкой, создавали впечатление почти воздушного, прелестного, беззаботного существа – этакой нимфы. Но вот уже много лет – с тех самых пор, как принцесса Дагмар намекнула сестре, чтобы та заперла их с Макой в комнате и не выпускала до тех пор, пока нерешительный русский царевич не сделает предложения, – это «воздушное и беззаботное существо» держало в своих крохотных ручках (даже не надевая двух пар перчаток, как она обычно делала при верховой езде, чтобы в кровь не стирать поводьями руки!) судьбы своих детей. И Минни ничего не собиралась пускать на самотек, тем паче в таком деликатном деле, как приобщение наследника престола к радостям плоти.

Кем же должна быть первая женщина Ники? – деловито размышляла она. Одной из фрейлин самой Минни или великих княжон, его сестер? Однако фрейлина станет интриганкой, и постоянно видеть перед собой особу, которая похитила невинность любимого сына (Минни высокомерно обошла вниманием тот факт, что «похищение» было бы поручено «особе» свыше), будет ужасно противно. Лучше где-то на стороне найти подходящий faзon.

Представить Ники какую-нибудь хорошенькую дочку сговорчивого дворянина? Однако тогда потребуются не только подарки девице, но и чины и выплаты папаше… Минни, родом из Дании, небольшой страны, до сих пор не разучилась считать деньги. Ах, как жаль, что увлечение княжной Ольгой Долгорукой так ничем и не кончилось! Она была бы очаровательной кандидатурой при всей своей неопытности. Ну, опыт – дело наживное, а неопытность в делах такого свойства очень быстро сменяется привычкой. Хотя нет, даже к лучшему, что с мадемуазель Долгорукой дело не пошло дальше невинного поцелуя, во время коего парочка и была застигнута. Это произвело на юную особу такое впечатление, она так испугалась за свою репутацию, что на некоторое время даже заболела и слегла (или, как подозревала Мария Федоровна, просто сказалась больной). Ники мигом остыл. Как говорят русские, с глаз долой, из сердца вон. Да оно и к лучшему – Ники такой увлекающийся! Вдруг бы всерьез влюбился и заговорил о том, что пора вернуть старые обычаи и разрешить великим князьям и даже наследникам престола выбирать себе жен из русских знатных девиц? Но как же тогда укреплять международные связи? Лучше брачных уз ничего еще не придумано. «Надо думать побыстрей, – приказала себе Минни. – Чего доброго, Ники снова увлечется какой-нибудь простолюдинкой, хорошенькой горничной…» А не выбрать ли для цесаревича актрису? Известно, что его предок и тезка Николай I Павлович имел какие-то амурные дела с известной актрисой того времени Варварой Асенковой. Да и нынешние великие князья актерок весьма жалуют.

«А впрочем, – тотчас покачала головой Минни, которая не любила драматического искусства, «актерки» бывают вульгарны и ведут себя ненатурально. – Они привыкли к дешевым приемам на сцене – ну, и в жизни используют их. Не нужно, чтобы у будущего государя испортился вкус. Водевиль, оперетка – фи, какие пошлости! Нет, нужно что-то другое…

Оперная певица, – вдруг осенило Минни. – Нет, не дива, конечно, а красивая хористка. Хорошая мысль! Победоносцеву сказать – пусть поищет подходящую особу».

И императрица снисходительно улыбнулась, представив, как особа будет польщена.

Если бы она могла заглянуть в будущее, она была бы поражена, узнав, что особа польщена не будет, а совсем наоборот.

* * *

–  А это что такое? – Юлия подняла бумажку, небрежно скомканную и брошенную Малей в мусорную корзинку, но не долетевшую до нее.

–  Выброси, – сморщила нос младшая сестра. – Всякие глупости. Как мне это надоело!

–  Неужели опять объяснение? – засмеялась Юлия. – Да ты настоящая разбивательница сердец, моя милая. Наверное, ни одной воспитаннице не пишут столько любовных записочек, как тебе.

–  Да ну, больно надо, – отмахнулась Маля с деланой небрежностью, но тут же разулыбалась: – Но ты права. Я просто не знаю, куда от всего этого деться. Мальчишки будто с ума посходили. Иногда мне кажется, что девчонки меня побьют прямо на уроке, увидев, как я нахожу в парте новую бумажку с нарисованным на ней сердечком.

–  И, конечно, пронзенным стрелой.

–  Конечно! А главное, я ведь ничего не делаю, я никого не завлекаю, не строю глазки…

–  Дорогая! – расхохоталась Юлия. – Тебе ничего не нужно строить. Твои глазки построила сама природа. Ты просто смотришь – и мужчины падают к твоим ногам, как спелые яблоки с дерева. И это дерево даже не надо трясти! Но давай посмотрим, что там у нас на сей раз, – пробормотала она, расправляя бумажку, и удивленно воскликнула: – Ого! Да это стихи!

И с чувством прочла:

Вы прекрасны, как роза. Нет прекраснее вас! Но страшусь, как угрозы, Ваших ветреных глаз. Я вас так обожаю, Что уснуть не могу. Но я вас уважаю — От соблазна бегу. И, как белка, по клетке От любви я мечусь. Видеть вас ежедневно — Я клянусь, что взбешусь, Потому что не смею К вам руки протянуть, Ах, как вас я робею… Сердце рвет мою грудь! Я страшусь, как угрозы, Ваших ветреных глаз. Вы прекрасны, как роза. Нет прекраснее вас!

–  А что, – одобрительно сказала Юлия, – очень мило, по-моему. Настоящие стихи. Кто их написал?

Маля пренебрежительно пожала плечами:

–  Не знаю и знать не хочу!

–  Тебе не нравится? – удивилась сестра.

–  «Ветреные глаза»! Брр! – поморщилась Маля. – Терпеть не могу записочек с ошибками. И вообще, это ужасно звучит: «ветреные глаза»! У меня что, из глаз дует? Ему надо бояться простуды, а не любви! К тому же такие убогие рифмы: если «обожаю», то сразу и «уважаю», а если «розы», то непременно будут «угрозы», или «слезы», или «морозы».

–  Какая разборчивая! – фыркнула Юлия. – Ну давай, придумай сама рифму на слово «розы». Спорим, это будут какие-нибудь «туберозы»!

Маля задумалась. Как назло, кроме дурацких тубероз, в голову и в самом деле ничего не шло. А стоило подумать про «уважаю» и «обожаю», так немедленно в памяти всплывало «Беру за хвост и провожаю».

–  Но ведь я не пишу стихи! – вывернулась она. – Я уж если взялась бы, так будь уверена, придумала бы что-нибудь получше «слез»-«угроз»-«тубероз». И получше бы, чем «сердце рвет мою грудь». Оно что, когтистый зверь? Тоже мне, маленький спартанец с лисицей! А та ужасная строка: «Я клянусь, что взбешусь!» Он что, решил меня припугнуть?

–  Ну знаешь, – фыркнула Юлия, – если сильно постараться, можно и к Лермонтову придраться! Помнишь, он пишет: «Белеет парус одинокий в тумане моря голубом»? А туман не бывает голубым, туман всегда белый!

–  Оставь Лермонтова в покое! – рассердилась Маля. – Это у нас на Балтике туманы белые, а на Черном море, может быть, они и в самом деле голубые. И вообще, не Лермонтов же мне записочку прислал! И потом, я думаю, Лермонтов был храбрец с дамами. А этот? Так влюблен, а пишет только о том, что боится меня до смерти. Он не смеет, он робеет, он страшится… Фи! Не люблю трусоватых!

–  Понимаю, понимаю, – закивала Юлия. – Тебе нужно, чтобы мужчина сразу хватал тебя в объятия, впивался в уста жарким поцелуем и… бросал палку.

Мгновение Маля молчала, а потом так и покатилась со смеху. Обе сразу вспомнили тот давний – два года назад с тех пор минуло, а словно век прошел! – разговор в утреннем туманном лесу.

–  Интересно, где теперь бедняжка Макферсон? – задумчиво проговорила Юлия.

–  Вот уж что мне совершенно неинтересно! – фыркнула Маля.

–  А что тебе интересно?

–  Мне интересно, что я наверняка схвачу на выпускном «плохо» по математике, – грустно сказала Маля.

–  Ах ты моя миленькая первая ученица! – схватила ее в объятия Юлия. – Не пора ли перестать думать о такой ерунде, как уроки? Главное – спектакль! Главное – как ты станцуешь! А математика… О боже! С такими невероятными глазами, как у тебя, можно вообще не заботиться об отметках. Для женщины ум не главное, тем паче для балерины.

–  Ну уж нет! – Маля строптиво вскинула голову. – Я совсем не хочу, чтобы обо мне говорили: «Конечно, она прекрасно танцует и очень хорошенькая, но така-а-а-я дура! Представляете, я недавно спросил у нее, сколько будет дважды два, а она ответила пять!»

–  Ты что, не знаешь, сколько будет дважды два? – испугалась Юлия.

–  Знаю, конечно, – вздохнула младшая сестра. – Но это я так, к примеру…

–  А если к примеру – прими мой совет, – решительно приказала старшая. – Держись подальше от мужчин, которые с женщиной говорят о математике. Счастья ты с ними не найдешь! Малечка, ну перестань ты думать только об уроках! Весна, у твоих ног валяется чье-то разбитое сердце… Ну посмотри же на него, просто наклонись и посмотри!

Маля осторожно наклонила голову, словно и впрямь смотрела на что-то странное, валявшееся на полу. Потом брезгливо сморщилась и передернулась. Приподняла юбку, сделала попытку перешагнуть это «что-то». Покачнулась, чуть не упала, изобразила на лице ужас, отскочила… Покачала пренебрежительно головой, отошла подальше и, сильно оттолкнувшись, длинным прыжком, зависая в воздухе и красиво подобрав ножки, как диктуют итальянские каноны танца, перелетела на другой конец комнаты. Приземлилась, одернула корсаж платья, расправила юбку, чуть коснулась рукой гладко причесанной, но, как всегда, уже раскудрявившейся головы – и, не забыв оглянуться и брезгливо передернуть плечами, вышла.

Юлия восхищенно вздохнула. Все дети унаследовали от отца страсть к драматическому выражению чувств. Она сама уже прославилась как характерная танцовщица, которая умела каждый танец превратить в спектакль. Но Маля – это что-то необыкновенное. Она не идет, а танцует, она не живет, а играет. Весь последний год перед выпускными она играет в первую ученицу…

А впрочем, Маля в самом деле старалась хорошо учиться. Это было ей интересно, к тому же не хотелось огорчать отца, который очень любил гордиться своими детьми. Юлия и Иосиф, стройный, изящный, такой же красивый, как и сам Феликс Иванович, уже окончили театральное училище с похвальными листами – разве можно младшей, папочкиной любимице, отставать?

В общем-то, учиться ей было не слишком трудно. Иногда Маля с презрением смотрела на одноклассниц, которые прибегали невесть к каким ухищрениям, чтобы ответить невыученный урок. Хотя… что и говорить, иногда и ей приходилось хитрить.

Но только не на истории! Мале очень нравился учитель истории Москвин, прекрасный педагог, который обладал редким умением оживлять угасшее внимание учеников. Когда Москвин замечал, что слушатели отвлеклись, он рассказывал какой-нибудь анекдот – а затем постепенно переходил к прерванной нити лекции. Маля отлично знала историю и этим считала себя всецело обязанной преподавателю.

А вот с математикой было похуже. Не зря она боялась экзамена! Когда Малю вызывал к доске господин Галанин, она, не слишком сильная по части математических наук, отвечала, что очень устала от вчерашнего школьного спектакля, у нее-де болят ноги и она даже стоять не может.

–  Да, вы, действительно, вчера прекрасно танцевали, – соглашался Галанин, в жизни не посетивший ни одного училищного спектакля, – можете отвечать с места.

А Мале только этого и надо было. Она оставалась сидеть, и подругам легко было подсказывать ей решение задач.

Всегда интересно было на уроках словесности. Господин Рахманов, отец Василия, партнера Мали по сцене, великолепно читал стихи и сопровождал их забавными жестами. Когда он декламировал пушкинское стихотворение «Пророк», при словах «И гад морских подводный ход, и дольней лозы прозябанье» в первой строке указательным пальцем тыкал в пол, а во второй – оттопыривал его и указывал куда-то в сторону. И как патетически ни звучал голос учителя, удержаться от смеха было невозможно!

Учитель французского, старый мсье Гильмо, который преподавал еще в пору обучения Екатерины Оттовны Вазем, особенно любил устраивать между лучшими ученицами считки пьес Корнеля, Расина и других французских классиков. На этих читках Маля всегда блистала. Во-первых, она с детства отлично знала французский, а во-вторых, ее знаменитый мимический талант приковывал к ней восхищенное внимание.

Немецкий не считался обязательным предметом, но, по желанию, его можно было проходить. Впрочем, даже те, кто посещал классы, всерьез к этим занятиям не относились – ведь сдавать экзамен не было нужно. Подчас во время урока, услыхав на улицах военную музыку, ученики бросались к окнам и садились на подоконники – смотреть на проходивших по Театральной улице солдат, – а учителя просили дежурить у дверей и дать знать в случае приближения классной дамы. Бедный немец, опасаясь потерять своих и без того немногих учениц (а следовательно, и свой заработок), потакал этому озорству и исправно нес у дверей караул.

Прекрасным преподавателем игры на фортепиано был Сантис, талантливый пианист и композитор. Девочки сплошь и рядом, чтобы увильнуть от урока, просили его показать, как нужно исполнять ту или другую пьесу. Виртуоз садился за инструмент и по мере игры так воодушевлялся, что не замечал, как проходило время урока. Кроме фортепиано, на «мужской половине» училища желающим преподавали игру на всех оркестровых инструментах: на скрипке, на арфе, виолончели, флейте, на корнет-а-пистоне, на кларнете.

Всех учили также пению, будущие актеры обязательно проходили сольфеджио и вокальные упражнения.

Но больше всего Маля любила уроки географии. Совсем не потому, что ей страшно нравился предмет. Ей страшно нравился молодой и довольно красивый учитель географии – господин Павловский. К его уроку Маля старалась особенно кокетливо одеться – на случай, если ее вызовут к доске. Павловский имел обыкновение вызывать учениц по очереди, так что те, которые отвечали на предыдущем уроке у доски, оставались спокойны, что их на этот раз не вызовут, и к занятиям вовсе не готовились.

Но на всякий случай в классе была разработана система подсказок тем, кому не повезет. Во время урока на доске висела карта, но она была, что называется, «немая», то есть географические названия на нее нанесены не были, но государства расцвечены разными красками. Девушки собрали шерстинки соответствующих цветов и при вопросах учителя, где находится та или другая страна, впереди сидящие прикладывали шерстинку подходящего цвета к волосам, и этого «цветного телеграфа» было совершенно достаточно для правильного ответа.

Маля, впрочем, всегда урок свой знала даже тогда, когда могла быть уверенной, что к доске ее не вызовут. И вот однажды случилось такое!..

Она опаздывала на урок географии, который стоял по расписанию первым, и не успела переобуться: так и вбежала в класс в зимних зашнурованных ботинках и в теплых клетчатых чулках, собираясь переобуться на переменке. Впрочем, особых оснований волноваться на сей счет у нее не было, так как Павловский спрашивал ее на предыдущем уроке.

Но Павловский вызвал ученицу Степанову, которая, как на грех, урока совершенно не знала и не могла ответить ни на один вопрос. Даже «цветной телеграф» не помогал! Учитель был очень недоволен и сказал классу:

–  Я уверен, медам, что Кшесинская, хоть и не ее очередь сегодня отвечать, наверное, знает урок прекрасно и ответит без ошибки. Прошу вас к доске, мадемуазель!

Малю даже в жар бросило. Как это она, самая красивая, самая талантливая, самая любимая и обожаемая мужской частью театрального училища, вдруг выйдет к доске в толстых чулках и теплых башмаках, в которых только по сугробам лазить! Как она опозорится в прекрасных карих глазах Павловского! Больше они никогда не обратятся к ней с тем особенным загадочным выражением, с каким он смотрит только на Малю, но отнюдь не на других учениц… А девчонки? Да слух о том, что модница Кшесинская отвечала географию у доски в ужасных башмаках, мигом разнесется по всей школе! Она мигом представила, как первая ученица Рыхлякова, которая терпеть ее не могла, с выражением величайшего пренебрежения говорит:

–  На ней были какие-то валенки с гамашами! Да еще с клетчатыми!

Да это просто невозможно будет пережить… Нет, что угодно, только не этот позор!

Маля встала, как это полагалось, когда обращается учитель, и ответила с запинкой, что урок она знает, но просит разрешения ответить с места, не подходя к карте. Павловский удивленно на нее посмотрел, но, видимо, сообразил, что такая примерная ученица, как мадемуазель Кшесинская, попусту капризничать не будет, – и разрешение дал, хотя это и было против правил.

Маля безошибочно ответила на вопросы и, довольная, села.

Прозвенел звонок. Все воспитанницы поспешили выйти из класса, но Кшесинская по-прежнему сидела на месте, ожидая, когда уйдет учитель. Но тот не спешил, словно нарочно, медленно сворачивая карты. И вдруг сказал:

–  Потрудитесь объяснить, мадемуазель, отчего вы не пожелали выйти к доске.

Маля растерялась. Можно было что-нибудь наплести, сказать, что нога разболелась, но ей не хотелось врать Павловскому в глаза.

Она со вздохом выставила ногу из-под парты:

–  Простите, господин учитель, я не успела переобуться и не хотела, чтобы все видели мои чулки и башмаки.

Павловский усмехнулся, рассматривая ее ногу:

–  Даже у такой маленькой женщины, как вы, может быть очень большое тщеславие.

–  Пусть я и маленькая, – живо возразила Маля, – но я в самом деле женщина!

–  С этим никто не спорит, – ласково ответил Павловский. – Вы очаровательная женщина и, смею заметить, очень опасная. Вы даже сами не знаете, насколько. Будьте осторожны, прошу вас, мадемуазель.

–  Что? – растерянно спросила Маля. – Я не понимаю, о чем вы…

–  Не стреляйте то и дело из пушки по воробьям, – с внезапной серьезностью сказал Павловский. – Ваши глаза – это очень опасные пушки, а все мужчины, окружающие вас, – жалкие воробушки. Так вот, будьте осторожны с огнем ваших глаз, понимаете? Вы способны уничтожить всю воробьиную стаю… или невольно внушить несчастным несбыточные надежды на то, что они для вас что-нибудь да значат.

С этими словами он поклонился и вышел, унося свои карты, а Маля осталась сидеть, растерянная, не вполне понимая, получила она комплимент или выговор.

«Надо спросить у Юлии, – решила она, – надо ей рассказать». И вдруг вспомнила, что сегодня произошло еще кое-что, о чем следовало знать сестре.

Высунулась в соседнюю комнату:

–  Юлечка, ты знаешь, что у нас позавчера было?

–  Что же? – отозвалась сестра, вышивавшая розочки на корсаже платья, который готовила для нового номера. Юлия была непревзойденная вышивальщица.

–  Нас всех осматривали в лазарете!

–  Что ты говоришь? – Юлия даже уронила вышивание. – Неужели старикашка Бесс вспомнил, за что ему платят жалованье?!

Врач училища Бесс был притчей во языцех. Его никогда не оказывалось на месте, если необходима была срочная помощь. Как-то раз во время репетиции школьного спектакля одна воспитанница занозила ногу деревянной щепкой, вонзившейся в пятку через танцевальную туфельку. Боль была адская! Даже другие девушки чуть в обморок не падали, глядя на рану, – можно представить, что же творилось с самой пострадавшей! Бедняжку снесли в лазарет. Но поиски дежурного врача ничего не дали. Разгневанный директор училища отправил за хирургом в частную больницу, тот вскоре явился и умело извлек у страдалицы занозу, крестообразно разрезав ей пятку. Все не без оснований ждали для Бесса самой суровой кары, однако тот вскоре явился с забинтованной рукой и сообщил: он потому не оказался на месте, что отправлялся к хирургу… извлекать занозу из руки!

Это было до такой степени смешно, что история как-то сама собой сошла на нет. Однако с тех пор все знали, что врача театральное училище, считай, не имеет, в нем есть только фельдшер Гейдрих, который очень умело вправляет вывихнутые суставы и накладывает притирания на синяки. Большего, по счастью, пока не требовалось.

–  Нет, Бесс ничего не делал, только присутствовал, – усмехнулась Маля. – Да и то за стеночкой, вместе с другими врачами. Нас осматривала какая-то неизвестная дама-фельдшерица вот с таким утиным носом! – Маля описала вокруг своего носика странную кривую. – А потом сам доктор! Вообще все это было довольно противно. Сидишь с раздвинутыми ногами, а он…

–  Маля! – Юлия даже вскочила. – Ничего не понимаю. Ты о чем говоришь? Зачем ты сидела с раздвинутыми ногами?!

–  Да не только я, мы все, – пояснила сестра. – Я ж тебе говорю – нас освидетельствовали! Нам осматривали все самые тайные местечки, ты понимаешь?

–  Ничего не понимаю, расскажи толком.

–  Да я пытаюсь, только ты не перебивай меня каждую минуту. Ну вот: всех старших воспитанниц вызвали с урока и привели в лазарет. Появился какой-то господин по имени Вельяминов и сказал, что он доктор по деликатным женским болезням. И ему поручено всех нас осмотреть, потому что известно, что нравственность актрис падает и мы, боже сохрани, можем заразиться от кого-нибудь из наших любовников и стать разносчицами заразы. Нет, ты можешь себе представить?!

–  Господи боже! – вскричала Юлия. – Вот прямо так, простыми словами, прямо и говорил?!

–  Почти так, – энергично закивала Маля. – Ну, чуточку помягче, но мы все прекрасно поняли. Ну, тут, конечно, наши первые дуры из пепиньерок , Рыхлякова и Скорюк, распищались: мол, это звучит оскорбительно, потому что они-де не имеют возможности встречаться с мужчинами, живя в училище, а здесь слишком строгий надзор, а значит, они чисты и не должны быть подвергнуты осмотру, пусть проверяют всяких Кшесинских.

–  Я их убью, пакостных тварей! – прошипела Юлия. – Вот прямо сейчас пойду и поубиваю! – И она, возмущенная до последней степени, кажется, даже начала засучивать рукава! – Скажи, что ты с ними сделала?! Что ты им ответила?

–  Ну, я… – хихикнула Маля, – я сказала, что это правда, их осматривать не стоит, потому что ни один мужчина, если он не их партнер по танцам и не получил на сей счет приказа директора училища, к ним ни за что не прикоснется.

–  О, браво, дорогая! – захохотала Юлия. – А потом что?

–  А потом я заявила, что мне скрывать нечего и стыдиться нечего, но устраивать мне такой осмотр – это значит оскорбить мою семью и моего отца, одного из ведущих танцовщиков Императорских театров.

–  Ну-ну! А этот господин доктор?

–  Господин доктор поклонился мне как-то очень почтительно и сообщил, что он просто неудачно выразился или мы его неверно поняли, потому что этот осмотр продиктован заботой о нашем женском здоровье. Танец требует от женщин особого напряжения, это напряжение иногда пагубным образом сказывается на нашем здоровье, и он не желает, чтобы у нас вдруг обнаружились болезни, о которых мы не будем знать, но которые могут прервать нашу карьеру и даже свести нас в могилу.

–  Еще не легче! – нахмурилась Юлия. – Но, во всяком случае, это звучит не очень оскорбительно. Ловко вывернулся, ничего не скажешь.

–  Да уж, ловко, – согласилась Маля. – Но больше никто не спорил. И мы все поочередно посидели в ужасном железном кресле, которое этот господин Вельяминов привез с собой. Там висела такая белая полотняная занавеска с прорезью. В нее просовывалась мужская рука, которая ощупывала нас между ногами, а потом внутрь вставлялась такая металлическая трубка, ужасно противно! И довольно стыдно, хотя самого доктора мы, слава богу, не видели. Некоторые впали в истерику, начали рыдать, а мне хотелось только браниться, как матросу.

–  Маля! – ахнула Юлия. – Какому еще матросу?

–  Ну не знаю, какому-нибудь. Это просто так говорится, разве ты не слышала? А потом эта фельдшерица смотрела на нас голых. И когда перед ней стояла я, она вроде бы даже с отвращением заявила, что я вполне здорова, сложения нормального, все мои члены в отличном состоянии, но я слишком тощая. А я ей говорю: ведь я балерина, я и должна быть худой и легкой, иначе не сможем танцевать, и наши партнеры нас не смогут поднять. И тогда она… нет, ты не представляешь, что она сказала!

–  Что? – умирала от любопытства Юлия.

–  Она сказала, что мне уже пора подумать не столько о своих партнерах, сколько о других мужчинах, красивых и богатых. А если я буду так сильно занята мыслями о балете, я могу и упустить свое счастье. Странно, правда?

–  Странно… – пробормотала Юлия, лицо которой выражало величайшее замешательство. – В самом деле. Когда, ты говоришь, это все произошло? Позавчера? А почему ты мне говоришь об этом только сегодня, только сейчас?

–  Мне не хотелось, – вздохнула Маля. – Все-таки это было ужасно противно – такой внезапный осмотр…

–  В самом деле, – кивнула Юлия. – Вельяминов, Вельяминов… Я где-то слышала эту фамилию. Определенно слышала! Надо спросить Зедделера.

Зедделером звали молодого барона, который уже несколько лет ухаживал за Юлией и за которого она лелеяла надежду выйти когда-нибудь замуж. Однако Зедделер был на сборах, поэтому Юлия не могла задать ему этого вопроса до самого дня выпускного спектакля сестры.

А между тем доктор Вельяминов был особой непростой. Он принадлежал к числу трех врачей, которые пользовали членов императорской фамилии. Это были профессор Берлинского университета Лейден, профессор Захарьин и самый молодой из них – доктор Вельяминов. Поскольку Вельяминова мало кто знал в свете, именно он был отправлен в театральное училище с самым что ни на есть деликатным заданием: осмотреть вроде бы всех воспитанниц, а на самом деле – только одну, чья персона в данное время более всех интересовала императрицу.

* * *

–  Я вас умоляю, милостивый государь! – Красивая светловолосая девушка заломила руки и вдруг рухнула на колени. – Христа ради, ради всего святого… я не могу, не могу! Мой жених, он страшно ревнив. Он убьет и меня, и себя, и… Вы понимаете, о ком я говорю! Не дайте совершиться преступлению! Спасите нас всех, я знаю, это в вашей власти!

Министр императорского двора барон Фредерикс в замешательстве смотрел на лежавшую у его ног девушку. У нее был необычайно красивый, глубокий голос, точеная фигурка и прелестное личико с необычайно белой кожей, тонкими чертами и огромными глазами. Девушку вполне можно было бы назвать красавицей. Впрочем, сейчас от этой красоты мало что осталось: нос распух, лицо пошло красными пятнами, глаза заплыли от слез и покраснели, глухой голос непрестанно прерывался рыданиями. И все из-за чего? Ей, хористке Императорского театра, была оказана величайшая честь. Ей – в самой вежливой форме! – было сделано предложение стать наставницей наследника престола в деликатной сфере. Барон Фредерикс, коего воспитатель цесаревича Победоносцев просил провести этот разговор, приготовился снисходительно принимать многословные благодарности, а что же получил взамен? Дамскую истерику. Девчонка оказалась без ума влюблена в какого-то офицерика, который кормил ее обещаниями жениться, и ради этого весьма убогого журавля в небе пренебрегала… нет, не синицей, вовсе даже не синицей, а истинной жар-птицей, которая уже готова была сесть в ее дрожащие ручонки!

–  Встаньте, мадемуазель Мравина, – сказал барон сухо. – Никто вас наси… – Он осекся, потому что слово «насиловать», готовое сорваться с языка, прозвучало бы в данной ситуации весьма двусмысленно, – никто вас неволить не намерен, успокойтесь. Давайте будем считать, что этого разговора просто не было.

Девица неловко завозилась на полу, пытаясь подняться с колен, но от пережитого у нее дрожали руки и ноги, так что барон принужден был помочь ей. Она все еще плакала, но никакого сочувствия Фредерикс к ней не испытывал. Вот дурища! Строит из себя первую христианку, назначенную в жены злобному язычнику, а между тем чуть ли не впервые в жизни барон пожалел, что у него нет дочери подходящих лет, которая могла бы сыграть эту поистине историческую роль. Право слово, будь он девицей, сам бы отдался наследнику! А впрочем, там потребна дама иного общественного положения, не баронесса, а актерка. Ну что же, не все представительницы этого сословия так безнадежно глупы, как Мравина. Ах, как же разрешится эта двусмысленная ситуация? Он умирал от любопытства.

Но сначала следовало закончить дело с певичкой.

–  Не было, не было, – дрожащим голосом бормотала девушка. – Не было никакого разговора, клянусь!

–  И об этом никто не должен знать, вы понимаете? – Фредерикс прибавил металла в голос. – Вы должны дать…

–  Господом богом клянусь, – истово перебила мадемуазель Мравина. – Даю честное слово!

–  Этого мало, – досадливо поморщился Фредерикс. – Вы должны дать подписку о неразглашении, понимаете?

–  Понимаю, на все согласна! – истово бормотала девица, а сама, чувствовалось, только и думала о том, как бросится на шею своему офицерику и расскажет ему, как ее умоляли, – ну натурально, на коленях! – отдаться цесаревичу, а она, честная, преданная, верная, любящая… дурища! – гордо отказала.

Надо как можно скорей сплавить ее переводом в Москву и доложить Победоносцеву, что требуется другая кандидатура. Как понял Фредерикс, выбор принадлежал самой государыне. До чего же будет огорчена ее величество!

Барон сокрушенно покачал головой.

Однако Мария Федоровна была не столько огорчена, сколько озадачена. Опять надо что-то выдумывать!

Решила посоветоваться с мужем.

–  Минни, – пробормотал тот, зевая (дело происходило поздним вечером, когда государь с вожделением думал о подушке и объятиях Морфея), – не понимаю, при чем тут вообще певичка? Зачем, прости, ради бога, в постели оперный голос? Довольно шепота. Ники нравятся женские ноги, я давно заметил, как он оживляется на балетных премьерах.

–  Боже мой, ну что ты раньше молчал, Мака? – простонала Мария Федоровна, однако ответа не последовало: Александр Александрович уже крепко спал. Но его жена, воодушевленная новой идеей, спать не могла.

Балерина, балерина!.. А ведь в Петербурге есть Императорское театральное училище, а в нем – балетный класс. Неужто там не отыщется по-настоящему порядочная девушка, которая возьмет на себя почетный труд развеять тоску цесаревича?

Так, теперь надо решить, какой национальности будет барышня. Только не русская – они слишком громогласны и грубы, покачала головой императрица, которая не могла простить соотечественницам мужа то, что они смотрят на нее снизу вверх. Немка? Ну, довольно и одной немки – Алисы Гессенской. Незачем лишний раз напоминать Ники о ней. Француженка? Бог знает, чему, каким постельным пакостям она может научить бедного мальчика. Еще войдет во вкус распутства! К тому же после афронта, полученного от Элен Парижской, Минни испытывала недобрые чувства ко всем француженкам на свете. Вот если бы удалось найти польку… В них есть настоящий шарм!

Какая дивная мысль! Балерина-полька!

Императрица была так воодушевлена своей идеей, что, не сыщись подходящей особы, могла бы создать ее из ничего, подобно тому как Девкалион и Пирра создали новый род людской из камней.

Повторять подвиги античных героев Марии Федоровне, впрочем, не пришлось. Ей на ум пришло вдруг одно воспоминание. Давнее, лет десяти тому, а то и больше.

…Дети великого князя Михаила Николаевича, дяди императора, начали брать уроки мазурки. В дом привозили знаменитого танцовщика Кшесинского, артиста Императорских театров. Михаил Александрович предложил своей belle-sœur взять на эти уроки и наследника. Ники был почти ровесник своим дядьям. Предложение показалось Марии Федоровне занятным, однако сначала ей захотелось посмотреть, как эти уроки проходят, и она появилась одна.

Юные «Михайловичи», известные своей страстью к неповиновению, слушались изящного, невысокого учителя танцев как миленькие. Кшесинский привез с собой трех– или четырехлетнюю дочь: кудрявую, крошечную, миниатюрную, в польском костюме – таком маленьком, что он годился бы для куклы. Да и сама девочка напоминала куклу. Крошку звали Матильда, но отец называл ее Маля. Она была сама непосредственность! Очаровательно кокетничала с подрастающими юношами и не только бойкого щеголеватого Сандро, отличного танцора, но даже самого застенчивого из братьев, Сергея, умудрилась вовлечь в вихрь мазурки. Поскольку Ники тоже был очень застенчив и, честно признаться, не слишком уклюж, Мария Федоровна рассчитывала, что он не устоит перед этой маленькой кокеткой и тоже начнет танцевать, однако на другой день Феликс Иванович появился у «Михайловичей» один и сообщил, то Маля-Матильда прихворнула и не смогла прибыть. Без нее обучение пошло не столь весело. Потом Минни где-то слышала, будто дочь Кшесинского поступила в театральное училище и подает большие надежды.

Ведь теперь ей лет семнадцать. Балерина, подходящего возраста… Очаровательная, бойкая, к тому же полька! Bonne idйe, как говорят французы, хорошая мысль, в самом деле хорошая!

Но для начала надо, конечно, как говорят русские, соломки подстелить.

Результатом этого решения Минни и стало поголовное обследование всех будущих выпускниц театрального училища доктором Вельяминовым. Ни в коем случае нельзя было показать, что на самом деле интерес представляет только одна из них. И, кажется, Вельяминову это удалось.

* * *

И вот, наконец, наступил этот день – 23 мая 1890 года: день выпускного экзамена Матильды Кшесинской. Разумеется, в этот день в последний раз танцевать как ученики должен был не один десяток девушек и юношей (кроме балетного отделения, в спектакле участвовало и драматическое отделение училища), однако Маля чувствовала себя так, словно празднество касается ее одной. Может быть, она это ощущала потому, что должна была танцевать соло, а не участвовать в групповом выступлении.

Поскольку Кшесинская числилась среди первых учениц, то имела право сама выбрать танец. В то время она еще всецело находилась под впечатлением танцевальной манеры Вирджинии Цукки, а потому выбрала для себя один из тех номеров, в которых особенно блистала итальянская прима. Это был прелестный, выразительный танец, лукавый и кокетливый: па-де-де из балета «Тщетная предосторожность» в хореографии Добервиля. Музыка в основном вышла из-под пера композитора Герольда, но в балете использовались народные французские и итальянские мелодии. Па-де-де исполнялось на музыку итальянской песни «Stella confidenta».

Маля долго придумывала свой наряд, и он получился очаровательный: пышное и легкое голубое платье с букетиками ландышей. Партнером с ней танцевал неизменный Вася Рахманов. Он по-прежнему был влюблен в однокашницу, но, по счастью, глупых стихов больше не посылал.

–  Если ты не хочешь, чтобы мы провалили выступление, лучше не пиши этой ерунды, умоляю, – сказала Маля с беспощадной дружеской откровенностью. – А то меня в самый неподходящий миг бросит в смех – вот тут-то и настанет конец всем нашим планам обратить на себя внимание публики и прославиться. То есть мы, конечно, прославимся – как два дурака.

Вася только тяжело вздохнул: конечно, обидно слышать такое, однако он и сам понимал несовершенство своих виршей. К тому же долго сердиться на Малечку было совершенно невозможно: она такая душка, такая лапушка! И такая хорошенькая! Нет, надо смириться с тем, что эта дусенька не про него, убеждал себя Вася. Эта дорогая игрушка достанется человеку богатому и знатному. Не будет ничего удивительного, если она повторит судьбу знаменитых Кузнецовой и Числовой и совсем скоро введет во грех какого-нибудь великого князя.

Если бы он мог заглянуть в будущее и увидеть лицо человека, которому достанется эта «дорогая игрушка», кого она введет во грех, он бы и партнершу уронил, и сам упал в обморок. И до этого будущего оставалось всего ничего. Оно должно было свершиться сегодня же.

Все спектакли проходили в самом же училище, во втором этаже, в зале школьного театра – маленького, но отлично оборудованного. Однако там было всего несколько рядов кресел, а на выпускные спектакли собиралось немало публики – поэтому всегда царила невообразимая теснота. И вдруг директор училища Всеволожский получил известие, что на спектакле намерена присутствовать императорская фамилия.

В первую минуту это произвело впечатление пушечного ядра, разорвавшегося посреди мирного курятника. Да одна царская семья со свитой займет весь зал! А что делать с прочими зрителями? Впрочем, решить эту задачу оказалось проще простого: почти тотчас пришел приказ от дирекции Императорских театров перенести выпускной спектакль на сцену Михайловского театра, иногда называемого также Французским.

Казалось, можно успокоиться и погрузиться в хлопоты репетиций на новой сцене, перевозкой в Михайловский необходимого реквизита и прочие насущные вещи. Однако опытный в житейских коллизиях Всеволожский чуял своим пронырливым носом что-то неладное. Он отлично знал, кто такой Вельяминов, – и красочная ложь о заботе двора о здоровье юных балерин показалась ему правдой на время, даже меньшее, чем время красочной жизни мыльного пузыря. Здесь было что-то не то. И этот внезапный визит императора с семьей… Конечно, можно было догадаться, что кто-то желает на кого-то посмотреть. Мужчине нужно выбрать женщину из числа воспитанниц. Но кому? И кого именно? Ради своих племянников, великих князей, государь не стал бы устраивать такого торжественного выхода. Значит, речь идет… о самом престолонаследнике!

Всеволожский был почти уверен, что не ошибается. Но угадать, кого намерена осмотреть государева семья, кого прочат в фаворитки государя, не мог.

Кое-какие мысли, естественно, в его голове бродили. Ходили слухи, что наследник Николай Александрович мечтает жениться на гессенской принцессе Алисе, высокой, стройной, с классическими чертами лица и холодными серыми глазами. Однако невеста жеманничает и представляется чрезмерно преданной своему лютеранскому богу, а его императорское высочество уже измучился ожиданием. Может быть, родители решили дать ему возможность удовлетворить страсть с неким подобием недосягаемой Алисы?

Чем более размышлял Всеволожский, тем больше склонялся к этой мысли. Воспитанница Рыхлякова – первая ученица, классическая танцовщица с виртуозной техникой! – представлялась ему живым олицетворением далекой принцессы. Уж не на нее ли нацелен взор августейшей семьи?

Ну что ж, надо будет показать им мадемуазель в наиболее выгодном свете. Директору училища самому предоставлен выбор, кто будет сидеть на праздничном банкете между государем и наследником. Прекрасно. Пусть это будет Рыхлякова. Глядишь, если дело сладится, еще и вспомнит, кто составил ей протекцию для столь выгодной роли, вспомнит и отблагодарит своего протежера. Ну а не вспомнит сама, так ведь ей и напомнить можно при случае.

…При первом поднятии занавеса все выпускники должны были стоять на сцене, чтобы приветствовать гостей. Они так и норовили выглянуть в щелочку между половинками занавеса, но в зале ничего невозможно было разглядеть. Точно так же ничего не видели они и во время своих выступлений – не видели, но остро чувствовали, что на них смотрят не обычные зрители, а самые высшие персоны государства. Одно перечисление титулов могло свести с ума! Кто-то от страха пару раз сбился с ноги, кто-то вышел из музыки, но некоторым, в том числе Мале, нервное напряжение сообщило особую точность движений и одухотворенность выражения.

Маля опять не просто танцевала – она была веселой, плутоватой и лукавой Лизой, которая всячески старается соблазнить своего поклонника Колена. Зрители глаз не могли отвести от танцовщицы. Не стал исключением и наследник престола. Он не был особенно на «ты» с русской поэзией, однако строки Пушкина сами собой невольно возникали в голове:

Блистательна, полувоздушна, Смычку волшебному послушна, Толпою нимф окружена, стоит Истомина…

Какая Истомина? При чем тут Истомина?! Ники махнул рукой на каноны и продолжал цитировать, как хотел:

Стоит Кшесинская: она, Одной ногой касаясь пола, Другою медленно кружит, И вдруг прыжок, и вдруг летит, Летит, как пух от уст Эола: То стан совьет, то разовьет, И быстрой ножкой ножку бьет.

–  Хорошенькая полька, а? – пробормотал заговорщически отец, доселе исподтишка наблюдавший за сыном, и пихнул Ники в бок локтем.

Тот, впрочем, неотрывно смотрел на сцену и даже не заметил батюшкиного тычка, а на другой день удивлялся, откуда взялся синяк на ребрах.

Наследник только разочарованно вздохнул, когда Лиза упорхнула за кулисы, а на смену ей вышла величавая Рыхлякова с ее знаменитой классической техникой.

Ники сразу стало скучно. Правда, оставалась еще одна надежда увидеть хорошенькую Кшесинскую.

–  Скоро ли банкет? – прошептал он нетерпеливо.

Император покосился на жену. Ай да Минни! Впрочем, он всегда знал, что в жены ему досталось истинное сокровище, причем сокровище очень умное.

Тем временем в зале то и дело вспыхивали аплодисменты. Однако никак нельзя было понять, кто больше нравится зрителям: всем аплодировали поровну, чтобы никого не обидеть. Ники же вяло похлопывал ладонью о ладонь, потому что, кроме Кшесинской, ему никто не нравился.

Впрочем, все были так заняты происходящим на сцене, что не обращали на уныние наследника никакого внимания. И точно таким же незамеченным осталось равнодушие, с каким встречал все выступления – все, кроме танца Кшесинской! – великий князь Сергей Михайлович.

«Неужели это та самая девочка? – думал он, вспоминая давние дни, когда смешная четырехлетняя куколка пыталась учить его мазурке. – Кшесинская… Да, это дочь знаменитого танцора. Давненько я его не видел! Говорят, он все еще выступает, все еще очень хорош. Нужно непременно возобновить знакомство с ним, а главное – с его дочерью… Какое чудо! Как она хороша! Вот та женщина, которую я ищу!»

Сергей влюбился с первого взгляда и теперь только и мечтал о том, чтобы оказаться за праздничным ужином рядом с этой прелестной девушкой. В мыслях своих он уже побывал у Кшесинских дома, дал понять ее родным, что имеет весьма далеко идущие виды, и, конечно, объяснился с ней. Надо полагать, мысль сделаться любовницей великого князя польстит ее тщеславию. Все поляки тщеславны!

Сергей Михайлович не находил тебе места от нетерпения. Все прочие номера казались ему попросту убогими. Скорей бы оказаться рядом с этой девушкой! «Не буду ждать визита к ним в дом, к чему эти церемонии? Объяснюсь с ней сегодня же!» – решил он.

Сергей Михайлович вообще был нетерпелив, особенно в любви. Главное было поскорей схватить женщину в объятия и удовлетворить внезапно вспыхнувшее желание. Однако это нравилось не всем дамам. Некоторые терпеть не могли предаваться страсти в каком-нибудь укромном уголке. Они желали принимать любовника в алькове, свободно, раздевшись, неторопливо играя, даря наслаждение и принимая его…

На это у великого князя не было ни времени, ни охоты. Он давно уже мечтал завести себе нежную подругу, которая всегда, в любую минуту ждала бы его в пеньюаре, готовая немедленно принять в себя весь запас страсти, с которым к ней являлся бы Сергей Михайлович. Очаровательная выпускница показалась ему как нельзя лучше подходящей кандидатурой. К тому же она была так миниатюрна и изящна! Высокий статный Сергей с ума сходил по маленьким дамочкам, les petites femmes. И уж «петитнее» Кшесинской просто вообразить было невозможно! Ах, как он мечтал поцеловать ее крошечную ножку!

Наконец выступление окончилось. После спектакля всех участников собрали в большом репетиционном зале вместе с начальством, с классными дамами, учителями и высшим персоналом дирекции Императорских театров. Иван Александрович Всеволожский стоял впереди, сияя торжествующей улыбкой, лишь изредка кося глазом на Рыхлякову и размышляя, правильно ли он сделал, что не предупредил ее о той высокой чести, коя будет ей вот-вот оказана. Нет, решил он, все же не стоит спешить. А еще хлопнется в обморок прямо тут – вот выйдет конфузия, как говаривали в старину!

Ученики и ученицы балетного и драматического отделений остались в тех костюмах, в которых выступали. Их собрали в зале, соединявшемся со школьным театром длинным широким коридором, и из зала было видно, как из театра вышли именитые гости и медленно двинулись в направлении воспитанников.

Во главе шествия выделялась внушительная, необычайно авантажная фигура императора, который шел под руку с улыбающейся маленькой и изящной императрицей. За ним следовал молодой наследник, цесаревич Николай Александрович (Всеволожский так и впился в его лицо глазами, силясь не пропустить мгновения, когда августейшие глаза благосклонно остановятся на Рыхляковой), и четыре брата государя – великие князья Владимир Александрович с супругой Марией Павловной, генерал-адмирал Алексей Александрович, Сергей Александрович со своей красивой супругой Елизаветой Федоровной и недавно женившийся великий князь Павел Александрович с молодой супругой Александрой Георгиевной (которая ожидала своего первого ребенка). Замыкал шествие дядя государя, младший сын императора Николая Первого, генерал-фельдмаршал и великий князь Михаил Николаевич со своими четырьмя сыновьями – теми самыми «Михайловичами».

Маля с любопытством разглядывала этих красивых – один другого лучше! – братьев. По странному совпадению, несколько дней назад, перебирая что-то в своем шкафу, она наткнулась на старый, детский еще костюмчик, польский наряд. Принесла показать отцу – и он сразу напомнил дочери, как она помогала ему давать уроки в семье великого князя. Но Маля совершенно забыла этот случай и принялась с любопытством расспрашивать отца.

–  Тебе больше всех понравился великий князь Сергей Михайлович, – усмехнулся отец. – Не представляю, как тебе удалось расшевелить этого увальня!

Сейчас Маля с особенным интересом посмотрела на Сергея Михайловича. На увальня он был меньше всего похож. Девушка видела перед собой высокого, красивого мужчину с приятной улыбкой и застенчивым выражением лица. Вдруг она заметила, что он глаз с нее не сводит, и смутилась. Наверное, она вела себя нескромно, в упор разглядывая мужчину. Великий князь показался ей весьма немолодым – ведь он был на девять лет старше! И вообще, несмотря на то что Михайловичи были все как на подбор хороши собой, взгляды собравшихся первым делом приковывал наследник. И из девичьих уст тотчас вырывался невольный вздох восхищения – до того молодой цесаревич был хорош и приятен собой: с большими глазами, которые казались то серыми, то зелеными, то голубыми, добродушным выражением лица и легкой улыбкой, которая то появлялась на его четко вырезанных губах, то спархивала с них. Сергей Михайлович был невысок ростом, но в девичьих глазах это его совершенно не портило. Величие, окружавшее его, словно делало его выше!

Но вот гости приблизились. Всеволожский выступил вперед. По традиции следовало представить будущих актеров высоким господам, вначале – воспитанниц и воспитанников театрального училища, а потом приходящих. Директор уже приготовился вызвать Рыхлякову, как император зычно спросил:

–  А где же Кшесинская?

Бровь Минни чуть дрогнула: она, конечно, знала, что ее муж – человек прямолинейный, но чтоб уж настолько!

Ники радостно встрепенулся. То же самое произошло с великим князем Сергеем Михайловичем.

Всеволожский на мгновение онемел, но тут же отскочил от Рыхляковой и, мысленно благодаря бога за то, что ничего ей не успел ляпнуть, сделал начальнице училища знак.

Начальница и классные дамы засуетились, отыскивая Кшесинскую, которая скромно стояла в стороне.

Ее выдернули из рядов и подвели к государю, которому она сделала глубокий реверанс, как полагалось. Александр Александрович с удовольствием посмотрел на изящную фигурку, склонившуюся перед ним, подождал, пока девушка выпрямилась, и протянул ей руку со словами:

–  Будьте украшением и славою нашего балета.

Маля припала к его руке и снова нырнула в самом глубоком из всех мыслимых реверансов – не столько от почтительности, сколько чтобы скрыть изумление, смущение и растерянность. Потом она поцеловала руку государыни, как требовалось.

Минни смотрела в испуганные, сияющие, полные радостного ожидания глаза танцовщицы. Девушка была такая же маленькая, как она сама: в кои-то веки императрице не приходилось задирать голову, чтобы посмотреть на собеседника, – более того, благодаря своим трехвершковым каблукам она могла глядеть на крошечную балерину сверху вниз. Это ей понравилось. И девушка оказалась в самом деле премиленькая, изумительно стройная, с прекрасными формами. Она понравится Ники, в этом можно не сомневаться, он еще спасибо скажет родителям за такой выбор.

Внезапно Минни ощутила приступ неодолимой ревности. Стоило только представить, что произойдет между ее сыном и этой крошечной балериной… «Почему я не подумала раньше о том, что буду так ревновать? Отдать его жене – это одно, супруги занимаются этим только для деторождения, но ведь они с Ники будут предаваться греху для удовольствия! Это ужасно, ужасно…»

Мария Федоровна никак не могла понять, что именно ее так ужасает. Уж не то ли, что она сама никогда не предавалась греху ради удовольствия, а только ради исполнения супружеского долга? Так или иначе, она вдруг с болью ощутила, что ненавидит, ненавидит эту хорошенькую польку… да и любую возненавидела бы, кто бы ни оказался на ее месте!

Разумеется, ничто в выражении ее лица, голоса и даже глаз не изменилось. Еще бы! Трон – это очень хорошая парта для маленьких учениц, желающих научиться владеть собой, да и корона так давит на голову, что помогает легко подавлять дурные мысли. Мария Федоровна по-прежнему являла собой воплощение радушия и монаршей милости. Можно было не сомневаться: маленькая глупенькая балерина даже и не заметила никакой перемены в поведении государыни.

И верно, Маля ничего не заметила, ничего не поняла. Она была слишком ошеломлена вниманием императора и императрицы. Но затем ее ожидали еще более изумительные сюрпризы!

Когда всех выпускников по очереди представили императору и императрице, все перешли в столовую воспитанниц, где был сервирован праздничный ужин для хозяев и гостей. Приборы стояли на трех столах – двух длинных и одном поперечном.

Войдя в столовую, император громко спросил Малю, стоявшую поодаль:

–  А где ваше место за столом?

–  Ваше величество, у меня нет своего места за столом, я приходящая ученица, – растерянно ответила девушка.

–  И что же? – удивился Александр. – Вы не едите целыми днями, пока идут занятия?

Маля не удержалась и прыснула:

–  Ах нет, ваше величество, конечно, я в обычные дни ем вместе со всеми, но за этим торжественным столом нам, приходящим, дозволено будет усесться лишь потом, когда сядут все прочие, если останутся свободные места.

–  Ваше величество, позвольте… – начал вдруг великий князь Сергей Михайлович, выступая вперед.

–  Хм! – громко сказал государь. – Как бы не так! Покажи-ка мое место, Всеволожский!

Директор провел его во главу одного из длинных столов. Слева от царя должна была сидеть все та же Рыхлякова, по другую сторону – Скорсюк, еще одна основная протеже Всеволожского. Однако император отодвинул Рыхлякову и обратился к Мале:

–  А вы садитесь рядом со мной.

Потом, найдя глазами сына, скромно стоявшего чуть поодаль, Александр приказал:

–  Поди сюда, Ники, сядь около этой девушки, да будь ей любезным кавалером. И вы окажите любезность моему сыну. Да смотрите только не флиртуйте слишком!

И с этими словами император отвернулся, занятый разговором с кем-то другим.

Великий князь Сергей Михайлович с досадой отошел в сторону. Гордость его бунтовала, ревность мучила. Захотелось немедленно уйти, но это никак невозможно было сделать, и ему ничего не оставалось, как смотреть на совершенно явную и откровенную попытку государя свести сына с девушкой, за обладание которой князь Сергей отдал бы душу дьяволу.

И поделать было ничего нельзя! Только молчать, смотреть, терпеть… А он-то настроил себе планов! А он-то размечтался! Ну что же, tant pis!

Надобно заметить, это была любимая поговорка Сергея Михайловича, он перенял ее от своего воспитателя, полковника Гельмерсена, бывшего адъютанта отца. Когда Гельмерсену что-нибудь не нравилось, он пожимал плечами и говорил «тем хуже» – с видом человека, которому все, в сущности говоря, было безразлично. Воспитатель и воспитанник продолжительное время поддерживали эту позу, и такая манера дала Сергею Михайловичу в свете прозвище «Monsieur Tant Pis».

Тем временем Маля сидела ни жива ни мертва от смущения. Обычная кокетливая смелость покинула ее. Боже мой! Ее попросили быть любезной с наследником престола? Да мыслимо ли это?! Язык присох к гортани, в голове ни одной мысли, кроме каких-то испуганных обрывков!

Она была бы ужасно удивлена, если бы узнала, что ее сосед точно так же смущен и испытывает ту же робость и неловкость.

Ники думал, что девушка вблизи оказалась еще лучше, чем издали. В своем голубом, расшитом ландышами платье, с напудренными волосами – сценические костюмы выпускникам не велено было снимать – она выглядела необычайно хорошенькой. У нее были чудесные глаза – черные, яркие, живые.

Ники никогда не видел таких глаз. В них была тайна. Они говорили о том, что девушка смущена и испугана, но что-то еще крылось там, в темной глубине… «Если бы мы были сейчас одни, я бы смог рассмотреть, что там таится, – подумал Ники. – Я бы взял ее за плечи, обнял, прижал к себе, наклонился и…»

И вдруг подумал, что, наверное, не стал бы всматриваться в ее глаза, если бы обнял эту девушку и ее нежная грудь прижалась бы к его груди. Ему было бы не до ее глаз! Ее яркие губы привлекли бы его куда больше!

От одной только мысли об этом, от желания поцелуя наследника охватило такое возбуждение, что стало неловко сидеть. Нужно было немедленно отвлечься, заговорить о чем-то…

Ощущая, что у него испарина выступила на висках, Ники испуганно повел глазами по сторонам.

Перед каждым прибором стояла простая белая кружка. Ники посмотрел на свою кружку и, повернувшись к своей взволнованной и волнующей соседке, ляпнул первое, что в голову пришло:

–  Вы, наверное, из таких кружек дома не пьете?

Глаза их встретились, и Маля вдруг поняла, что царевич смущен не меньше, чем она сама. И самое главное – в его глазах она заметила обычное мужское выражение робкой жадности.

Увиденное ее мигом приободрило, вернуло уверенности в себе.

«Ну и что, что он наследник престола, ну и что, что он цесаревич, а я простая танцовщица? Главное, что он мужчина, а я – женщина!»

–  Ах нет, – заметила Маля с тем очаровательным смешком, который, как ей было отлично известно, не оставлял равнодушным еще ни одного мужчину. – У нас очень попросту. Особенно когда выезжаем в Красницы – это наше небольшое имение. Там все по-деревенски! Совсем другая жизнь. У нас там даже есть глиняные горшки, в которых отец варит уху по-польски.

–  Ваш отец сам варит? – удивился Ники. – Как странно! Танцор…

–  Вы не представляете, ваше высочество, какой он хлебосол! – улыбнулась Маля. – Для него самое большое удовольствие – принимать гостей и угощать. В этом он великий мастер. В особенности он отличается своим кулинарным искусством на Пасху и на Рождество. К Пасхе отец сам готовит куличи. Он надевает белый передник и сам месит тесто, непременно в новом деревянном корыте. Куличей по традиции у нас пекут двенадцать – по числу апостолов. А еще на пасхальный стол ставят сделанного из масла агнца с хоругвью. Его тоже лепит отец.

–  Но ведь у вас, наверное, есть кухарка? – нерешительно осведомился Ники.

Маля хихикнула:

–  Конечно, есть, но она возится на кухне каждый день, а отец – по праздникам. Это для удовольствия, вы понимаете? Он вообще любит заниматься разными ручными работами. Как-то раз он построил аквариум – очень сложный, с подводными украшениями из камней. Но настоящее чудо техники – сделанная моим отцом модель Большого петербургского театра со всеми мельчайшими подробностями: декорации поднимаются и опускаются, как в настоящем театре, устроено настоящее театральное освещение маленькими масляными лампами, и можно, крутя рукоятку, приводить в действие полную смену декораций, как во взаправдашнем театре! Отец сам написал для одного балета все декорации.

–  Чудеса! – восхищенно воскликнул Ники. – Хотел бы все это увидеть!

–  О! – воскликнула было Маля и осеклась.

Она хотела сказать: «О, я приглашаю вас в гости!» Но разве можно вот так запросто пригласить в гости наследника престола? Это вопиющая бесцеремонность!

Но ей стало стыдно, что он заметил эту явную заминку.

Ники смотрел на нее неотрывно. Он понял и эту неловкую оговорку, и ее смущение – и это тронуло его необычайно. Румянец, окрасивший щеки девушки, вновь взволновал его до испарины. Захотелось сказать ей что-то необычайное. Сказать, дать понять, как она ему нравится…

Но это было немыслимо.

«Какой я трус», – печально подумал наследник. Ах, как бы вернуть то ощущение доверия, которое только что возникло между ними?

–  Вы… верно, вы с самого детства много бывали в театре? – спросил он с запинкой. – Рано ли вы начали выступать на сцене?

Маля, которая только что ерзать не начала от смущения, не зная, куда себя девать, очень обрадовалась этому вопросу.

–  О, ведь у нас театральная семья! – начала она. – Сколько себя помню, я очень любила танцевать, и отец, чтобы доставить мне удовольствие, возил меня в Большой театр, где давали оперу и балет. Я это просто обожала! И знаете, что однажды приключилось? Отец повез меня в Большой театр на дневное представление балета «Конек-Горбунок» и посадил в одной из закулисных лож третьего яруса, которые предоставлялись артистам. Отец исполнял роль Хана, по-моему, одну из лучших в его репертуаре. Посадив меня на стул, он поспешил в свою уборную, чтобы загримироваться и переодеться. Я осталась одна в ложе. Прелесть этих лож заключалась в том, что они находились на сцене и из них можно было видеть не только весь спектакль, но и перемену декораций во время антрактов, – и это было так занимательно! Никогда не забуду, с каким восхищением я смотрела спектакль, с каким вниманием следила за танцами, за игрою отца, как любовалась декорациями и световыми эффектами: то день на сцене, то ночь и луна, то ветер и гроза с громом и молнией – все это представлялось мне сказочно прекрасным, таинственным и необыкновенно увлекательным. Когда спектакль кончился, я стала терпеливо ожидать отца, зная, что ему нужно время, чтобы переодеться и прийти за мною. Но, видя, что никто за мною не приходит, я тихонько слезла с кресла и спряталась за ним, чтобы меня не заметили, надеясь, что мне удастся остаться в ложе до вечернего спектакля, который должен был начаться через несколько часов. Пока же я могла из своей засады наблюдать, как к вечернему представлению ставились новые декорации, и это было для меня очень занимательно.

Тем временем мой отец, разгримировавшись и переодевшись, спокойно отправился домой, довольный спектаклем и совершенно забыв все остальное, в том числе и меня. Увидев его одного, моя матушка воскликнула в ужасе: «Где же Маля? Где ты ее оставил?» – «Боже! – вскрикнул отец. – Я позабыл ее в театре». И бросился обратно за мной. Я между тем отлично устроилась в ложе за креслом, наблюдая за тем, что происходило на сцене. Заслышав шаги отца, я быстро залезла под кресло, надеясь, что он меня не найдет и что я все-таки смогу увидеть вечерний спектакль. Но, увы, это мне не удалось – и отец, к полному удовольствию матери, привел меня домой.

Маля заканчивала рассказ, уже не сдерживая смех, и Ники расхохотался вместе с ней.

Они никого не замечали, кроме друг друга. Они не видели, как члены императорской семьи менялись за столом местами, чтобы оказать внимание всем воспитанникам, они не заметили, как на стул, где прежде сидел император, опустился великий князь Сергей Михайлович и с тоскующим выражением в своих красивых серых глазах попытался заговорить с Малей… Они не видели и не слышали ничего!

«Все ясно, – печально подумал Сергей Михайлович. – Ну что же, tant pis!» И тяжело вздохнул.

Если бы он мог заглянуть в будущее, он мог бы узнать, что ему не раз еще придется печально вздыхать из-за этой женщины. Встреча с ней станет для него роковой. Вся его жизнь будет брошена ей под ноги – под эти крошечные ножки, которые умели так ловко и легко стоять на пуантах, вся его жизнь будет посвящена ей. И смерть – тоже; когда из заброшенной шахты в Алпатьевске поднимут мертвое, изувеченное тело бывшего великого князя Сергея Михайловича, сброшенного туда большевиками, в его окоченевшей руке будет стиснут крошечный золотой медальон с прядкой темных волос и надписью «Маля».

Но вот императорской семье настало время уезжать. Ники и Маля поднялись, все еще не отрывая друг от друга взгляда. Но надо было прощаться, надо было разорвать эти незримые узы, которые опутали их…

Императрица и ее муж торопливо переглянулись, государь довольно кивнул, а Минни украдкой вздохнула.

На другой день она выждала момент, когда сын уехал кататься, и прошла в его комнаты. Ники был слишком прост, чтобы придумать для своего дневника другое хранилище, кроме нижнего ящика письменного стола.

Мария Федоровна торопливо пролистала его и нашла последнюю запись.

«Поехали на спектакль в театральное училище. Была небольшая пьеса и балет. Очень хорошо. Ужинали с воспитанниками».

Минни разочарованно пожала плечами. Это могло значить бесконечно много. Это могло вообще ничего не значить! Ну, во всяком случае, девушка не произвела на сына ошеломляющего впечатления!

И с этой мыслью она вернулась к себе, вполне спокойная.

Однако Мария Федоровна не была бы так спокойна, если бы узнала, что сын отправился кататься не куда-нибудь, а на Театральную улицу, вся левая сторона которой была занята великолепным зданием Императорского Театрального училища с лепными барельефами на стенах.

* * *

–  Ну и что мне теперь делать? – спросил Ники растерянно, обводя глазами сидевших напротив молодых людей.

Один из них был тот самый гусар Евгений Волков, товарищ по полку, имевший роман с балериной Татьяной Николаевой. Второй – друг детства, самый любимый из всех родственников, тем паче из Михайловичей: великий князь Сергей.

Сергей Михайлович чувствовал себя ужасно. Ведь Ники собрал своих ближайших друзей, чтобы спросить, как ему быть с хорошенькой Кшесинской. Ничего наследник так не желал, как сделать ее своей любовницей, но не мог одолеть робости.

Сергей с трудом сдерживался, чтобы не выказать своего презрения племяннику. Уж он-то знал бы, что делать, окажись наедине с этой очаровательной девушкой! А Ники способен только рефлексировать, если употребить модное словечко.

При этом Сергей не сомневался: если он признается Ники, что влюблен в Кшесинскую, тот отступит, как бы она ему ни нравилась. Сделает дядюшке – другу детства – такой чудесный подарок. Великодушия у Ники не отнимешь!

Но и у Сергея не отнимешь преданности вассала сюзерену. Кроме того, насколько он понял, инициатива знакомства с Кшесинской исходила от императора и его жены, а отец никогда не простит Сергею, если тот хоть в чем-то вызовет недовольство государя. Довольно, что красавчик Сандро, великий князь Александр Михайлович, начал увиваться вокруг Ксении, сестры Ники. Это страшно не нравится Марии Федоровне, и Сандро, прославленный гуляка, ей тоже не нравится. Но дело даже не в этом, понимал Сергей, не в опасении прогневить государя и его супругу. Главное – девушка! Ей уже нравится Ники. Сергей видел, как она смотрела на него. Он уже ослеплена своим будущим, она уже летит на него, как бабочка на огонь, лелея самые радужные мечты. И даже если Сергей, предположим, вдруг предложит ей сейчас руку, сердце и великокняжеский титул (а он, конечно, вовсе не собирался этого делать!), она все равно предпочтет участь фаворитки цесаревича, потому что… потому что глупа, как все женщины. И питает несбыточные надежды.

Ну что же, tant pis!

–  Расскажи, виделся ли ты с ней, – покровительственно проговорил тем временем Евгений Волков, необычайно довольный выпавшей ему на долю ролью ментора. Точно так же он был весьма счастлив продемонстрировать свою близость с наследником, коего ему дозволено было называть по имени и на «ты». Разумеется, лишь в приватном кругу или на очень дружеской пирушке: в полку он скорее откусил бы себе язык, чем ляпнул что-то подобное.

–  Я видел ее несколько раз, – уточнил Ники. – Я проехал мимо, когда она шла с сестрой по Большой Морской и как раз проходила под арку на Дворцовой площади. Она оглянулась, мы посмотрели друг на друга… Потом мы стояли с Ксенией на горке в нашем саду возле Аничкова дворца и смотрели на прохожих – и вдруг я увидел, что она идет по Невскому проспекту. Это была очень приятная и неожиданная встреча. Ну и еще такие же мимолетные встречи. Вот и все.

–  То есть ты ничего не делал, чтобы встретиться с ней? – с видимым безразличием проговорил Сергей.

Ники пожал плечами.

«Дурак», – подумал Сергей, но вслух ничего не сказал, а только тоже пожал плечами.

–  Ну где же мне было найти возможность? – пробормотал Ники, словно оправдываясь. – Если я вдруг приду в театр и захочу с ней увидеться, я ее скомпрометирую!

–  Ники, ты ошибаешься, – хихикнул Волков. – Татьяна говорила мне: весь театральный мир совершенно уверен, что Кшесинская – твоя любовница. Она сейчас уже получила роль в дебютном спектакле Папкова, да с кем – с самим Николаем Легатом, опытным артистом, о ней наперебой пишут газеты. Как ты думаешь, почему? Да вот сам взгляни, я нарочно прихватил вырезку!

Волков выхватил из кармана газетный клочок и прочел вслух: «Гвоздем бенефиса г. Папкова были дебюты трех юных дочерей многочисленного семейства Терпсихоры – г-жи Кшесинской, Скорсюк и Рыхляковой. Г-жа Кшесинская в па-де-де из «Тщетной предосторожности» произвела самое приятное впечатление. Грациозная, хорошенькая, с веселою детскою улыбкою, она обнаружила серьезные хореографические способности в довольно обработанной форме: у г-жи Кшесинской твердый носок, на котором она со смелостью, достойной опытной балерины, делала модные двойные круги. Наконец, поразили меня в молодой дебютантке безупречная верность движения и красота стиля. Очень удачным партнером г-жи Кшесинской 2-й оказался г. Легат. Па-де-де имело огромный успех, несмотря на то, что недавно еще его исполнили г-жа Цукки и г. Гердт».

–  Недурно для дебютантки получить такую рецензию! – воскликнул Волков. – Я знаю, Ники, ты сейчас скажешь, что Кшесинская в самом деле талантлива и чудесно танцует, но так же хороши и Рыхлякова со Скорсюк, а о них рецензент только упоминает, в то время как о Малечке пишет, не в силах унять слов. Не только в качестве ее танца штука! Штука прежде всего в тебе! Клянусь, если люди узнают, что ты ее даже и пальцем еще не тронул, это скомпрометирует ее сильнее, чем самое отъявленное и громкое распутство!

Щеки наследника заалели. С некоторых пор слово «распутство» было самым действенным ключом, который открывал его эмоции. Он жаждал распутства! Жаждал всей душой, всем существом своим! И единственное, что сейчас отталкивало его от Мали – а она готова принадлежать ему, он это чувствовал, знал! – была ее невинность.

Они оба ничего не умеют. Что они станут делать друг с другом? Вот если бы чему-то он уже успел научиться с другой… а он только и умеет, что целовать и трогать женские грудки. Но, может быть, с этого стоит начать, а дальше само собой как-то пойдет? Но где им встретиться-то наедине?!

–  В самом деле, если Ники придет в театр и посетит Кшесинскую, это будет выглядеть нелепо, – послышался холодный голос Сергея, и Ники понял, что невольно задал последний вопрос вслух.

–  Театр театру рознь, – с лукавым и вместе с тем почтительным (ведь он спорил с великим князем!) выражением возразил Евгений Волков. – В Большой не слишком-то находишься, ваша правда, там чрезмерно шумно и многолюдно. А вот в Красносельский…

–  В Красносельский! – радостно воскликнул Ники. – Ты прав, голубчик Волков! А я-то горевал, что впереди сборы и я ее не увижу! Наоборот, радоваться надо!

* * *

В Красном Селе, расположенном в двадцати четырех верстах от Санкт-Петербурга по Балтийской железной дороге, издавна проводились летние лагерные сборы для практической стрельбы и маневров. В шестидесятые годы там был построен деревянный театр для развлечения офицеров. В течение июля и первой половины августа давали спектакли два раза в неделю. Ставилась какая-нибудь веселая пьеса и балетный дивертисмент.

После окончания театрального училища Матильда Кшесинская была зачислена в балетную труппу Императорских театров и должна была принимать участие в красносельских спектаклях.

Маля ждала этого с нетерпением. Несколько мимолетных встреч с Ники на улице были приятны и милы, но не более. Шестого мая, в день его рождения, она убрала всю свою комнату маленькими флажками. Это было по-ребячески, но в этот день весь город был убран флагами – а так она чувствовала себя ближе к Ники. Однако к вечеру ее воодушевление прошло. Тот день, когда они сидели рядом и смотрели друг на друга пламенными глазами, безвозвратно уходил в прошлое. А она-то возомнила… а другие-то думали… И уже пошли сплетни, хотя между ней и Ники еще ничего не случилось. Как будто она не окончила училище с первой наградой и не получила в подарок полное собрание сочинений Лермонтова! Как будто она была самая дурная ученица, которой протежирует сам наследник! Но он не протежировал ей, он и не думал о ней…

В иные дни Маля была безутешна, и только мечты о красносельских выступлениях воодушевляли ее. Таня Николаева, подруга Евгения Волкова, обмолвилась как-то, что, по старому обычаю, государь и великие князья приходят на сцену во время антракта перед балетным дивертисментом и разговаривают с артистами. При этом она очень загадочно подмигнула Мале, но у той достало гордости не броситься с расспросами, что это значит. Она просто ждала… и дождалась!

Ники появился в театре, и только в первый день. Мало того, на всех представлениях он приходил на сцену и разговаривал с Малей. Кругом толпился народ, наследник престола никогда не оставался в одиночестве, да и в общей уборной на втором этаже непременно кто-то был (в первом сезоне Мале не назначили ни одного сольного выступления, а значит, отдельной уборной ей еще не полагалось), и разговор, конечно, мог носить только общий характер. Но девушке все равно казалось, что Ники интересно все, что она рассказывает. Между ними словно шел и еще один разговор – беззвучный, никому, кроме них, не понятный и не слышимый. Например, Ники спросил, какова была самая первая роль Мали.

–  Это было еще до поступления в училище, – улыбнулась она. – В балете «Конек-Горбунок» я появлялась в картине подводного царства, и роль моя заключалась в том, что я должна была вынуть кольцо из пасти кита. Кольцо я получала до начала спектакля, сама клала его заранее в пасть кита, а потом уже вынимала его во время действия. Хотя это было в конце балета, я все-таки приходила за час до начала представления, боясь опоздать и не получить кольцо и парик.

–  Это очень интересно! – воскликнул Ники. – Я люблю вас слушать. Расскажите что-нибудь еще, вы так чудесно рассказываете.

Совсем другие слова беззвучно слетали с его уст, совсем другое говорили его чудесные глаза. Совсем другое отвечала ему Маля, и этот волнующий диалог не переставал повторяться изо дня в день:

«Я здесь ради тебя, ты знаешь ли это? – Знаю, знаю! – Я счастлив видеть тебя. – И я счастлива тебя видеть. – Я тоскую по тебе. – Я тоже. – Ах, как я мечтал бы оказаться рядом с тобой, но чтобы никого больше вокруг нас не было! – И я тоже хочу этого всем сердцем!»

Маля с упоением вела игру взглядов, но при этом даже самой себе не признавалась в том, что немного разочарована. Отчего он так робок? Конечно, кругом много народу, он может удовольствоваться только тем, чтобы при встрече и прощании, поцеловав ей руку, слегка пожать пальчики при этом. Но ведь, если он хочет остаться с ней наедине, можно что-нибудь придумать!

Как-то раз Евгений Волков, понаблюдав эти переглядки, шепотом выругался, а потом, перехватив за кулисами Таню Николаеву, сказал ей:

–  Ты не можешь выполнить мою просьбу?

–  Какую? – с готовностью спросила его подруга.

–  Скажи Всеволожскому, что он старый дурак!

–  О боже! – Таня споткнулась. – Ты с ума сошел! Он меня мгновенно выгонит!

–  Хорошо, – мрачно проговорил Волков. – Я ему сам скажу.

Через три минуты он уже отыскал директора Императорских театров и с приятной улыбкой отвел его в сторонку.

Через час танцовщице Кшесинской объявили, что в завтрашнем спектакле ей придется исполнять сольный танец – все то же очаровательное па-де-де из «Тщетной предосторожности», – а потому на завтра ей будет выделена отдельная уборная в первом этаже с окнами, выходящими в сад.

На следующий день задолго до начала спектакля Маля уже сидела в своей уборной, чтобы заранее причесаться и одеться, и вскоре увидела, как к ней по дорожке идут великие князья Сергей и Александр Михайловичи, гусар Волков, брат цесаревича Георгий Александрович, а главное – сам Ники.

Какое-то время длился общий разговор, пили чай, а потом Волков напомнил великим князьям, что они должны отправиться встретить императора. Молодые люди поднялись. Мале показалось, что красивое лицо Сергея Михайловича необычайно мрачно, но до Сергея и до его лица ей не было никакого дела. Для нее существовал только Ники.

Господа ушли.

–  В это окно дует, – вдруг сказал Ники. – Я его закрою.

Мале не дуло, но она кивнула. Сердце заколотилось с неистовой силой, особенно когда она увидела, что Ники не только закрыл окно, но и задернул штору.

–  Запирается ли эта дверь? – спросил он, не глядя на Малю.

Она повернула ключ и стала перед дверью, опустив глаза.

–  Сядь здесь, – серьезно сказал Ники, опускаясь на маленький диванчик.

Маля села, вся дрожа.

Театр, где готовилось представление, был полон звуков и шумов. За дверью кто-то пробегал, кто-то кричал, что-то с грохотом тащили…

«Лучше бы мы пошли в лес, – подумала Маля. – Как тогда с Макферсоном. Ах, почему я не догадалась пригласить его по грибы! И если бы он начал раздевать меня, я бы… я бы не воспротивилась! В лесу было так тихо, а здесь постоянно кто-то шумит!»

Впрочем, судя по сосредоточенному лицу Ники, не похоже было, что ему мешает шум.

Он держал Малю за руку и смотрел на ее грудь. От волнения нежные полушария резко опускались и поднимались в вырезе корсажа, а на шее билась тоненькая жилка. Внезапно Ники потянулся к девушке и припал губами к ее шее.

Маля ахнула и замерла. Он присосался губами к нежной коже до сладкой боли, которая заставила ее задрожать.

«У меня будет синяк! – подумала она испуганно и тут же мысленно махнула рукой: – А, все равно! Замажу гримом!»

Губы Ники скользнули вверх, к подбородку, и наконец добрались до ее пересохших от волнения губ.

–  Ты хочешь пить? – пробормотал он как во сне.

Маля как во сне покачала головой.

–  Ты хочешь целоваться? – Голос у него был суров и наивен сразу.

–  Да! – выдохнула Маля в его губы, и те приоткрылись, скользя по ее губам. Ники взялся обеими руками за ее щеки и принялся целовать неторопливо и легко, как бы знакомясь.

Маля сидела, упершись руками в диван, вся воплотившись сейчас в свои губы. Ей хотелось обнять Ники, но она никак не решалась. И только осмелилась вскинуть руки, как он покачал головой и прошептал, не прерывая поцелуя:

–  Нет. Сиди так.

Маля замерла, потому что ощутила его руки на своей груди.

Ее платье было скроено так, что все застежки и ленты находились на груди. Она чувствовала пальцы Ники, которые все это развязывали и расстегивали, а потом ощутила их на своей обнажившейся груди. Он гладил ее соски, и Маля застонала, испуганная ощущениями, которые вдруг начали пробуждаться в теле. Ее снова начала бить дрожь, а когда рука Ники начала приподнимать юбки, она вскрикнула.

–  Я хочу посмотреть на твои ноги, – шепнул он. – Хочу их потрогать, понимаешь? Хочу потрогать у тебя между ногами. Хочу узнать, что там. Можно?

Маля слабо кивнула, и осмелевшие руки Ники резко вздернули ее юбки.

–  Черт! – тут же прошептал он разочарованно. – Да ведь ты уже в трико!

Ох, Маля совершенно забыла, что она уже вполне одета для спектакля! То есть была вполне одета, а сейчас лишь наполовину.

–  Я сниму трико, – прошептала она. – Если ты хочешь, я сниму!

–  Нет, – резко выдохнул он. – Это долго. Кто-нибудь притащится. Иди сюда!

Он резко вздернул ее с диванчика и, подхватив, посадил на край стола. Сильным движением раздвинул ноги, смял пышные юбки и встал вплотную. Прижался к ней и принялся тереться о ее бедра своими. Маля ощущала, как что-то твердое вжималось в ее прикрытое трико лоно, и от этих движений оно наполнялось влагой нетерпения. Желание охватило ее – совершенно неизведанное, томительное, неодолимое чувство…

А бедра Ники становились все более твердыми. Казалось, в нее тычется палка.

«Бросить палку… – пронеслось невнятное воспоминание. – Так вот что это такое!»

Блаженство подступило вдруг, скрутило тело сладостной судорогой – и медленно отпустило.

Маля открыла глаза и увидела бледное, покрытое испариной лицо Ники. Он покачал головой, улыбнулся.

–  Это не совсем то, но очень хорошо, очень сладко, – прошептал Ники. – А тебе?

Она слабо кивнула, все еще ловя эхо наслаждения, которое блуждало между ее раздвинутыми ногами.

–  О боже! – вдруг воскликнул Ники негромко. – Сюда идет отец! Я слышу его голос за окном! Он не должен меня видеть!

Он чуть раздвинул шторы и подождал секунду, а потом отодвинул их и распахнул окно. Мгновение – и перескочил через подоконник на улицу.

Обернулся с выражением напроказившего мальчишки:

–  Я хочу твою фотографическую карточку. У тебя есть? Передай мне с Волковым! Увидимся, когда вернусь! Слышишь? Я вернусь!

Маля растерянно кивнула. Почему он вдруг заговорил о карточке? А у нее совершенно нет ничего приличного! Она так ужасно выглядела на своей последней карточке! Ну ничего, она снимется быстро, быстро…

Вдруг воспоминание о только что испытанном блаженстве ударило, как солнце – в глаза. Ощущение счастья было почти невыносимым!

Стук в дверь заставил ее испуганно подскочить.

–  Мадемуазель Кшесинская, здесь государь, он ищет наследника, – послышался встревоженный голос Волкова.

Маля торопливо повернула ключ:

–  Его здесь нет.

–  Его здесь уже нет, – хмыкнул Волков, цепким взглядом окинув ее туалет. – И где он? В окошко выпрыгнул?

Маля кивнула, еле удерживаясь от поистине гомерического смеха.

А Волков не собирался сдерживаться: он расхохотался во весь голос и тоже выскочил в окно, совершенно как Ники.

Побежал было по дорожке, но обернулся:

–  Эй, приведите себя в порядок, вы совершенно растерзаны! И вот здесь, вот здесь прикройтесь! – Он ткнул пальцем в шею и исчез за поворотом дорожки.

Маля кинулась к зеркалу, с восторгом и ужасом отыскивая на шее след пламенного поцелуя. Она едва успела застегнуться и завязать ленточки на корсаже, как дверь снова распахнулась.

На пороге стоял государь.

Маля нырнула в реверансе, с ужасом думая о том, что шею так и не прикрыла и алый след виден всякому глазу.

Нет, лучше не подниматься!

Она так и оставалась полусклоненной, чувствуя спиной тяжелый взгляд императора.

–  Моего сына здесь нет? – спросил он, и Маля, не разгибаясь, покачала головой.

–  Что ж вы тут делали? – спросил он вдруг насмешливо. – Небось вовсю кокетничали?

И хлопнул дверью, уходя, но Маля осмелилась разогнуться, только когда его тяжелые шаги совсем стихли.

Кокетничали! Ах, если бы он только знал!

В те дни всякий желающий мог бы прочесть в дневнике Ники:

«10 июля, вторник: был в театре, ходил на сцену.

17 июля, вторник: Кшесинская 2-я мне положительно очень нравится.

30 июля, понедельник: Разговаривал с маленькой Кшесинской через окно.

31 июля, вторник: После закуски в последний раз заехал в милый Красносельский театр. Простился с Кшесинской.

1 августа, среда: В 12 часов было освящение штандартов. Стояние у театра дразнило воспоминания».

Вот что он писал тогда, в те чудные летние дни, накануне отъезда в кругосветное путешествие.

Убирая тетрадь в ящик стола, он вдруг вытащил прошлые свои дневники, те, которые вел двумя годами раньше, и от нечего делать перелистал.

«18 января 1889 года, Санкт-Петербург.

На катке еле-еле выгребали против ветра. После чаю поехали с Папа на Варшавскую станцию в мундирах. Встретили дядю Louis, Эрни и Аликс . Она очень выросла и похорошела…

19 января.

Не знаю, чем объяснить, но на меня нашло какое-то странное настроение, не то грустно, не то весело!

22 января.

Обедали с фамилией и Гессенскими. Аликс сидела напротив меня…

30 января.

На катке очень возились с тетей Эллой и Аликс. После закуски поехали с Папа и Мама в «Микадо», где очень веселились и смеялись.

3 февраля.

Съезжали с гор с тетей Эллой и Аликс. После чаю она пришла к нам, показывали свои комнаты.

14 февраля.

Был в очень возбужденном состоянии духа, не знаю уж, по какой причине…»

Ники вздохнул, вспомнив свои мечты об Аликс, мечты, которым так и суждено, наверное, остаться несбыточными, и закрыл было тетрадку, но из нее выпал листок. Это было письмо от Елизаветы Федоровны, «тети Эллы», сестры Аликс:

«Дорогой Ники, я целый день все думала и думала о нашем разговоре, и твоя записочка, которую я только что получила, доставила мне такую радость, сердечно благодарю, – конечно, я рассказала Сергею, но никто больше ни слова не узнает. Знаешь, мне говорили, что если человек усердно молится в церкви, которая должна быть освящена, то Бог услышит его молитвы – так вот, я молилась в Иерусалиме и в доме Павла за вас обоих, чтобы вы оказались вместе и любили друг друга, – я написала сегодня Аликс, но мы вчера с тобой долго беседовали и о ней тоже говорили и что ты вспоминаешь с таким восторгом об ее приезде зимой и радости встречи с ней, и спросила, могу ли передать от нее тебе добрые пожелания. Я не осмелилась сказать более ясно, ты сделаешь это когда-нибудь – даст Бог, все пойдет хорошо. С верой и любовью можно многого добиться, и если они у тебя есть, все будет к лучшему.

Множество раз нежно целуем, Сергей и любящая тебя тетушка».

Ники снова вздохнул, вложил письмо между страниц дневника и затолкал тетрадку поглубже.

Нет, лучше о прошлом не вспоминать, до сих пор больно!

Надо думать о настоящем. Настоящее – это Маля. Хотя нет, Маля – это уже тоже прошлое. Потому что он завтра уезжает!

23 октября 1890 года Ники выехал из Гатчины со своим братом, великим князем Георгием Александровичем, в Афины. Среди прочих сопровождал его и Евгений Волков.

Вот что Ники имел в виду, говоря: «Я вернусь!» А Маля узнала о его отъезде, лишь когда он был уже далеко.

Она рыдала, думая, что забыта и брошена, однако она не знала, что Ники непрестанно думал о ней, и только чувство долга удерживало его от того, чтобы разругаться с отцом и не ехать в это дурацкое путешествие.

* * *

Так уж повелось, что все русские цесаревичи, начиная от Павла I и до Александра III, завершив курс наук, отправлялись в путешествие по России и Европе. Однако Николаю устроили грандиозное морское и сухопутное турне и по тем землям, где прежде не ступала нога ни одного наследника российского престола.

Как раз в это время было решено основать Великую Сибирскую железную дорогу, поэтому Ники предстояло лично присутствовать при начале ее строительства во Владивостоке и свезти первую тачку грунта для насыпи железнодорожного пути. Кроме этого, он был должен установить личные отношения с царствующими особами государств по маршруту путешествия.

Цесаревича сопровождали руководитель всего турне генерал-майор свиты князь Барятинский (бывший гувернер наследника), а также флигель-адьютант князь Оболенский из лейб-гвардии Конного полка, князь Кочубей, представлявший Кавалергардский Его Высочества полк, и небезызвестный Евгений Волков – от лейб-гвардии Гусарского Его Высочества полка. Для создания книги о путешествии был прикомандирован чиновник Министерства внутренних дел князь Эспер Эсперович Ухтомский.

Первым пунктом на пути числилась Вена, затем – Триест, где наследника ждали три русских корабля (фрегаты «Память Азова», «Владимир Мономах» и канонерская лодка «Запорожец»), а также брат, восемнадцатилетний мичман великий князь Георгий Александрович, который должен был следовать с Ники дальше. Кроме того, в Афинах к ним присоединился кузен, принц греческий Георгий, так что на борту оказалось два Джорджи, русский и греческий, что немало веселило всех, ибо происходила постоянная путаница.

Однако с Георгием Александровичем почти немедля случилась изрядная конфузия. В Египте он затеял роман с какой-то итальянкой из посольства и пригласил ее покататься на рейде на быстроходном катере. На беду, погода в тот вечер весьма испортилась, начался ветер, грянул дождь. Джорджи Русский страшно простудился и был вынужден прервать путешествие.

На корабле остался только Джорджи Греческий, большой оригинал, обладатель самых экстравагантных пристрастий. Первым делом он заявил Ники, что намерен сделать себе настоящую японскую татуировку и переспать с настоящей японской гейшей. Ники тоже загорелся, только он еще не знал, отважится ли и на то, и на другое. Впрочем, до прибытия в Японию оставалось много времени: предстояло посетить множество городов Индии и Китая, Цейлон, Сингапур и остров Ява.

И вот, наконец, 15 апреля 1891 года шесть судов русского флота подошли к Нагасаки.

Сначала корабли долго двигались по тенистому коридору между рядами высоких гор, покрытых лесом необычайно яркого, изумрудного цвета. Бриз сменился безветрием, напоенным ароматом зелени и цветов. Неумолчно неправдоподобно громко трещали цикады. А вокруг корабля сновали сотни крохотных лодочек-джонок под белыми парусами. Такие джонки путешественники уже видели в Китае, видели и маленьких желтолицых людей с длинными, как у женщин, жесткими черными волосами, заплетенными в косы. Япония во многом напоминала Китай и все же сильно отличалась от него.

Наконец открылся порт с массой кораблей, среди которых на первый взгляд было непросто найти место для якорной стоянки. Однако лоцманский корабль отвел эскадру в относительно свободное место, охранявшееся несколькими военными судами. Было очень забавно наблюдать, как вокруг этих кораблей сновали джонки, не осмеливаясь приблизиться. Прочие же корабли они натурально брали на абордаж.

–  Торговцы, – усмехнулся Джорджи. – Что там только не продают, я думаю! Сувениров можно набрать на целый гарем. Впрочем, на кораблях ломят втридорога, – добавил он с озабоченным видом, – лучше покупать на уличных лотках, а то в кошельках живо ничего не останется.

Ники невольно прыснул. Захохотал и Джорджи. В самом деле, смешно: два наследника престола рассуждают об экономии карманных денег!

Считалось, что русский цесаревич будет находиться в Нагасаки инкогнито. Разумеется, для всех чиновников это инкогнито являлось секретом Полишинеля, однако для всех прочих Николай оставался всего лишь одним из многих европейцев. В Нагасаки жило немало русских: Инасамуру, или Инасу, пригород Нагасаки, вообще называли «русской деревней», в 1870-е годы там некоторое время проживали около шестисот моряков с потерпевшего крушение фрегата «Аскольд». Именно тогда здесь возникли русско-японские семьи, а также русское кладбище. Поэтому местное население доброжелательно относилось к русским, а местные торговцы радовались. Имелось даже питейное заведение под ностальгическим названием «Кабак Кронштадт».

Видеть русских на чужбине было, конечно, очень приятно, но экзотика влекла куда больше! Наконец Ники и Джорджи решили осуществить свои намерения относительно гейш и татуировок.

Но только наследники заикнулись о своих желаниях, здешние русские принялись отговаривать, уверяя, что в Японии татуировки делают только якудза, разбойники, ну, еще преступников ими клеймят.

Ники заколебался, но Джорджи был неумолим:

–  Надеюсь, Джордж и Альберт, наши английские родственники, тебе не кажутся разбойниками или преступниками? А между тем они сделали себе татуировки, когда были с визитом в Иокогаме!

Отставать от английских принцев Ники очень не хотелось. Тем более что, по слухам, Альберт, вернее, Эдуард-Альберт, собирался посвататься к Аликс. Конечно, Ники понимал, что Аликс для него, скорее всего, потеряна, но все же уступать англичанам он не желал даже в самой малой малости.

Результатом этого решения было появление на «Азове» трех господ в длинных кимоно, разукрашенных иероглифами. При виде их смешливый Джорджи не смог сдержать фырканья: волосы у визитеров были длинные, заплетенные в косы, но на затылках набекрень сидели модные английские шляпы-канотье. Все японцы носили не канотье, так котелки, что в сочетании с кимоно и узкоглазыми лицами смотрелось прекомично. Визитеры представились как три самых известных татуировщика в Нагасаки и в доказательство предъявили папки с эскизами, коробки с красками, карандаши и связанные в пучок тоненькие иглы с блестящими острыми кончиками.

Джорджи посмотрел на эти иглы с уважением:

–  Да, я слышал, что японские татуировщики по тонкости штриха не имеют себе равных. Теперь я в это верю. Ну что же, посмотрим картинки.

На столе разложили альбомы с рисунками, предназначенными для разных частей человеческого тела: какие-то символические знаки для рук и ног, веточки с розами для плеча и толстые кривляющиеся физиономии для середины спины. Оказались там даже флаги Америки и Франции!

–  Какая скука, – сказал Джорджи разочарованно. – Стоило приехать в Японию, чтобы нанести на себя флаги европейских союзников! Нет, нам нужно что-то экзотическое!

Визитеры переглянулись и согласно качнули своими канотье, а потом показали изображения драконов, змей, саламандр, летучих мышей и еще каких-то гадов, более напоминающих химер, чем реальные существа.

–  Ага! – радостно воскликнул Джорджи. – Это уже лучше.

После долгого выбора кузены решили запечатлеть на своих дланях по дракону с черным телом, желтыми рогами, красным брюхом и зелеными лапами.

Татуировщики вновь качнули канотье в знак согласия и предложили господам лечь, обнажив правые руки. Кузены устроились в каюте Ники: он – на своей койке, Джорджи – на диванчике под переборкой. Канотье татуировщики сняли и отложили, их улыбающиеся физиономии посерьезнели. Над каждым принцем работал свой мастер, третий был, так сказать, на подхвате.

Далее в течение полутора часов молодые люди принуждены были вытерпеть бесчисленные неуловимые уколы в кожу. Ники, превозмогая тошноту, отвернулся к стене. Джорджи не смог одолеть любопытства – смотрел, скосясь, на руку, изредка изумленно восклицая:

–  Ты представляешь, Ники, крови совсем не видно! Вот это мастерство!

Но порой капелька крови все же случайно появлялась, искажая цветовую гамму рисунка, и тогда художник, который был на подхвате, кидался осушать ее губами.

Ники было брезгливо задергался, однако Джорджи с видом знатока предупредил, что у японских врачей так принято.

Наконец работа была закончена. Полюбовавшись делом своих рук, татуировщики заявили, что это будет выглядеть восхитительно, получили плату и откланялись.

–  Первая часть наших планов исполнена, – радостно сказал Ники. – Теперь – к гейшам!

Вдруг дверь распахнулась. На пороге стоял доктор Рамбах – личный врач русского наследника престола на время путешествия.

–  Ваше высочество! – воскликнул он, с ужасом глядя на распухшую и покрасневшую руку цесаревича. – Ваше высочество! Как вы могли на это решиться, не сказав мне ни слова?! Я думаю, император будет очень недоволен.

–  Поди отсюда, Рамбах! – сердито сказал Ники, которому только что пришло в голову, что отец, пожалуй, придет в ярость при виде татуировки, а от матушки жди обморока. Удовольствие было испорчено как минимум наполовину. – Что ты со мной как с младенцем!

–  Вот именно, нянька при младенце, – презрительно протянул Джорджи. – Небось и к девкам с ним отправишься, доктор, оттаскивать от них станешь?

–  Господа, я слышал, вы упомянули о женщинах, – с видом мученика сказал Рамбах. – Ваши императорские высочества, помните, что во всех портовых городах женщины – первые разносчицы заразы. Не унижайте ваши семьи и ваших подданных известиями о том, что наследники русского и греческого престолов оказались рабами своих низменных желаний и принуждены были после этого пройти курс известного лечения!

Джорджи и Ники уныло переглянулись. В словах доктора был резон, да еще какой…

–  Ну вот, никакой экзотики! – разочарованно протянул будущий греческий король, а будущий русский император только вздохнул.

–  Примите один совет, господа, – сказал Рамбах, который мигом смягчился, видя, что его слова произвели впечатление. – Держитесь подальше от юдзё или таю. Так называются японские проститутки. Но вы можете пообщаться с гейшами – это умные дамы, которые поют, танцуют и разговаривают с гостями, не вовлекая их в низменные развлечения.

–  Да мы и собирались именно к гейшам, – буркнул Джорджи. – Об этом и говорили, когда ты пришел. А ты крик поднял.

Ники только кивнул, подтверждая его слова. Кузены совершенно не собирались сознаваться в том, что для них слово «гейша» было синонимом слов «японская проститутка». Оказывается, это разные вещи!

–  Ну и как их отличить? – спросил Джорджи. – Как отличить гейш от этих, как их там…

–  Юдзё или таю, – повторил Рамбах. – Для опытного взгляда, говорят, нет ничего сложного. Мне известно только несколько примет. Во-первых, это пояс. У проституток он всегда завязан впереди – чтобы проще было развязать. Воротник кимоно у таю всегда немного отогнут справа, чтобы была видна волнующая красная изнанка. В их одежде обязательно что-нибудь золотого цвета, в прическе очень много ёситё, раздвоенных плоских шпилек. Они носят очень высокие черные сандалии с тремя каблуками, из-за которых шажки получаются меленькими. Ну, и непременно чернят зубы.

–  Бр-р! – передернулся Ники. – Целоваться с чернозубой! Какой кошмар!

–  Вот и не делайте этого, ваше высочество! – проникновенно произнес доктор Рамбах и откланялся.

–  Однако какой же ты брезгливый, кузен, – усмехнулся Джорджи, когда дверь за доктором закрылась. – Чернозубые шлюхи ему, видите ли, не нравятся! А как же требуемый exotiques?! И трусишка ты, вида крови боишься! Небось в обморок готов был упасть, когда кололи!

–  Трусость тут совершенно ни при чем, – сказал Ники обиженно. – Просто мне противно видеть кровь, вот и все.

–  Любую? – лукаво спросил Джорджи.

–  В каком смысле? – недоумевающе уставился на него Ники.

–  Да в обыкновенном. Одно дело – кровь мужская, пролитая, так сказать, на поле брани. Или, к примеру, под руками татуировщика. И совсем другое – женская…

–  Как это, женская? – спросил Ники, чувствуя, что ужасно краснеет. – А что, у женщин кровь отличается от мужской?

–  Ну ладно, не женская, – покладисто согласился Джорджи. – Девичья. Девственная. Понимаешь, о чем я?

Ники ощутил, что к горлу его снова подкатила тошнота. Отвернулся и с пристальным вниманием принялся разглядывать татуировку. Кожу чуть пощипывало, но боли не было.

–  Или ты еще не спал с девушками? – удивился Джорджи.

–  А ты, что ли, спал? – недоверчиво огрызнулся Ники.

–  Конечно, – гордо кивнул его кузен. – И ты знаешь, не могу понять, почему мужчины так гоняются за этой дурацкой девственностью. Нет, ну само собой: жена, первая брачная ночь, кровь на простыне и все такое – но ведь очень многие просто помешаны на девственницах! А меня, честно скажу, чуть не стошнило, когда я увидел, что испачкан кровью. Довольно противно, поверь. Нецивилизованно. Один раз вгорячах это как-то сошло, особо присматриваться было некогда, да и темно было, а во второй раз меня чуть не вырвало. Так что с девственницами я больше не вожусь. И еще: терпеть не могу неопытных девочек, которых всему надо учить. Нет, конечно, жена должна быть невинна и неопытна, с этим никто не спорит, – оговорился Джорджи, – но любовница… Она должна знать что-то такое, что неизвестно мне, понимаешь?

Ники слушал, чуть ли не рот приоткрыв от внимания. Каждое слово Джорджи стало для него откровением!

«Дурак я дурак, почему я не подумал об этом раньше!» – билась в голове мысль.

Вдруг он вскочил.

–  Сегодня какой день?

–  Вторник, а что?

–  Завтра среда! Завтра чуть свет отправляется фельдъегерь с почтой! Хорошо, что я спохватился! Мне надо срочно написать письмо. Иди теперь, Джорджи! Я буду писать!

–  Да что это тебя разобрало? – изумился кузен. – Завтра и напишешь.

–  Нет, мне надо сейчас, мне надо сосредоточиться… – пробормотал Ники, глядя отсутствующими глазами. – Иди, Джорджи, миленький, ну иди…

Джорджи недоумевающе пожал плечами и вышел вон из каюты наследника.

* * *

–  Девочки, куда это вы собрались? – удивился Феликс Иванович, когда дверь в кабинет открылась и на пороге вдруг появились Юлия и Маля, уже в шляпах и длинных пальто почти до пят.

–  За нами прислали от Рысаковых, – сказала Юлия с улыбкой. – Мы совсем забыли предупредить, что у них маленький домашний праздник. Так, ничего особенного, в своем кругу. Шарады, легкий ужин, музицирование…

–  Ну, поезжайте, – благосклонно кивнул отец. – Доброго пути. Не забудьте проститься с маман.

–  Конечно, конечно, – закивали дочери, расцеловали отца и перешли в библиотеку, любимое место вечернего отдыха матери.

Последовало то же объяснение насчет Рысаковых, нежные поцелуи и просьба не задерживаться допоздна, а по возвращении непременно зайти проститься – и вот наконец сестры с небрежно-серьезным видом спустились по лестнице к подъезду.

Неподалеку стояла небольшая двухместная карета, к которой девушки поспешили со всех ног, переглядываясь на ходу, но все еще храня серьезность. И только когда возница соскочил с козел и распахнул перед ними дверцу, они дали волю смеху.

Возница помог сесть хохочущей Мале, а Юлию вдруг сжал в объятиях и принялся целовать.

Маля обернулась, увидела это – и возмущенно вскричала:

–  Какой конфуз! Барон, вы с ума сошли! А вдруг маман или папа вздумают посмотреть в окошко? Юлия Кшесинская целуется с извозчиком! Да мыслимо ли такое!

–  Уже поздно, – томно проговорила Юлия, кладя голову на плечо извозчика, вернее, своего любовника барона Зедделера. – Если они что-то могли увидеть, то уже увидели. А ты, Малечка, не подглядывай. Тебе просто завидно, что целуюсь, а я нет.

И тут же покаянно ахнула, увидав, как погрустнела сестра:

–  Прости, прости меня, я злая! Прости, Малечка!

–  Ничего, – со вздохом сказала Маля, – ты же не виновата, что он меня бросил, уехал, что я вынуждена тут прозябать в одиночестве…

–  Да ты прекрасно знаешь, что тебе стоит только слово сказать, – возразила Юлия, оторвавшись наконец от Зедделера и усаживаясь рядом с сестрой, – и самые авантажные кавалеры будут у твоих ног. И даже говорить ничего не надо – только посмотри поласковей.

–  Осмелюсь добавить, – повернулся к ним Зедделер, разбирая вожжи, – что великий князь Сергей Михайлович по одному мановению твоих ресниц сделается твоим верным рабом.

–  Да и мановения никакого не надо, – усмехнулась Юлия. – Он и так ее раб, причем уже давно. Верно, Малечка? Да только ей это ни к чему. Она ждет Ники…

–  И буду ждать! – упрямо сказала сестра. – Вот когда он вернется и я пойму, что совершенно ему не нужна, тогда смогу с чистой совестью посмотреть в другую сторону.

–  Моя верная маленькая Маля, – ласково сказала Юлия, – ты совершенно права. Но все же нужно иногда позволять себе небольшие радости жизни.

–  А я что сейчас делаю? – усмехнулась Маля. – Кстати, куда мы едем?

–  На урок итальянской техники к Чекетти, – серьезно сказал Зедделер, и сестры расхохотались.

Они прекрасно понимали, что их ждет кафе-шантан, или оперетка, или цыганский хор, или просто ресторанчик, или небольшой бал, где непременно окажутся в большом количестве приятнейшие кавалеры, а в их числе непременнейше – великий князь Сергей Михайлович, который появлялся в поле Малиного зрения ежедневно или на таких внезапных вечеринках, или приходил в театр, когда она танцевала, или просто останавливал карету около ее дома и сидел в ней, ожидая, когда девушка выйдет из дому.

Сергей Михайлович ничего не говорил о своей любви, но это было видно невооруженным глазом. Одна только Маля ничего не замечала – вернее, не хотела замечать. Она знала, что если даст себе волю, то непременно влюбится в Сергея. Невозможно было не ответить на эту откровенную, безрассудную страсть. Но всей душой она принадлежала другому. И хоть велика была ее досада на Ники, который уехал так внезапно, покинул ее в ту минуту, когда она жаждала ему принадлежать, Матильда все же не могла проститься с мечтой о нем и считала необходимым хранить ему верность. Она старалась даже не думать о том, чего в этом решении было больше: любви к Ники с его странными то серыми, то голубыми, то зеленоватыми глазами и нежной улыбкой или любви к наследнику престола, который удостоил ее своим вниманием, которое тешит ее тщеславие и сулит в будущем еще большие утехи.

Если он вернется к ней! Если вернется…

А если нет? Ну, если нет, она будет выглядеть ужасно глупо, сидя, как Спящая красавица, в башне своего одиночества и ожидая прекрасного принца. Поэтому Маля отнюдь не изображала из себя страдающую влюбленную, а принимала жизнь такой, какой она ей открывалась, со всеми радостями, печалями, интригами и открытиями.

Это был первый сезон Кшесинской-второй на Императорской сцене. Ей еще не давали главные партии, но все же поручали интересные роли, в которых она могла показать свои способности. Например, в балете «Спящая красавица» в первом акте она танцевала фею Кандид, во втором – маркизу, а в последнем исполняла танец Красной Шапочки с Волком. Кроме того, Маля, как все балетные молодые артистки, принимала участие в оперных спектаклях, когда постановка предполагала танцы. Только за один сезон 1890/91 года она участвовала в двадцати двух балетах и двадцати одной опере, что было благосклонно отмечено «Ежегодником Императорских театров».

И она, и старшая сестра продолжали жить у родителей после окончания школы, и те по-прежнему считали их еще маленькими девочками и несмышленышами. В свободные от выступлений вечера им разрешалось выходить только к близким знакомым, да и то с провожатыми.

Но сестры все же находили разные уловки, чтобы обмануть бдительность родных. Если хотелось пойти куда-нибудь повеселиться, куда их могли и не пустить, они выдумывали, будто их пригласили куда-нибудь, куда им наверное разрешили бы отправиться. А если надо было ехать в вечерних платьях, то девушки поверх надевали длинные пальто, шли прощаться к родителям в таком виде, а вернувшись домой, быстро снимали свой вечерний туалет и отправлялись пожелать родителям покойной ночи уже в ночных рубашках и пеньюарах. Маля называла это: на деле разыгрывать «тщетную предосторожность».

Все это было так занятно, так полно волнений и страхов, что выезды приобретали для девушек еще большую прелесть.

Разумеется, жизнь не могла состоять из одних развлечений, главным в ней все же была работа.

Маля была по-прежнему увлечена итальянской техникой с ее особой виртуозностью, пленявшей публику, и начала заниматься у маэстро Энрико Чекетти, продолжая при этом бывать в классах для артисток у Христиана Петровича Иогансона, которого всегда, еще со времен учебы в училище, очень любила и ценила.

Старик ревновал ученицу к итальянцу, и сдержать ревность ему удавалось не всегда. Однажды Маля опоздала, и учитель с внешним, плохо удававшимся ему спокойствием сказал:

–  Если вам не нравится мое преподавание, то я могу с вами не заниматься совсем.

Мале стало и стыдно, и больно, и с тех пор она перестала ходить заниматься к Чекетти, чтобы не огорчать Иогансона, а итальянскую технику разучивала одна.

Сезон закончился – и Малю ожидал очень приятный сюрприз. Ее крестный отец, Иосиф Стракач, большой друг ее отца и поклонник его искусства, владелец большого бельевого магазина в Санкт-Петербурге, пригласил девушку поехать с ним за границу. Он обожал свою крестницу и очень хотел доставить ей удовольствие.

Путешествие началось с Биаррица. Оттуда отправились в Лурд – помолиться перед Чудотворной Мадонной, где Маля дала себе слово: всегда, если окажется поблизости от Лурда, ездить туда. Затем путешественники побывали в Риме, в Милане, где пошли в театр «Ла Скала», объездили много красивых мест в Италии и закончили путешествие в Париже, где у Стракача были дела.

И вот наконец они воротились в Петербург, где Малю ожидало письмо от Сергея Михайловича с просьбой: незамедлительно по прибытии сообщить ему и встретиться с ним, потому что от наследника получены известия, которые непосредственно касаются ее персоны.

Надо ли говорить, что первым делом девушка написала Сергею Михайловичу о своем приезде и стала с нетерпением ждать встречи. Во все время путешествия Маля изо всех сил пыталась обрести душевное спокойствие и уверить себя, что маленький, едва наметившийся роман ничего не значит. Но хоть она обычно была весьма рассудительна, в этот раз ее разум молчал. Сердце ее не охладело: оно по-прежнему томилось по этому мужчине, которому она позволила так много и готова была позволить еще больше… все позволила бы, если бы им не помешали!

Матильда непрестанно вспоминала их свидание и порой так распалялась, что ласкала себя, чтобы получить успокоение. Она запомнила, где находится маленькое местечко, прикосновение к которому принесло ей в прошлый раз блаженство, и частенько предавалась сладостным воспоминаниям, трогая и гладя себя.

И вот это письмо! От Ники пришли какие-то известия, он не забыл ее!

Маля с нетерпением ждала ответа от Сергея Михайловича, и тот не заставил себя долго ждать: сообщил, что должен увидеться с ней в павильоне «Бутон» на Кирочной, куда просит прибыть к такому-то часу в одиночестве, соблюдая максимальное инкогнито. При входе в павильон следует спросить мсье Танмьё, и ее проведут, куда нужно.

Маля немедленно отправилась на Кирочную, сказав родителям, что у нее встреча с Чекетти. Поскольку Феликс Иванович был очень опечален, узнав, что она покинула итальянца, дабы не огорчать Иогансона, он радостно отпустил дочь и даже не настаивал, чтобы ее сопровождала Юлия. Разумеется, Маля ей все рассказала, но Юлия, умница, даже не попыталась поехать с ней, понимая, что Сергей Михайлович не стал бы зря упоминать об инкогнито и одиночестве, только перекрестила сестру и посоветовала ей надеть вуалетку погуще.

К изумлению Мали, павильон «Бутон» оказался очаровательным маленьким отелем всего на несколько номеров, совершенно как те, которые Маля не раз видела во Франции и Италии; плюшево-бархатный, с вишнево-красными или цвета бордо диванами, с ароматом сухих цветов, которыми были набиты маленькие шелковые саше, лежащие в постелях, с изящными и кокетливыми, но весьма комфортабельными ванными и туалетными комнатами.

За конторкой стоял красивый молодой итальянец, который, к превеликому разочарованию Мали, даже не сделал попытки поиграть с ней глазами, а чрезвычайно сухо осведомил, что мсье Танмьё ожидает даму в номере в бельэтаже, куда ее и проводил незамедлительно.

Постучав и получив некое дозволительное междометие в ответ, итальянец приоткрыл перед гостьей дверь и с поклоном удалился.

Она вошла. В номере было полутемно, и от сладкого, густого запаха роз мгновенно перехватило дыхание. Шторы были задернуты, горела единственная лампа на маленьком столике. Спиной к дверям стоял высокий человек, в котором Маля тотчас узнала Сергея Михайловича.

Он сделал резкое движение, словно намеревался броситься к ней, но сдержался и не тронулся с места.

–  Добрый вечер, сударыня, – проговорил он таким сухим и официальным тоном, какого Маля никогда от него не слышала: всегда, что бы ни говорил ей Сергей Михайлович, голос его пел, как виолончель.

У нее дрогнуло сердце. Что-то случилось, случилось что-то ужасное! Ники… наверное, Ники поручил Сергею Михайловичу сообщить Мале, что между ними все кончено, чтобы она его больше не ждала.

Интерес к ней самого великого князя тоже мигом поубавился, это сразу видно. Наверное, ему лестно было волочиться за возможной любовницей наследника престола, а обычная балерина его ничуть не интересует.

Маля с изумлением ощутила, что обида от этой мысли ничуть не меньше, чем горе от потери любви Ники. Как это перенести? Как не показать, что она раздавлена, уничтожена, убита? Надо что-то сказать самым легкомысленным тоном, с самым веселым выражением лица.

Ну что ж ты, ведь ты актриса! Играй же! Играй!

–  А почему вдруг мсье Танмьё? – спросила она с самым очаровательным смешком, на который только была способна. – Вас же всегда называли мсье Танпи? Что изменилось в жизни, что она стала вам так нравиться?

–  Моя жизнь внезапно изменилась к лучшему, – сухо проговорил Сергей Михайлович. – Нынче я неожиданно получил приказ от наследника осуществить свои тайные мечты, причем как можно скорей, ибо совсем скоро Ники будет в Петербурге. Поскольку ситуация относится к разряду тех, о которых можно сказать «не было бы счастья, да несчастье помогло», я и воскликнул: tant mieux, тем лучше!

Маля смотрела на него в полном недоумении.

–  Вижу, вы ничего не понимаете, моя любовь, – слабо усмехнулся Сергей Михайлович. – Я в первую минуту тоже не понял. Более того, я глазам своим не поверил, прочитав в письме Ники, что должен как можно скорей лишить вас девственности… и не просто лишить, но и содействовать вашему эротическому образованию. Так что мне просто ничего не остается, как восклицать снова и снова: tant mieux!

* * *

–  Нет, к особенно прожженным лучше не идти, – посоветовал Евгений Волков с видом знатока. – А то для пущей важности – япошки мастера пыль в глаза пускать, я уж приметил! – каких-нибудь профессорских дочек обрядят в кимоно и посадят разговоры разговаривать – с тоски пропадем. Да если, господи спаси, что-нибудь ляпнем еще невпопад, потом по всей Азии ославят. Надо сказать, мол, интересно на разных гейш посмотреть, на молоденьких тоже. Их майками зовут, пускай нам маек покажут. Молоденькие, пусть они и глупенькие, все ж получше, чем умные старухи, будут.

Джорджи с Ники переглянулись и подумали, что совет недурен. Стоило им обмолвиться сопровождающим наследника, что тот желает видеть гейш, как их сразу вознамерились везти в какой-то театр, где предстояло выступление чуть ли не всех гейш Нагасаки. Но путешественники наотрез отказались и попросили отвезти их в самый что ни на есть простой частный дом, ну вот самый ближний к порту. Им показалось, или круглые желтые физиономии сопровождающих персон слегка вытянулись?…

Так или иначе, удалось своего добиться: рикши (Ники и Джорджи очень полюбился этот способ передвижения!) пробежали не более как двадцать минут, прежде чем остановиться перед глухим забором с калиточкой.

На стук вышла маленькая, игрушечная старушонка, рядом с которой даже одна знакомая Ники балерина показалась бы высокой и избыточно толстой, отворила калиточку и, непрестанно кланяясь и что-то бормоча, повела гостей сначала в пустой, скучный, чисто выметенный крошечный дворик, а потом – в дом, причем подниматься пришлось по крутейшей, чуть ли не вертикальной лестнице.

Как всегда бывает в японских жилищах, кругом царила леденящая душу чистота. И было до скуки пусто. Дом состоял из пустых белых бумажных стен, а порой казалось, что он вовсе ни из чего не состоит: ведь стены раздвигались, при необходимости помещались одна в другую, а то и вовсе исчезали, так что любое помещение могло показаться то клетушкой, то просторным залом, то снова клетушкой.

Наконец вошли в какую-то комнату, где у Ники немедленно закружилась голова – потому что это оказалась веранда, у которой с трех сторон не было стен. Пол, казалось, висел над влажным после недавнего дождя, покрытым клочками серого тумана, напоминавшими сырую серую вату, маленьким садом, устроенным из крошечных, тщательно постриженных деревьев и серых камней разной формы, между которыми скрывались крошечные озерца. Вдали поднимались высоченные скалы, покрытые темным мхом лесов, – и это сочетание величественности и миниатюрности напрочь опрокидывало привычные европейцам представления о расстоянии, о пропорциях, о гармонии и красоте.

Вообще в Японии все казалось Ники прекрасным – и в то же время безобразным, отталкивающим, почти вызывающим тошноту. Джорджи на сей счет помалкивал, однако Ники вспомнил, как Волков потихоньку признавался, что «эта страна Макакия с ее желтолицыми макаками» у него уже вот где, и при этом делал характерное движение ребром ладони по горлу. Вот и сейчас он перехватил тоскливый взгляд Ники и сделал то же движение, да еще и рожу скорчил, и язык высунул, словно готовился блевануть.

Ники стало смешно и слегка полегчало, но тошнота снова нахлынула, когда их усадили на квадратики черных бархатных подушечек, положенных прямо на белоснежные циновки, и подали угощение в крошечных мисочках, расписанных аистами и зайчиками.

–  Чего жрем-то? – пробормотал Волков, разглядывая угощение. – А, господа гусары? На взгляд оно рыба, но ведь сахарной пудрой присыпана! А это вроде бы фрукт, но с перцем! А этих крабов, может, не только сахарком и корицей, но и ядком сдобрили?… Не ешьте, господа, поостерегитесь! Разве что по самой малости отведайте!

Отведать иначе, как по самой малости, все равно бы не удалось, потому что никто из гостей так и не научился есть палочками, а других приборов здесь не полагалось. Ники из чистой вежливости удалось зацепить крошку сушеной рыбки с сахаром, и этого достало, чтобы начисто отбить аппетит. И в кухне он видел то же странное сочетание прелести и уродства, которое поражало его в японских пейзажах и обычаях, а потому с острым, болезненным любопытством ждал появления дам.

В общем-то, после разговора с Рамбахом он уже научился находить в толпе на улицах кричаще-яркие фигурки проституток, поэтому сразу понял, что эти три вошедшие особы – птицы другого, более высокого полета. Пояса у всех были завязаны на спине, побрякушек на головах и в ушах болталось куда меньше, никаких черных зубов… напротив, губы были накрашены необычайно тщательно, да еще и обведены золотой краской… ну а лица тоже размалеваны так, что боже упаси. А какие роскошные парчовые кимоно, каждое – произведение искусства! Наследник уже успел понять, что та неземная красота, которую раньше он видел нарисованной на круглых боках старинных японских ваз, и в жизни – тоже тщательно нарисованная, своего рода бело-розовая картина, а прически дам – скульптурные сооружения.

Ники покосился на Волкова, и тот заговорщически подмигнул. Накануне этого визита вездесущий гусар где-то вызнал, что у майко, учениц гейш, задняя часть прически называется момоварэ, то есть разломленный персик, и считается, что она напоминает женские наружные половые органы. Гости всячески старались заглянуть дамам за спины, но те упорно не поворачивались, а сидели неподвижно, изредка что-то щебеча своими птичьими голосами, будто спрашивая, но не ожидая ответа: видимо, понимали, что господа по-японски ни бе ни ме ни кукареку, а сами другим языкам обучены не были. Переводчик пока не встревал – то ли стеснялся, то ли не считал нужным.

Дамы были необычайно миниатюрны – под стать этому домику и садику, который простирался под верандой. Впрочем, если они съедают по две рисинки и половинку сушеной рыбки в день – с этого особенно не вырастешь. Кто-то рассказывал, что гейша не может быть выше пяти футов и двух дюймов ростом, потому что иначе с высокой прической и на высоких гэта она будет выглядеть нелепо.

Ники вдруг вспомнил, что все эти девицы для развлечений, что гейши, что проститутки, называются карюкай, «мир цветов и ив», и подумал, что они и впрямь больше похожи на растения, чем на людей. Сравнение с куклами приходило в голову первым и казалось слишком тривиальным, потому что было ближе всего к действительности.

Пока дамы разносили гостям подогретое саке в чашечках, которые Волков осушал одним глотком, раздраженно поднимая при этом брови (горьковатая, вовсе не пьяная преснятина никому не нравилась), Ники приглядывался к гриму и одежде местных красавиц. Взрослые гейши выглядели куда сдержанней хорошенькой майко. Ники запомнил ее имя – О-Мацу. У нее был красный воротничок, как у проститутки, а у гейш – белые. Видимо, это значило, что она может позволить гостям не только утонченные развлечения. Ники приметил, что пояс у майко не завязан вовсе. Видимо, в этом содержался некий намек.

На пояс обратил внимание и Джорджи и громким шепотом спросил у переводчика, что это значит. Тот бегло протараторил по-английски, что девица, мол, в гейши еще не посвящена, а главное, еще не нашелся покупатель на ее мидзуагэ, то есть девственность. Иной раз, добавил переводчик, цена на мидзуагэ бывает астрономической.

Ники и Джорджи переглянулись, вспомнив недавний разговор. Джорджи брезгливо сморщил нос, а Ники с тоской подумал, получил ли Сергей его письмо и исполнил ли его просьбу. Теперь он уже сожалел, что поддался порыву отвращения. Неизвестно еще, захочет ли он теперь вообще видеть Малю, сознавая, что та принадлежала другому – даже и по его просьбе. Хотя что толку загадывать? В любом случае он не собирался вернуться в Петербург тем же невинным неумехой, каким был раньше, зная обо всем, что происходит между мужчиной и женщиной, лишь в теории, по чужим рассказам. Выкладывать безумные деньги за девственность этой маленькой майко он не намерен, однако, конечно, заплатит, сколько нужно, – ведь в борделях положено платить, Ники об этом многажды слышал, хоть сам в борделях и не бывал.

Стоп! Но девственность – это так неприятно… Он не хочет этой чертовой мидзуагэ, она ему и даром не нужна. Он выберет другую, постарше, которая все знает и научит его…

–  Ну что, они и так и будут сидеть, засахаренными цикадами нас пичкать да сами, как цикады, стрекотать? – раздраженно пробурчал Волков. – Хоть спели бы да сплясали!

Переводчик, видимо, и сам смекнул, что гости заскучали, и что-то сказал старушке – это была хозяйка дома, матушка окия. Та сделала знак дамам и вынесла откуда-то ужасные маски, сделанные из картона, с наклеенными волосами. Они не были похожи на те, которые путешественники видели на китайском карнавале: не яркие, многоцветные и радостные, пусть и пугающие, а именно уродливые личины покойников, или вампиров, или старух. Причем дамы этими масками явно гордились и показывали гостям подписи художников, как европейцы показывают подписи знаменитых мастеров на картинах в своих галереях. Старушка и майко взяли длинношеие струнные инструменты, называемые сямисэн, и ударили в смычки. Старшие гейши принялись танцевать, меняясь масками и принимая странные позы, то подметая пол подолами своих разноцветных многослойных кимоно, надетых одно на другое, то выставляя обтянутые белыми чулками ноги в высоких гэта и странно заламывая руки.

Танец тоже и завораживал, и отталкивал одновременно. В нем, наверное, было что-то особенное, восточно-колдовское, а может быть, все же начало действовать саке, которое оказалось вовсе не столь уж безобидным, однако Ники вдруг показалось, что народу на веранде поубавилось. Сначала исчезли старушка и переводчик, потом – Волков и старшая гейша в кимоно цвета сливы, а вслед за ними куда-то подевались Джорджи и дама в зеленом. Теперь на веранде, кроме Ники и маленькой майко по имени О-Мацу, никого не было.

«Ага, – смекнул цесаревич, с трудом пробираясь в путанице расползающихся мыслей, – гусары пошли по бабам. Оставили меня с этой девочкой – наверное, решили, что она мне нравится! Вовсе нет! Не собираюсь об нее пачкаться. Не по-товарищески поступили господа… А вот интересно, наш толмач с этой матушкой окией тоже отправились за тем же делом?»

Это показалось ему настолько смешно, что он не смог сдержать хохота. Танцующая майко остановилась. Сквозь прорези в вампирской личине сверкнули глаза, и Ники показалось, что в них блестят слезы обиды.

–  Извините, не хотел вас обидеть, мисс, – вежливо сказал он по-английски. – Но вы напрасно со мной остались. Я не испытываю желания разделить с вами страсть. А кстати, где у вас ее делят? Где ваша кровать? Где вы спите?

Тут же он спохватился, что она не понимает, однако, к его изумлению, девушка все поняла. Она кивнула, сняла маску и подошла к крошечному, словно игрушечному комодику – чуть ли не единственной мебели в этой слишком пустой и слишком аккуратной комнате-веранде. Из комодика извлекла тоненький хлопчатобумажный матрасик и уложила прямо на циновку. Затем О-Мацу вынула подставочку из красного дерева и поставила в изголовье. В подставочке была сделана выемка.

–  Подушка, что ли? – спросил Ники. – Не жестко?

Девушка, видимо, необычайно догадлива, улыбнулась нарисованными вишневыми губами, обведенными золотой каймой, и легла на матрасик, умостив голову на подставочку так, что та плотно обхватила затылок, но не смяла ни единого волоса в великолепной прическе.

–  Понятно… – протянул Ники. – Каждый день такое сооружение строить – замучаешься. Но и спать вот этак – скучновато, небось и шея отнимается.

О-Мацу молча смотрела на него, по-прежнему лежа на своем матрасике. Вдруг она медленно раздвинула губы в улыбке – и возбуждение хлестнуло Ники с такой силой, что он упал на колени.

«Она девица! Опомнись! Противно!» – подал последний голос рассудок, и он вспомнил, как это было у него с Малей в ту первую и последнюю их встречу наедине. Теряя сознание от вожделения, которое накатывало на него от этой улыбки, от этой набеленной шеи, видной в отворотах алого воротничка, от запаха ее помад и притираний, чувствуя себя так, словно это не живая жизнь и не живая страсть, а просто роль в экзотическом спектакле, роль, которую он непременно обязан довести до конца, он упал сверху на девушку и принялся тереться бедрами о ее бедра, предвкушая желанное облегчение. Но вместо этого в мозг ему словно игла вонзилась.

Раздался топот. Ники с трудом сообразил, что это подбежали люди, привлеченные пронзительным воплем О-Мацу. Так вот что за игла вонзалась в голову! Это она кричала прямо ему в ухо.

–  Ники, ты что! – бросился к нему Волков, принялся поднимать. – С ума сошел? С чего вдруг ты на нее набросился? Она же это… у нее же это, как ее… мидзуагэ! Не мог другую выбрать, что ли?

–  Как бы я выбрал? – с трудом шевелил губами Ники. – Вы же все разбрелись по парочкам!

–  Очнись, что с тобой? – схватил его за плечи и начал трясти перепуганный Джорджи. – Мы все время были в этой комнате, на минутку отвернулись, а ты уже лежишь на этой маленькой дуре. Надо уходить, да поскорей. Кажется, матушка окия намерена поднять шум. Что-то такое бормочет, мол, у этой девчонки старший брат – полицейский, правда, слава богу, в каком-то другом городе. Так что успеем уйти до скандала, который ей так хочется устроить.

–  Пусть попробует, – вяло проговорил Ники, чувствуя себя дурак дураком. – Мы ей устроим другой скандал, международный.

–  Ты что, забыл, что мы здесь инкогнито?! – вскричал Джорджи. – Если узнают, кто в этом притоне был, газеты всего мира будут кричать о том, что наследник русского престола пытался изнасиловать японскую гейшу!

–  Надо уходить, – мрачно сказал Волков. – Господа, у кого из вас есть какие-нибудь деньги? Отдайте все этой матушке окии, да поскорей. Главное, чтобы она сейчас успокоилась. Завтра мы уходим в Оцу, и след наш смоет, так сказать, морской волной.

Ники и Джорджи вывернули карманы. Похоже, сумма произвела впечатление, потому что матушка окия так и замерла с выпученными глазами, мгновенно проглотив причитания. Перехватив завистливый взгляд переводчика, Джорджи схватил из кучи кредиток несколько, покрупней достоинством, сунул переводчику. Матушка окия было возмущенно вскинулась, но Волков погрозил ей внушительным кулаком, и она прикусила язык.

Ники наблюдал за всем этим, медленно трезвея, однако на ногах еще держался нетвердо.

–  Уходим, господа! – приказал Джорджи, подхватывая покачивающегося кузена под руку. – Волков, прикрывай тылы.

Волков с угрожающим видом уставился на японцев, однако они были слишком увлечены зрелищем разноцветных бумажек, которые разглядывала и разглаживала матушка окия. У гейш и маленькой майко жадно сверкали глазки.

Может быть, подумал Ники, бедная О-Мацу никогда в жизни не получит столько за свою пресловутую мидзуагэ. Во всяком случае, она уже продала ее один раз, если повезет, продаст и второй, а ведь далеко не каждой гейше так повезет!

Спустя некоторое время в дневнике Ники появилась следующая лаконичная и довольно уклончивая запись:

«Обитательницы чайных домиков – парчовые куклы в затканных золотом кимоно. Японская эротика – утонченнее и чувственнее грубых предложений любви на европейских улицах».

Эта фраза, как и многие другие, записанные в его дневнике, могла значить и бесконечно много, и ничего.

* * *

–  Я не понимаю, – с трудом проговорила Маля. – В это невозможно поверить…

–  Во что невозможно поверить? – улыбнулся Сергей. – Что Ники отдал такое распоряжение относительно тебя? Или что сделать это должен именно я? Но ведь перед отъездом он попросил меня присматривать за тобой. Вернее, не просто присматривать, а следить за каждым твоим шагом.

Маля вскинула на него глаза, стремительно заплывающие слезами. Так вот в чем причина его неустанного к ней внимания! А Юлия-то думала! А она-то решила!

Значит, Ники приставил к ней надсмотрщика. Уж и неведомо, радоваться тому, что он беспокоился о ней, или огорчаться, что не верил в ее любовь. А почему он должен был верить? Ни одного нежного слова между ними не было сказано, они не объяснялись, ничего друг другу не обещали. Возможно, там, за границей, он встречался с другими женщинами. Возможно, он успел забыть маленькую балерину…

Да нет, получается, не успел. Если написал Сергею… Но какая невероятная просьба! Все встало с ног на голову! Он просил Сергея приглядывать за Малей, чтобы быть уверенным в ее верности, но при этом требует, чтобы она изменила ему именно с Сергеем! Да возможно ли это?! Не выдумал ли все это Сергей?

Боже мой, да они просто-напросто играют ее сердцем, эти двое мужчин! Маля раньше сама играла сердцами своих поклонников, но только сейчас осознала, какую боль причиняет эта безобидная – ах нет, вовсе не безобидная! – забава.

–  Послушай, – сказал Сергей Михайлович тихо, – я вижу, у тебя все перепуталось в голове. Но ты пойми: Ники не зря просил присматривать за тобой именно меня. Он чувствовал, что я в тебя влюблен. И вот награда за мой искус. Мне нет дела до причин, по которым он решил соединить нас. Может быть, он сошел с ума. Может быть, им движут некие неведомые мне убедительные резоны. Может быть, он играет сам с собой в какую-то игру. Да что за беда, зачем мне знать это? Как бы ни сложилось, сегодня исполнится моя заветная мечта.

Он шагнул вперед, но Маля отпрянула.

Игрушка, игрушка… Нет! Она повернулась и бросилась к дверям.

–  Постой! – настиг ее крик Сергея. – Подумай о будущем! Если ты потеряешь его из-за своего непослушания, ты никогда, никогда не простишь себе этого. Я ведь знаю твое сердце. Будь ты драматической актрисой, ты могла бы великолепно сыграть Марину Мнишек. Помнишь, у Пушкина: «Не мнишь ли ты коленопреклоненьем, как девочке доверчивой и слабой, тщеславное мне сердце умилить? Ошибся, друг…» Но я не ошибаюсь на твой счет. И я люблю тебя вместе с твоим тщеславным сердцем. Я всегда мечтал, что ты будешь принадлежать мне. Вернется Ники – ты будешь с ним. Потом он покинет тебя, когда найдет себе жену, – и ты снова упадешь в мои объятия. Мне будет больно, я буду сходить с ума от ревности и все же стану благословлять свою судьбу и тебя за то, что ты есть в моей судьбе!

Маля смотрела на него во все глаза, пораженная силой страсти и самопожертвования, вернее, самоуничижения. Он не может говорить все это всерьез, он не может отвечать за свои слова! Хотя сейчас он во все это, конечно, верит…

Если бы она могла заглянуть в будущее, она увидела бы, что Сергей сдержит слово. Он усыновит чужого сына, искренне считая его своим, он будет терпеть жизнь втроем, деля свою невенчанную жену с собственным юным племянником… Его любовь, его самопожертвование и – вот именно, Маля подобрала очень точное слово! – его самоуничижение не раз будут изумлять и трогать ее. Но она, сначала упрекая себя за жестокость, а потом привыкнув, будет бесстыдно пользоваться его любовью, равнодушно играть с его сердцем, будет унижать Сергея, издеваться над ним… делая его бесконечно несчастным и бесконечно счастливым одновременно. И она всегда любила его – как умела.

Маля стояла, бессильно опустив руки. Уйти – и навсегда проститься с мечтой о Ники и о том, что это значило, принадлежать Ники? Нет, это было свыше ее сил. Сергей оказался невероятно проницателен. Ее любовь к Ники наполовину зиждилась на тщеславии, но что делать, если Маля просто не умела любить иначе?!

Значит, нужно покориться. Но нет! Это слишком унизительно! Этот человек любит ее, любит страстно – и ради этих любви и страсти она не станет строить из себя жертву и изображать весталку, которую насилует ворвавшийся в храм разбойник.

Она повернулась к Сергею, и в ее сверкнувших глазах князь прочел, что эта маленькая женщина готова не покориться судьбе, а взять ее в свои руки.

Он бросился к Мале, толкнул на кушетку, потащил вверх ворох юбок и, едва нашарив заветную прорезь в шагу ее панталон и коснувшись ее ароматного тела, утолил свою изнурительную страсть так мгновенно, что не успел исполнить приказа Ники.

Маля приподнялась, недоумевающая, растерянная. Она была неопытна, но не глуха, а потому наслышана, что потеря девственности сопровождается болью и кровью. Но она не ощутила ни того, ни другого. Неужели это все? Нежели она, наконец, стала женщиной, не испытав при этом даже намека на наслаждение?

–  Все еще впереди, – ласково сказал Сергей, заглядывая в ее ошеломленные глаза и целуя их по очереди. – Сейчас мы начнем сначала… Только прежде я сниму с тебя все это.

И, склонившись к ногам Мали, он снял с ее ноги крохотную туфельку и приник губами к пальчикам.

Но это было все, что он успел с нее снять. В следующий миг Маля уже вновь лежала, но не на кушетке, а прямо на ковре, придавленная своими смятыми юбками, и сейчас было все – и кровь, и боль, и наслаждение. А Сергей, ошалев от страсти, вознаграждал себя за долгие месяцы искуса и заодно прилежно исполнял приказ наследника престола.

* * *

Наутро русская эскадра покинула Нагасаки и спустя два дня прибыла в порт Кобэ. Здесь с инкогнито Ники было покончено, его визит принял положенный статус.

Цесаревича принимал Симадзу Тадаёси, бывший князь Сацума, и приветствовали сто семьдесят престарелых самураев в полном боевом облачении. Они исполняли традиционные самурайские танцы, сам Тадаёси продемонстрировал искусство верховой стрельбы из лука. К седлу одного всадника был привязан волочившийся по земле набитый соломой мешок. Мчавшийся вслед за ним Симадзу Тадаёси на полном скаку должен был поразить мешок. Цесаревич очень растрогал князя, выпив за его здоровье, по японскому обычаю, чашечку саке. На память о визите наследнику были подарены несколько ваз из знаменитого сацумского фарфора.

В тот же день Ники с сопровождающими лицами вполне официально направился в Киото, где его ждали в отеле «Токива».

Весь номер Ники был устлан необычайно красивыми циновками, ни намека на унылую белизну! Рисунки циновок можно было разглядывать часами, однако времени для этого не было – официальные мероприятия следовали одно за другим.

В этот же день у гостиницы собралась толпа японцев. Выражение лиц собравшихся было самое угрожающее, да и тон выкриков не оставлял сомнений в том, что собравшиеся настроены враждебно.

–  Чего они возмущаются? – спросил Джорджи переводчика.

Тот осторожно улыбнулся:

–  Это простонародье пытается понять, зачем его высочество посетил Страну восходящего солнца.

–  Ну-ну, – заинтересовался Джорджи, – и зачем, по их мнению, он ее посетил?

–  Они высказывают разные, самые несуразные мнения, – уклончиво проговорил переводчик. – Больше всего их настораживает, что его высочество прибыл на таких мощных кораблях и их так много в составе эскадры. А может, вместе с русским цесаревичем из России прибыл со своим войском самурай Сайго Такамори, которого ненавидит и боится наш император?

Ники слышал об этом человеке, который некогда занимал высокое положение в правительстве императора Мейдзи. Это был консервативный, но очень влиятельный самурай, резко выступавший против европеизации Японии и свободной торговли с западными странами. Он был вынужден покинуть правительство и вернуться в родной город Кагосима, а когда правительство императора Мейдзи упразднило самурайство, Сайго Такамори возглавил антиправительственное восстание, длившееся несколько месяцев. Восстание потерпело поражение, а сам Сайго Такамори, получив ранение, покончил с собой согласно древним самурайским обычаям. Но после его смерти в народных массах появились легенды о том, что Сайго Такамори не погиб, а просто покинул Японию, уехал не то в Индию, не то в Китай, не то в Россию и готовит новый переворот.

–  Ну ведь с нами в Кобэ находится принц Арисугава-но-мия, он-то может засвидетельствовать, что никакой Сайго Такамори вместе о мной не прибыл, – отмахнулся Ники. – Скажите же, о чем еще говорят люди?

–  Они обсуждают ваш визит на русское кладбище в Нагасаки. Помните, вы, не дожидаясь, когда принесут ключи от ворот, просто перемахнули через кладбищенскую ограду? Не был ли это признак неуважения к телам покойных? В нашей стране существует культ покойников.

Ники пожал плечами. Какая ерунда! На самом деле его интересовало, не обсуждается ли визит русского наследника в некий частный домик к девушке по имени О-Мацу, но, даже если об этом шла речь, переводчик ничего не сказал. А самому спрашивать было ужасно глупо. Возможно, об этом по-прежнему никому не известно?

–  Еще ваше величество осуждают за то, что вы изволили сделать татуировки с изображением драконов, – пробормотал переводчик. – Это привилегия высшей японской родовой знати.

–  Вот! – захохотал Джорджи. – А нам-то врали, что это привилегия преступников!

–  Ты слышал о Прудоне? – улыбнулся и Ники. – Он уверяет, что собственность – кража. Так что эта высшая знать – сборище воров и разбойников. Так же как и мы с тобой, кстати. Во всяком случае, именно в этом пытаются убедить народ всевозможные социалисты. Впрочем, бог с ними. Еще я слышал, что в нашу дипломатическую миссию подбросили какое-то угрожающее письмо, подписанное кровью. Хотел бы я знать, что в нем. Однако его уже отправили фельдъегерской почтой в Петербург. Только отца зря встревожат.

Однако настало время отправляться на прогулку. Рикши довезли Ники и Джорджи до Оцу. Там кузены посетили почитаемый японцами храм Миидэра и полюбовались красотами озера Бива, узнав, что в некие времена красота этого озера отвлекла полководцев клана Тайра от войны.

По Оцу они то ходили пешком, то вновь усаживались в повозки рикш. Ники чувствовал, что пора уезжать, возвращаться на корабль. Ему было не по себе, но он все еще делал вид, будто ему интересны все эти торговцы, стоявшие вдоль улицы и продававшие невероятное множество нужных и ненужных вещей – от красочных ширм и бумажных фонарей до сушеных раскрашенных крабов и цикад, стрекочущих в крошечных клетках.

О господи, ну кому, какому безумцу нужно покупать цикад в клеточках? Чтобы дома пела-стрекотала? Да не лучше ль кенара завести?

Вдруг он увидел куклу в парчовой одежде и со сложной прической. Кукла была сделана изумительно тонко, а ее лицо поражало красотой. Кукла-гейша! Он и раньше видел таких, но сейчас, когда еще не изгладились воспоминания о Нагасаки, это страшно волновало…

Джорджи ехидно присвистнул.

Ники, уже собравшийся было купить куклу, отошел от торговца и сел в повозку. Джорджи поигрывал легкой бамбуковой тростью, которую только что купил.

–  Зачем тебе трость? – спросил Ники, досадуя, что не купил ничего интересного.

–  Сам не знаю, – легко ответил Джорджи.

Длинная процессия рикш растянулась на пару сотен метров, Николай находился в пятой коляске, Георгий – в шестой, Арисугава – в седьмой. Ники с тоской вспомнил о Нагасаки, где он мог ходить куда хотел и как хотел, а здесь тащись со всем унылым почетом! Черепахи и то быстрее передвигаются!

Вдоль узкой дороги стояло множество полицейских. Им можно было только посочувствовать – ведь этикет запрещал поворачиваться к высоким охраняемым особам спиной, так что полицейские не имели возможности наблюдать за толпой. Полицейским надлежало также следить, чтобы никто не наблюдал за процессией со второго этажа (никто не должен находиться выше августейших особ!), чтобы при появлении кортежа все сняли головные уборы и закрыли бумажные зонты, хотя накрапывал легкий дождь. Жителям также запрещалось обвязывать голову и шею полотенцем, надевать короткие одежды, не закрывающие обнаженных ног. Все это считалось неприличным, тем более – в присутствии высокопоставленных иностранцев.

Шествие, не то торжественное, не то унылое, между тем продолжалось. Вдруг один из полицейских на узкой улочке бросился к пятой коляске процессии, в которой ехал русский наследник, занес саблю и ударил его клинком по голове.

Николай закричал:

–  Что это? Кто это?

Он был ранен довольно легко – спасла шляпа-котелок с твердым околышем, удар оказался скользящим, но кровь хлынула по улицу, лишая рассудка.

Полицейский вновь замахнулся, но один из рикш толкнул его. Тут Ники выпрыгнул из коляски и бросился бежать. Джорджи сделал то же самое, однако он бежал не прочь, а к нападавшему, и с силой ударил того по голове недавно купленной тростью. Голова у полицейского оказалась на диво крепкой: он только пошатнулся, но не упал. К счастью, подоспел второй рикша и каким-то хитрым японским приемом с подскоком – Джорджи изумленно вытаращил глаза при виде такой сверхъестественной ловкости! – сбил злодея с ног, уселся на него верхом и схватил за голову с явным намерением сломать ему шею. Но тут подоспела охрана, и преступника взяли живым.

Окровавленного Ники перевязали прямо на пороге какой-то лавки.

–  Это ничего, – сказал он слабым голосом, отирая кровь, – только бы японцы не подумали, что это происшествие может как-либо изменить мои чувства к ним и признательность мою за их радушие!

Затем цесаревича срочно отвезли в дом губернатора, причем весь путь до резиденции (более получаса) посланник России в Японии Шевич и князь Барятинский бежали по обе стороны экипажа наследника, в любую минуту готовые своими телами защитить его от повторного покушения. Как только на русской эскадре узнали о случившемся, в Киото были немедленно отправлены офицеры с кораблей (всего около двадцати пяти человек), вооруженные револьверами, для защиты от возможного повторного нападения.

В правительстве Японии царила страшная паника, тем более что в первой телеграмме, посланной принцем Арисугава через двадцать минут после покушения, говорилось, что раны, нанесенные цесаревичу, ужасны. Почти все втихомолку полагали, что войны с Россией не избежать, и размышляли, не объявить ли всеобщую мобилизацию. Улаживать конфликт в Киото немедля выехали принц Китасиракава Ёсихиса, делегация членов правительства, главный лейб-медик Икэда Кансай и главный врач сухопутных войск доктор Хасимото, а также православный «первосвятитель Японии» епископ Николай, которого император Мэйдзи лично просил о поддержке. На следующее утро с токийского вокзала отошел специальный поезд, в котором находился император Мэйдзи, спешивший с личными извинениями, в сопровождении группы профессоров медицины из Токийского университета. Железные дороги были одноколейными, и спецпоезд Мэйдзи спутал все расписание. Отправившись в семь утра, Мэйдзи прибыл в Киото в девять вечера, побив все рекорды скорости.

В Киото в те дни царила почти мертвая тишина. Ради покоя цесаревича экипажи и рикши к подъезду не допускались. Клиенты и гости высаживались еще на подступах к гостинице, экипажи и коляски доставляли на гостиничную стоянку на руках. В публичных домах было запрещено играть на музыкальных инструментах и принимать клиентов.

А в Санкт-Петербурге о случившемся узнали не из донесений собственных министров (в те дни им было не до донесений!), а из дипломатической почты, когда в телеграфе перехватили телеграммы нидерландского посла. Цесаревичу было предписано немедленно покинуть Японию и отправиться в Санкт-Петербург.

Ники провел несколько дней на своем фрегате. Уже после того, как он поднялся на борт корабля, он попросил разрешения забрать с собой на память циновки, устилавшие его гостиничный номер: тридцать семь штук. Их немедленно доставили на «Память Азова»: император Мэйдзи готов был на что угодно, лишь бы сгладить инцидент.

Он посетил наследника русского престола на его корабле. Некоторые члены японского правительства опасались, что русские в отместку выкрадут их императора, но Мэйдзи настоял на своем. Состоялся обед. Утешая Мэйдзи, который без устали извинялся, Ники сказал, что раны – пустячные, а сумасшедшие есть везде. Никаких требований о компенсации выдвинуто не было.

В эти дни как-то незаметно подошло 6 мая – цесаревичу исполнилось двадцать три года. На «Память Азова» прибыли с поздравлениями министр иностранных дел Аоки и принц Китасиракава. От имени императора они преподнесли Николаю роскошный ковер невероятной величины, называвшийся «Инуомоно». Кроме того, император подарил живописный свиток, а императрица – книжную полку-сёдана из черного лака.

Тут Ники спросил о своем супостате. И вот что узнал.

Звали его Цуда Сандзо. Он участвовал в подавлении восстания мятежников под предводительством Сайго Такамори. Цуда Сандзо был одним из тех, кто искренне верил, что цесаревич Николай привез из России чудом воскресшего самурая, который обязательно начнет новое кровопролитие и накажет всех сторонников правительства императора Мэйдзи. Поэтому Сандзо Цуда решился на покушение.

–  Глупо, – растерянно сказал Ники. – Почему он так решил? Где я привез бы этого Такамуру, в саквояже, что ли?

Любезное восточное молчание было ему ответом.

Япония между тем продолжала волноваться. На имя русского цесаревича пришли сотни телеграмм, а всего поступило около двадцати четырех тысяч различных заявлений с выражением участия, поддержки и сожаления. Из Осаки прибыли три парохода, нагруженные подношениями и подарками от купцов этого крупнейшего торгового города Японии.

Министры иностранных и внутренних дел подали в отставку, местный губернатор потерял свой пост, хотя был назначен всего лишь за несколько дней до событий. Смешнее всего, что во время завтрака в его доме, за пару часов до инцидента, Ники лично благодарил его за организацию им прекрасного приема.

Двум рикшам, спасшим жизнь престолонаследника, Россия назначила огромную пожизненную пенсию размером в тысячу иен, что равнялось годовой зарплате члена парламента. Оба получили по ордену – Павлонии от Японии и Святой Анны – от России.

Кое-кто призывал переименовать город Оцу, чтобы сменить «опозорившее себя название». Но до столь радикальных мер дело не дошло, хотя на родине полицейского, в деревне Канаяма префектуры Ямагата, сход запретил называть детей именем преступника, а его родственников изгнали из деревни.

В Нагасаки одну маленькую майко, родом из Канаямы, изгнали из дома, в котором она прожила всю жизнь, и девушке пришлось пополнить ряды жалких портовых проституток.

Не выдержав «национального позора» и горюя о том, что Николай отказался от посещения Токио, одна женщина заколола себя кинжалом перед зданием мэрии Киото.

Позже российское правительство затребовало из Афин трость, которой Джорджи сбил с ног Цуду Сандзо. Вскоре, украсив набалдашник трости драгоценными камнями, ее вернули обратно.

И вот настал день отплытия. Перед самым прощальным гудком к «Памяти Азова» подошла лодка, и цесаревичу доложили, что знаменитый мастер по изготовлению японских кукол Кавасима Дзимбей II прислал наследнику еще один подарок. Но на корабле уже царила суматоха, трап подняли, поэтому особого внимания подарку и дарителю не оказали: просто приняли на борт ящик размером в человеческий рост, а открыли его только по прибытии в Петербург. Внутри оказалась кукла-гейша в натуральную величину в великолепном наряде. Ники полюбовался ею, да и забыл. Он так и не узнал, что кукла была изготовлена по особой просьбе императора Японии, которому доложили об истинной причине покушения на русского цесаревича. У полицейского Цуды Сандзо была в Нагасаки сестра по имени О-Мацу, которая готовилась стать гейшей.

Его величество не смог удержаться от того, чтобы не сделать тонкий намек его высочеству. Но поскольку смысл этого намека мог показаться оскорбительным, было решено, что куклу цесаревичу поднесет не император, а знаменитый мастер Кавасима Дзимбей II, на чьей мануфактуре была выткана одежда для нее, причем сделает это в последнюю минуту перед отплытием русского корабля.

Непонятно, хотел ли император, чтобы намек был понят. Впрочем, о том, что Ники ни о чем не догадался, он тоже не узнал.

Впоследствии журналист Владимир Гиляровский написал эпиграмму:

Происшествием в Оцу Опечален царь с царицей. Тяжело читать отцу, Что сынок избит полицией. Цесаревич Николай, Если царствовать придется, Никогда не забывай, Что полиция дерется.

Эпиграмма получилась глупая, желчная и никем не была одобрена. А Ники написал в дневнике:

«Все японское мне так же нравится теперь, как и раньше, до 29 апреля, и я нисколько не сержусь на добрых японцев за отвратительный поступок одного фанатика их».

* * *

Трудно вообразить ужас, который испытала Маля, узнав о покушении в Оцу. Первое время никто, даже Сергей Михайлович, не знал, каково состояние здоровья цесаревича. Наконец начали поступать известия, что он благополучно оправился от удара, вполне выздоровел и даже смог-таки посетить Владивосток, чтобы отвезти первую тачку с землей к месту, откуда начнется новая железнодорожная магистраль. Вслед за этим он вернулся в Петербург, оттуда сразу поехал в Данию с официальным визитом.

…За все время, которое минуло с его возвращения, Маля не получила от него ни одного известия и ни разу его не видела. На каждое свидание с Сергеем Михайловичем она приходила с тайной надеждой, что на сей раз получит весть о Ники, весть о том, что Ники хочет ее видеть!

Ничего подобного. Это были просто страстные свидания – «школа эротики», как называл это Сергей, оказавшийся тонким знатоком изящного искусства любви. Маля училась с большим удовольствием. Иногда при этом она поражалась собственному цинизму. Ведь она не переставала думать о Ники, и каждый раз ей чудилось, будто ею одновременно владеют двое. Неведомо, было бы это наслаждение столь острым, если бы не был только Сергей, если бы ее не ласкали еще и воображаемые руки наследника русского престола.

Ей много раз хотелось спросить Сергея, заводил ли о ней речь Ники, но все-таки какой-то стыд в ней еще оставался: не могла она так прямо дать понять этому человеку, такому любящему, такому влюбленному, такому щедрому, столько ей дающему, не могла откровенно сказать ему, что он всего лишь вторая скрипка в оркестре ее души. Но наконец досада на Ники и желание видеть его пересилили стыд.

–  Он обо мне вспоминал хоть раз? – спросила она неожиданно для себя самой и тут же прикусила язык, потому что невозможно было найти менее подходящее время для этого вопроса. Только что она содрогалась и стонала, прильнув к Сергею, а в следующее мгновение уже говорит о другом.

Она не удивилась бы, если бы Сергей вспылил и даже ударил ее, но нет, он слабо усмехнулся, только и всего. А потом сказал тихим изменившимся голосом:

–  Он пока не готов тебя видеть. Он раскаивается в том, что свел нас, и ревнует. Ему нужно время, чтобы привыкнуть к этой мысли. Ники – во многом странный человек. Его неодолимо влечет распутство, но нравственные запреты его настолько строги, что он сам себя постоянно одергивает на первых шагах, на первых же подступах к этому распутству. Я думаю, только с женой он сможет достигнуть любовной гармонии, ни с какой другой женщиной.

Маля неподвижно смотрела перед собой. Потом спросила:

–  Он по-прежнему хочет жениться на гессенской принцессе?

–  Думаю, что да, – уклончиво ответил Сергей. – Понимаешь ли, ее сестра, жена Сергея Александровича, невероятно интригует в пользу этого брака. Аликс держится за свою веру, но Элла, которая раньше была столь же фанатична, а потом окрестилась в православие, теперь уверена, что проще ренегатства нет ничего на свете. Она беспрестанно подзуживает Ники и уверяет, что Аликс ну просто умирает от любви к нему. Это его очень разогревает.

–  А если он узнает, что я умираю от любви к нему? – вскинулась Маля. – Это его разогреет?!

Сергей повернулся и бросил на нее испытующий взгляд:

–  А тебя разогреет, если ты узнаешь, что я умираю от любви к тебе?

Самого сердца, чудилось, коснулась тоска, прозвучавшая в его голосе.

–  Ты считаешь, что я холодна? – спросила Маля с ноткой обиды.

–  Твое тело способно растопить льды Севера, – невесело усмехнулся Сергей Михайлович. – Твое сердце способно заморозить кипящую воду. Ты жестока, любовь моя, ты более жестока, чем китайская пытка, о которой я недавно прочел…

–  Если я так жестока, – сказала Маля с обидой, которой не чувствовала, – мы вообще можем больше не встречаться!

Она была уверена, что Сергей пылко воскликнет: «Нет, что ты, это невозможно!», однако голос его звучал одобрительно:

–  Ну что ж, это очень умный ход. Может быть, Ники именно этого и ждет от нас с тобой. Вполне возможно, узнав, что мы расстались, он немедля захочет тебя видеть.

–  Так ты согласен больше не видеться? – спросила она, не веря своим ушам.

–  Хочешь, я расскажу, какая это пытка? – перебил Сергей. – Та, о которой я читал нынче? Китайцы привязывает на живот обреченному глиняный горшок, под который сажают голодную крысу. У нее нет другой возможности выбраться на волю, как прогрызть нутро несчастному. Она не думает о том, как ему чудовищно больно. Она не способна думать о боли человека, она думает только о себе. Так и ты. Ты не способна на сочувствие, на сострадание, ты думаешь только о том, чего хочешь ты…

–  Отлично! – вскричала Маля, заливаясь слезами горькой обиды. – Коли так, прощай!

Он промолчал, отвернулся и не встал ее проводить. Даже одевалась она сама, а потом всю дорогу домой думала, что, наверное, все на ней вкривь и вкось, что люди подумают?

А впрочем, это было ей совершенно безразлично.

Но Маля напрасно лелеяла надежду на то, что, лишь только вести о ее разрыве с Сергеем Михайловичем дойдут до Ники, наследник немедля вернет ей свое расположение. Он вернулся из Дании осенью 1891 года, но ей удалось встретить его только случайно, на улице. Ни разу он не задержал на Мале взгляда, не остановился поговорить с ней.

Неужели все его мысли в Дармштадте, возле Аликс?… Маля знала, что принцессу зовут Алиса, и видела горькую иронию судьбы в том, что соперница опять носит это имя. Но с той Алисой, которую некогда привез в Красницы глупенький Макферсон, она справилась шутя, и не просто справилась, но и расправилась. Неужели не справится и с этой? Если удалось расстроить одну свадьбу, может быть, удастся расстроить и другую?…

«Да ты сначала встреться с ним!» – урезонивала она себя.

И ах, как загорелось сердце, когда цесаревич вдруг появился в театре, на репетиции оперы «Эсклармонда»! Впрочем, что толку было радоваться? Ведь приехал он не для того, чтобы повидаться с Малей, а чтобы приветствовать шведскую гастролершу, красавицу Сандерсон. Маля возревновала бы, да на спектакле присутствовал не он один – и государь был тут же, и вся царская семья.

Император и Ники сидели в первом ряду, а государыня и великая княгиня Ксения Александровна – в царской ложе. Место Мали было в одной из лож бельэтажа, в том же ярусе, что и царская ложа. Во время одного из антрактов Маля вышла в коридор и начала спускаться. Она была убеждена, что Ники с отцом сейчас пойдут наверх из партера – навестить императрицу и Ксению Александровну. Так оно и вышло: они столкнулись почти лицом к лицу.

В театре при встречах с членами императорской семьи придворные реверансы делать было не принято, и Маля только быстро присела, не опуская глаз, пытаясь поймать взгляд Ники. Но наследник что-то говорил офицеру свиты и не заметил ее.

Однако ее увидел император и даже мельком улыбнулся ей. У Мали с трудом достало сил на ответную улыбку. Минуло полтора года с того дня, как он снисходительно сказал ей: «Небось вовсю кокетничали?» Сколько надежд было взлелеяно… и сколько их рухнуло с тех пор…

Потом августейшая семья раз или два появлялась на балетах, но Маля в этих представлениях не участвовала и не могла его встретить. Невольно лезли в голову унылые мысли о том, что он нарочно выбирает спектакли, в которых не будет ее.

Что нужно было сделать? Как поступить? Может быть, попытаться все забыть? Исчезнуть? Ну уж нет.

«Ты назвал меня крысой, которая прогрызет себе путь к цели любой ценой? – с горечью вспоминала она последнюю встречу с Сергеем Михайловичем. – Ну так я стану такой! И прогрызу себе путь к счастью!»

Она взяла за правило каждый день поутру кататься в одиночных санках с кучером, потому что Ники тоже выезжал в это время. Маля не раз видела его, но это снова были лишь мимолетные встречи на расстоянии.

Чудилось, он слишком поглощен своими мыслями и ни на что больше не обращает внимания.

Отчасти это в самом деле было так, в первых числах января Ники записал в дневнике:

«Фамильный обед, после чего все отправились в балет. Вечером был разговор с Папа и Мама втроем. Мне разрешили начать узнавать насчет Аликс – когда я буду в Берлине! Никто не ожидал подобного предложения, особенно со стороны Мама».

Но краткая встреча с Аликс в Берлине, куда Ники поехал на несколько дней на день рождения императора, ни к чему не привела. Принцесса по-прежнему казалась влюбленной в него, но еще более неприступной и неуступчивой. Судьба, которую он мысленно не переставал связывать с Аликс, вновь пыталась избавить его от этих уз…

Ничего этого Маля, конечно, не знала. Она просто продолжала осаждать Ники единственным доступным ей способом: непрестанно мелькая перед ним и посылая ему пылкие взоры и обещающие улыбки.

А январские морозы меж тем усилились, к тому же они сопровождались каким-то особенно злобным ветром. Как-то раз Малю сильно продуло. Дома пришлось лечиться всеми мыслимыми средствами – и простуда вышла фурункулами, вскочившими на глазу, а затем и на ноге.

–  Все, с этими катаниями ты себя в могилу загонишь! – бранила ее Юлия. – Ну мыслимо ли так над собой издеваться? Посиди дома хоть денек!

Маля не слушала никаких доводов. А вдруг именно завтра Ники оценит наконец ее стоическое упорство, поймет, что она готова на все, лишь бы вновь приблизиться к нему, вернуть утраченное? А вдруг именно завтра он захочет ее любви?

Заплывший глаз выглядел ужасно, его пришлось завязать, но она отправилась на катанье с повязкой, спустив пониже вуалетку. Ветер, как назло, бил со всех сторон, и глаз разболелся так, что Маля вернулась домой вся в слезах. Делать нечего, следовало смириться и остаться дома.

Юлия уехала на репетицию, и Маля осталась одна в отведенных им комнатах: небольшой спальне для них обеих и кокетливо убранной гостиной. Наверное, у нее был небольшой жар, потому что мысли путались и Маля никак не могла найти себе места: бродила и бродила туда-сюда по этим двум комнатам, мысленно проходя тот путь по набережной, где могла бы сегодня встретить его, а не встретит…

Прошел день, и другой, и третий начался, а ей все не разрешали выезжать. Более того, врач пригрозил, что Маля может лишиться зрения, если застудит глазной нерв.

Она струхнула. Рискнуть ради Ники жизнью она была готова, но расстаться со своей красотой, с глазами, в которых состояла бîльшая часть ее очарования… Пришлось опять сидеть дома, вернее, не сидеть, а метаться по комнатам.

Прошел еще один мучительный день, и настал еще один мучительный вечер. Отец с матерью уехали на именины к жене Петипа, Юлия проводила где-то время со своим бароном.

В передней вдруг раздался звонок, горничная отворила дверь и доложила, что пришел гусар Волков.

Маля встрепенулась. Евгений Волков! Друг, можно сказать, наперсник Ники! Как давно они не встречались! Все с того же незабываемого дня в красносельском театре, когда Евгений со смехом выскочил в окно, куда незадолго до этого выбрался и Ники. Наверняка Евгений прибыл не просто так! Наверняка он привез известие от Ники!

Она велела провести визитера в свою гостиную. Одна дверь оттуда вела в переднюю, где посетитель оставил шинель и фуражку, а другая – в зал. И вдруг через эту дверь вошел не гусар Волков, а… Ники.

Он стоял смущенный, не говоря ни слова, но глаза его сияли. А Маля чувствовала себя между небом и землей: ближе к небу – от счастья видеть его, ближе к земле – потому что у нее фурункул на глазу и на ноге, потому что у нее повязки поперек лица и на щиколотке…

Она не верила своим глазам, вернее, одному своему незавязанному глазу. Эта нежданная встреча была такая чудесная, такая счастливая! Маля мечтала о ней – и это случилось так внезапно!

–  Это ваша комната? – спросил Ники. – Ваша гостиная?

Она только и могла, что кивнула.

–  А где вы спите? – проговорил он.

Маля качнула головой в сторону двери.

–  Я хочу посмотреть, – сказал цесаревич. – Можно?

И улыбнулся, причем в этой улыбке ей почудилась мольба…

Она поспешно вбежала в спальню, всем существом своим чувствуя, что он идет следом, и не просто идет, но ласкает ее глазами. Остановилась около своей кровати. Она ждала поцелуя… однако он просто смотрел то на нее, то обводил глазами комнату.

Что теперь будет? Они сейчас вернутся в гостиную, поговорят о ее здоровье и всякой ерунде – и он уйдет и опять исчезнет из ее жизни?

Волнение встречи, страх новой потери, вспышка радостного тщеславия от того, что он все же захотел увидеть ее, опьяняли, туманили разум. И в то же время обостряли догадливость. А что, если он ждет первого шага?…

В горле пересохло. Стараясь вспомнить все, чему научилась от Сергея, Маля села на кровать и, глядя на Ники сверху вниз, провела пальцами по его бедрам. Он тихо ахнул, и тотчас под ее руками взбугрилась нетерпеливая плоть.

Со счастливым смешком она оперлась на локти, раскидала полы капота, полулежа раздвинула ноги… Он смотрел, покраснев, задыхаясь, не веря глазам… Тогда она пальцем указала на прорезь в панталонах и прошептала:

–  Ты видишь? Иди туда, ну иди же…

Был миг, когда показалось, что он сейчас просто упадет на нее – и повторится то, что случилось в уборной Красносельского театра. Но теперь Маля знала, что это была лишь обманка, детская игра. С тех пор она стала взрослой, а он остался все тем же невинным и в то же время распутным мальчиком, каким был и тогда. И этого мальчика ей нужно было научить всему, что она узнала по его приказу!

Сомнения исчезли. Она снова села, придвинулась к Ники и стала расстегивать галифе. А потом, помогая дрожащими, похолодевшими от страсти и нетерпения пальцами, провела его в глубины таинственных пещер любовных наслаждений и открыла ему все свои сокровенные тайны.

Хорошо, что никого не оказалось дома! Ведь спальня находилась рядом с комнатой отца и была отделена от нее большим туалетным столом, который закрывал дверь в отцовский кабинет. Конечно, Феликс Иванович не смог бы войти, но услышать он мог бы очень многое.

Ники не мог оставаться надолго и скоро ушел – нет, приказал себе уйти. В прихожей торопливо, почти украдкой, словно простой офицер и его любовница, поцеловались на прощанье…

Но теперь Маля точно знала, что прощаются они ненадолго.

Верный привычке фиксировать все события своей жизни в дневнике, Ники записал:

«Вечером полетел к моей МК и провел самый лучший с ней вечер до сих пор. Нахожусь под впечатлением ее – перо трясется в руке!»

Написал он и два письма. Одно – записка на визитной карточке для «МК»: «Надеюсь, что глазок и ножка поправляются… до сих пор хожу как в чаду. Постараюсь возможно скорее приехать. Ники».

Это была первая записка от него! Маля не находила себе места от счастья. Она тоже была как в чаду.

Ах, как хорошо, что она не знала о другом письме, которое написал Ники в том же «чаду»!

Оно было адресовано великому князю Сергею Михайловичу и содержало в себе следующие строки: «Не знаю, как благодарить тебя и чем вознаградить. Н.».

Сергей немедленно понял смысл этого послания. После расставания с Малей он думал, что обожженное ревностью сердце не сможет болеть сильнее, но сейчас мучения стали непереносимыми: ведь в нем, оказывается, еще жила надежда на то, что Ники не станет возобновлять отношения с ней. Напрасно!

Чтобы избавиться от раздирающих душу воображаемых сцен их любовных игр, великий князь сел за письменный стол и начертал гордый, небрежный, великодушный ответ: «Я всего лишь исполнял твою просьбу».

На этом поставил точку и уже начал запечатывать послание, как вдруг не выдержал и приписал постскриптум: «А если в самом деле хочешь вознаградить меня, отдай ее мне, когда решишь жениться или надумаешь с ней расстаться».

Ники так и передернуло, когда он это прочел. На миг ревность всколыхнула то же отвращение к Мале, которое он испытывал, вернувшись в Россию и думая о тех «уроках в тишине», которые давал Серж, о той «науке страсти нежной», которую она осваивала под его утонченным руководством. Но теперь он уже стал другим… за одно любовное свидание она получила над ним полную власть! Не над сердцем, так над телом, над похотью его…

Но даже в этом всепоглощающем опьянении от того, что он ощущал себя полноценным мужчиной, Ники продолжал помнить о своем долге, о своей судьбе, о том, что путь долга и судьбы рано или поздно уведет его от Мали.

Поэтому он написал такой ответ: «Можешь в этом не сомневаться».

И Сергей Михайлович понял, что он прощен за то, что слишком хорошо исполнил просьбу своего родственника и господина.

* * *

А Маля потом часто получала записочки от Ники. Все их она берегла, хранила в особой шкатулке и часто перечитывала, давая себе слово, что будет хранить их вечно.

Если бы она могла заглянуть в будущее, то узнала бы, что утратит не только эти милые клочки бумаги, но и вообще все, что у нее было, даже подарки Ники, в том числе и золотой браслет с крупным сапфиром и двумя большими бриллиантами, его первый подарок, на котором она выгравировала две особенно дорогие ей памятные даты – их первой встречи в училище и его первого приезда к ней: 1890–1892.

В одном из писем Ники процитировал слова из арии Германна в «Пиковой даме»:

«Прости, небесное созданье, что я нарушил твой покой».

Он очень любил выступление Мали в этой опере: она танцевала в пасторали, в сцене бала первого акта. Танцовщицы в костюмах пастушек и в белых париках изображали фарфоровые статуэтки в стиле Людовика XV. Их выкатывали на сцену попарно на подставках, затем девушки спрыгивали и танцевали, в то время как хор пел: «Мой миленький дружок, любезный пастушок».

Исполнив пастораль, танцовщицы вскакивали обратно на подставку, и их увозили за кулисы. Ники очень любил эту сцену.

В другом письме он вспоминал любовь Андрия к польской панночке в гоголевском «Тарасе Бульбе» – ту любовь, ради которой он забыл всё: и отца, и семью, и боевых товарищей, даже родину. Маля не сразу поняла смысл его письма: «Вспомни Тараса Бульбу и что сделал Андрий, полюбивший польку».

А потом ее обожгло догадкой: «Да ведь он хочет на мне жениться! Ради меня – ради польки! – он готов отказаться от своих замыслов насчет гессенской принцессы!»

О боже мой! А ведь это только кажется, что она – всего лишь удачливая танцовщица и дочь зажиточного танцора. Родовитостью ее семья не уступит многим самым знатным семьям России!

Все Кшесинские отлично знали эту старинную историю и часто вспоминали ее в семейном кругу. Феликс Иванович пересказывал ее снова и снова – и никому не надоедало слушать:

–  События эти произошли в первой половине XVIII века в Польше. Мой прадед, как старший в роду, унаследовал от своего отца, графа Красинского, крупное состояние, а его единственный младший брат получил лишь небольшую долю. Прадед вскоре после получения наследства овдовел и от тоски по любимой жене умер, оставив моего деда Войцеха на попечении преданного французского воспитателя. К осиротевшему двенадцатилетнему мальчику перешли обширные владения и крупное состояние графов Красинских. Но его дядя, считавший себя обездоленным и стремившийся захватить наследство Красинских, решил избавиться от Войцеха с помощью наемных убийц. Один из них, мучимый совестью, рассказал об этом воспитателю Войцеха, и тот решил, что единственным средством уберечь мальчика будет немедленное бегство из Польши, где ему грозила опасность, во Францию.

Собрав наспех кое-какие документы и то, что можно было захватить с собою, не привлекая внимания, француз бежал со своим воспитанником в 1748 году на родину и поселил мальчика в своей семье, имевшей дом под Парижем, в Нейи. Из предосторожности он записал Войцеха под именем Кшесинского.

После смерти воспитателя Войцех остался в Париже и там женился в 1763 году на польской эмигрантке Анне Зиомковской. В 1770 году у них родился сын Ян. Когда мой дед счел, что опасность миновала, он вернулся с сыном в Варшаву.

На родине выяснилось, что за время его полувекового безвестного отсутствия дядя выдал его за умершего и таким путем получил в наследство все имущество графов Красинских. Попытки деда вернуть себе отцовское состояние остались тщетными, так как при поспешном бегстве воспитатель не захватил с собою все необходимые документы. Между тем в Польше из-за войн и внутренних беспорядков погибло в огне и было утеряно много архивов, особенно церковных. Восстановить права деда в этих условиях оказалось невозможным. Дед все же имел некоторые документы, которые хранил в отдельной шкатулке, придавая им особую цену; шкатулку эту он завешал своему сыну Яну.

–  «Береги ее как зеницу ока, после моей смерти она откроет тебе иной путь», – часто говорил дед моему отцу, – продолжал Феликс Иванович. – Но мой отец, по своей доверчивости, не мог ее уберечь: один из родственников уговорил его передать ее ему для хранения в безопасном месте и шкатулки потом не вернул. Куда она исчезла и что с ней сталось, установить не удалось. Единственное, что сохранилось у моего отца в доказательство его происхождения, было кольцо с гербом графов Красинских – так называемый геральдический «слеповронок». Описание этого герба имеется в польском гербовнике: «На лазуревом поле серебряная подкова, увенчанная золотым крестом. На нем черный ворон с золотым перстнем в клюве. На щите графская корона, шлем, дворянская корона, на которой сидит тот же ворон. Намет лазуревый, подложенный серебром».

–  Я хорошо помню, – говорил Феликс Иванович, – как еще ребенком ездил с дедом во дворец Красинских, и каждый месяц дед получал некоторую сумму денег. Так потомки нечестного дядюшки пытались откупиться от обобранных родственников.

Отец мой с детства занимался музыкой и виртуозно играл на скрипке. Говорили, что он выступал на концертах с Никколо Паганини. Он обладал в юности прекрасным голосом и стал первым тенором Варшавской оперы. Его прозвали «словик» – соловей, а польский король называл его «мой словик». Но потом отец потерял голос и тогда перешел на драматическую сцену и стал замечательным актером. Умер он ста шести лет, случайно, от угара. В некрологе о нем писали, что Ян Кшесинский обладал поразительным голосом, необычайной мягкости и замечательного тембра, и был великим артистом польского театра на трагических и комических ролях. Так создалась театральная династия Кшесинских.

Театральная династия… Кшесинские могли собой гордиться. Но из Малиной головы не шло сравнение, которое сделал Сережа: сравнение ее с Мариной Мнишек. Если эта польская дворянка стала русской царицей, то почему не может повезти ей?

Ники казался таким влюбленным… Он думал только о том, как бы снова и снова предаться с ней любви.

Но что можно было себе позволить в квартире родителей? Лишь ловить краткие моменты, когда никого не будет дома.

Однако они выпадали так редко! К тому же Ники стал приезжать не один, а с компанией. Иногда с ним бывал только Евгений Волков, но чаще – великие князья Михайловичи: Георгий, Александр и Сергей. Старший, Николай, скандально известный историк и дипломат, жил за границей. Там же обретался и Михаил, высланный государем из России за свой морганатический брак.

Для Мали появление Сергея стало неожиданностью – только актерская выдержка помогла ей скрыть свои чувства. А чувства были самые противоречивые: и так и не утихшая обида, и возмущение, и радость, и плотское возбуждение, особенно острое от того, что его невозможно было удовлетворить…

А Сергей казался совершенно спокойным и лишь деликатно отводил глаза, когда опьяневший Ники вдруг начинал несдержанно целовать Малю. Ему доставляло огромное удовольствие демонстрировать друзьям свою полную власть над ней, свое обладание ею.

Конечно, Сергей вовсе не был так уж спокоен, как пытался показать, но он знал, что рано или поздно Маля к нему вернется. То, что он играет в этой истории кого-то вроде снисходительного Амфитриона, нимало не раздражало его. Великий князь понимал, что иным способом владеть женщиной, которую смиренно обожал, не сможет, и философски примирился с судьбой, не в силах решить, tant pis это или все же tant mieux. Но пока, в ожидании этого счастливого дня, он не отказывал себе в том, что с огромным вниманием (внешне тщательно скрываемым) пытался узнавать «вести с фронта». Пока они были неутешительны: Аликс твердо держалась своего решения. Но с некоторых пор Сергей Михайлович с особым уважением стал относиться к Элле, Елизавете Федоровне, которая при всяком удобном случае заводила с сестрой разговоры об этом браке и укрепляла в ее сердце любовь к Ники.

Сергею было все равно, какие резоны движут Эллой. Заботится она о счастье Аликс или хочет стать сестрой царицы, действует в интересах России или королевы Виктории, которая мечтала посадить внучку на русский престол, – ему было все равно. Он ждал только собственного счастья.

Компания очень уютно проводила вечера. Михайловичи пели грузинские песни, которым выучились, живя на Кавказе, где отец их был наместником почти двадцать лет…

В один из вечеров Ники вздумал исполнить танец Красной Шапочки в «Спящей красавице», который очень любила Маля и он любил, в ее исполнении. Он вооружился какой-то корзинкой, нацепил себе на голову платочек и в полутемном гостиной изображал и Красную Шапочку, и Волка.

Цесаревич почти никогда не приезжал без подарка – и вскоре маленькая шкатулка Мали перестала вмещать привезенные им драгоценности. Впрочем, прежние свои украшения она с легким сердцем засунула в дальний ящик комода – они не шли ни в какое сравнение с чудесными подарками Ники!

Маля ужасно смущалась, что, живя у родителей, она не может должным образом угостить своих гостей, подать ужин и устроить вечеринку, но иногда все же удавалось подать им шампанское.

Маля недолго пребывала в блаженной уверенности, что приезды Ники к ней – тайна для всех, кроме тесного кружка самых близких. Как-то раз, когда наследник прибыл один и Юлия, переглянувшись с сестрой, поспешно начала собираться, у парадной двери раздался звонок. Испуганная горничная доложила, что приехал градоначальник и что ему непременно нужно видеть его высочество. Ники, краснея, но приняв независимый вид, вышел в переднюю, но вскоре вернулся и сказал, что, оказывается, государь его спрашивал, но ему доложили, что наследник из дворца выехал. Об этом немедленно стало известно градоначальнику, и тот счел своим долгом сообщить об этом цесаревичу – ведь он отлично знал, куда тот отправился.

–  За каждым моим шагом следят, – смущенно пожал плечами Ники. – После того случая в Японии меня охраняют гораздо строже, чем прежде. Спасибо только, что я не вижу свою свиту. Но сейчас мне придется вернуться.

Он улыбнулся Юлии, которая застыла с одной ногой в уличной, а другой в домашней туфле:

–  Хорошо, что вы замешкались с отъездом, а то нас застали бы на месте преступления.

И, поцеловав Малю, отправился к отцу в Аничков дворец.

Юлия взглянула на грустную сестру:

–  Знаешь что? Тебе нужно жить отдельно, чтобы иметь возможность встречаться с ним не тогда, когда у тебя есть возможность, а в любое время. И это придаст тебе новый статус.

Маля взглянула на нее настороженно. Новый статус – значит, она теперь будет считаться не просто дочерью знаменитого танцовщика Феликса Кшесинского, в доме которого запросто бывает наследник престола. Поселившись отдельно, она сорвет флер приличия – пусть призрачно-прозрачный, но все же существующий! – со своих отношений с ним, и статус ее будет – любовница цесаревича Николая Александровича…

–  Отец не позволит, – шепнула она.

–  Если хочешь, я с ним поговорю, – храбро вызвалась сестра.

–  Погоди, мне нужно сначала спросить у Ники, вдруг он не захочет… – нерешительно сказала Матильда.

–  Спроси, – согласилась Юлия. – Но одновременно начинай подыскивать дом.

–  Не знаю, хватит ли у меня средств снять дом, – усомнилась Маля. – Может быть, лучше квартиру?

Юлия только расхохоталась в ответ:

–  У султана не просят мешочек риса, слышала такую восточную пословицу? Но и не предлагают ему ношеный халат. Поговори с ним поскорей и подыскивай дом, да пороскошней!

* * *

Элла – Ники, Дармштадт.

«Дорогой Ники, вот, наконец, мое письмо насчет Пелли 1 .

Как всегда, у него никаких перемен, а ты помнишь наши прежние разговоры, так вот, я хочу, чтобы ты знал все совершенно ясно: после разных бесед он обещал повидать Пелли 2, но хочет, чтобы она поняла, что вопреки глубокому и неизменному чувству у него не хватит мужества сменить р. , но я повторяла, что Пелли 2 жаждет видеть его и объясниться, – в общем, дорогой, надежды мало, и он просит меня передать тебе, чтобы ты правильно его понял, но, я думаю, если он повидается с Пелли 2 и поговорит с ней, то, может быть, господь даст ему мужество сделать ради любви то, что теперь кажется ему невозможным.

Несмотря ни на что, я надеюсь, что любовь окажется сильнее, а его любовь так глубока и чиста, и бедное создание так беспомощно-несчастно, что просто сердце болит из-за того, что р. стоит между ними. Они оба должны молиться, и ах, я так на это надеюсь, ведь все другие затруднения уже отпали…»

* * *

Маля долго не решалась последовать совету сестры, а когда все же принялась искать подходящий дом, оказалось, что это не так просто. Теперь она ругала себя за то, что медлила, потом – что Ники перестал приезжать в дом Кшесинских. Возможно, конечно, он просто был чрезвычайно занят…

Маля предпочитала думать именно так, гоня от себя мысли, что лишь до поры до времени его веселили свидания украдкой, поспешные совокупления чуть ли не на глазах других людей, а потом стали раздражать и унижать. И хотя она ради него готова была на все и, пожелай Ники, отдалась бы ему на сцене Императорского театра, она уже приучилась смотреть на все его глазами, и это ее тоже стало раздражать и унижать.

И все же она постоянно чувствовала его любовь и его желание.

По воскресеньям Матильда бывала в Михайловском манеже на конских состязаниях. Ее ложа располагалась как раз напротив Цapской, и Ники всегда присылал ей цветы с двумя гусарами, своими однополчанами – князем Петром Павловичем Голицыным, которого все называли просто Пикой Голицыным, и другим Петром, Котляревским, которого именовали Пепой. Их называли адъютантами мадемуазель Кшесинской-2, а они прозвали Малю ангелом. Оба были в нее влюблены, однако смиряли свои чувства ради того, кому служили и кому были преданы всем своим существом, а потому всегда сообщали, по какой улице и в какое время цесаревич будет возвращаться в Аничков дворец. Чаще всего после состязаний она возвращалась на своей одиночке шагом по Караванной улице по направлению к Аничкову дворцу с тем расчетом, что Ники по дороге ее обгонит, и она сможет на него еще раз взглянуть.

25 марта, на Благовещение, Маля присутствовала на параде Конного полка по случаю его полкового праздника. Хоть у нее было именное приглашение, она села в одной из лож для публики в конце манежа. Совет ей дали все те же Пика и Пепа. Вскоре она поняла почему: когда государь со свитою обходил фронт полка, Ники, идя за ним, в упор смотрел на Малю, а она – на него влюбленными глазами. Поворот исполнялся долго, поэтому и взгляды получались очень долгими.

И вот как-то раз пришло известие, что Ники нынче вечером снова появится у нее дома. Кажется, намечался серьезный разговор.

Маля была вне себя от волнения!

Юлия постаралась на это время уйти из дома.

Ники прибыл – торжественный и немного печальный. У Мали дрогнуло сердце. Кажется, радостные ожидания ее обманули. Кажется, ее ждет какая-то неприятность…

Так и вышло. В тот вечер Николай впервые сказал ей о своем намерении жениться на Аликс Гессенской и сообщил, что уезжает за границу, где приложит все силы для того, чтобы она согласилась выйти за него.

–  Мой брак и наша разлука неизбежны, – сказал наследник. – Я знаю, ты любишь меня, и ты дорога мне необычайно. Я вечно буду помнить о тебе и любить тебя. Но наша связь будет прервана в тот миг, когда я получу от Аликс согласие. Я не смогу обманывать ее. Я не смогу обманывать женщину, на которой буду женат. И ты должна знать, что я все расскажу ей о наших отношениях.

Маля смотрела на него неподвижным и спокойным взором. Ей была чужда и непонятна эта всепоглощающая и всеподавляющая честность и порядочность. Она уже достаточно хорошо знала мир отношений мужчин и женщин, чтобы понимать: мир этот зиждется на лжи, но по большей части это ложь во спасение. Если лжи не будет, произойдет распад многих семей и множество людей окажутся несчастными. Глупец тот, кто жаждет узнать правду, а тот, кто способен закрыть глаза даже на очевидное, мудр, хоть и слеп.

А еще Матильда подумала, что Господь распорядился более чем милосердно, даровав людям неведение относительно их грядущего. Каждый знает, что смертен, но смертный час прикрыт щадящей завесой неизвестности. Кара для преступников состоит не только и не столько в том, что они будут казнены. Приговор начинает приводиться в исполнение в тот миг, когда становится известно, что он не подлежит обжалованию, а главное – когда преступники узнают неотвратимую дату их казни.

Она знала, что Ники должен жениться. Она даже ревновала его к далекой гессенской принцессе. И все же в сердце жила надежда на невозможность, на неосуществимость этого брака. Она не мыслила себе жизни без Ники, и он это прекрасно понимал. Но вот пришел любимый и сообщил, что она, маленькая балерина, – всего лишь игрушка его высочества, временная жена, совершенно как бедняжка Чио-чио-сан в опере «Мадам Баттерфляй». Кункубина, кажется, так это называется? Она обречена на временное существование, и ее возлюбленный будет делать все, чтобы ускорить разлуку. Теперь она должна жить с этой мыслью. Не добрее ли было бы с его стороны вовсе обходить молчанием свое желание непременно и как можно скорее жениться на Аликс Гессенской?

«Мы с ним совсем разные, – с тоской подумала Маля. – Мы подходим друг другу только в те мгновения, когда сливается наша плоть. А душой и умом мы порознь».

Ей хотелось зарыдать от горя, хотелось бросить ему упрек в утонченной жестокосердности. На ум пришло сравнение с крысой из китайской пытки…

И вдруг она поняла, что Сергей, называя ее жестокой и немилосердной, ошибался. Каждый человек – такая крыса, которую жизнь лишает возможности иного выхода, кроме как прогрызть себе ход сквозь тело и сердце другого существа, порою верно любящего, безоглядно преданного, точно так же достойного жизни и счастья, как «крыса», которая его губит. В этом никто не виноват. Просто такова жизнь, так она распределяет роли между людьми в этом бесконечном дивертисменте.

И Мале стало чуть легче. Теперь она знала, какого ответа ждет от нее Ники.

–  Конечно, – шепнула она ласково, – я понимаю, ты не можешь ей лгать, не должен. Это так благородно! Это так прекрасно!

Его глаза потемнели от нежности, и он заключил Малю в объятия.

Отвечая на его поцелуи, лаская его, она с трудом подавляла печальную усмешку при мысли, что играет для Ники ту же роль, которую играл для нее Сергей. Она – всего лишь репетиционная площадка для будущей роли великого любовника, которую сыграет Ники перед Аликс. Она – черновик той поэмы любви, которую он создаст для нее. Будет ли Аликс признательна за это маленькой балерине, которая научила ее мужа искусству любви?

Если бы она могла заглянуть в будущее, она бы узнала, что будущая императрица никогда не простит Матильду Кшесинскую за то, что та была любовницей Николая. И Аликс тоже будет считать, что Ники избыточно, ненужно честен. Когда он откроет ей правду о своих отношениях с Малей, Аликс сочтет, что вполне могла обойтись без этой горькой и обидной правды. Она будет необычайно счастлива в супружеской жизни с Ники, но вечно будет проклинать маленькую балерину, которая научила ее мужа искусству любви. Своей вымученной честностью Ники превратил жизнь двух любящих его женщин в подобие ада. Балерина будет всегда видеть его третьим в постели, с каким бы мужчиной она ни предавалась страсти, – и точно так же императрица всегда будет видеть ее третьей в своей супружеской постели, а потому и пошлет ей однажды подарок в виде бриллиантовой змеи – в знак своей ненависти.

Ники уехал почти под утро. На следующий день он должен был отбыть в Германию.

Стараясь не думать об этом, Маля уехала на урок к Чекетти, с которым она снова стала заниматься, стараясь овладеть виртуозной итальянской техникой. Только она вернулась, как сообщили, что прибыл великий князь Владимир Александрович.

Маля изумленно распахнула глаза. Младший брат императора бывал в ее театральной уборной вместе с племянником, сыном и другими обожателями балетного искусства. Но явиться домой к любовнице наследника престола…

В полной растерянности она вышла к визитеру. Из всех братьев императора Владимир Александрович был, пожалуй, самым красивым; его старшие сыновья, Кирилл и Борис, унаследовали красоту от него. Андрей был еще мальчик, Маля видела его как-то мельком, но едва обратила на него внимание. Впрочем, она отметила, что он тоже обещает стать красавцем.

Вид у Владимира Александровича был решительный.

–  Вы слышали, что Ники едет просить руки гессенской принцессы? – спросил он после нескольких общих фраз.

Эти слова больно ударили по сердцу, но Маля приняла самый невозмутимый вид.

–  Да, ваше высочество.

–  Называйте меня просто Вольдемар, – снисходительно улыбнулся великий князь. – Я рад, что вы так спокойно относитесь к неизбежности разлуки с Ники. Всем встречам неизбежно суждены прощанья, но это не обязательно означает потери. Я хотел бы сказать, что вы ничего не потеряете после расставания с Ники. В нашей семье есть люди, которые с радостью протянут вам руку помощи или… – Он промолчал, улыбнулся, и Маля вдруг почувствовала, что он хотел сказать: «заключат в свои объятия».

Ее испуг с каждым мгновением проходил.

–  Я все поняла, ваше высочество, – медленно проговорила она. – Примите мою искреннюю благодарность за сочувствие и готовность помочь. Клянусь, что облобызаю протянутые мне щедрые руки!

Маля вдруг подумала о двусмысленности сказанного. Но что можно ответить на предложение сделаться семейной постельной принадлежностью фамилии Романовых, а ведь именно это предложение сделал ей – и даже в не слишком завуалированной форме! – великий князь Владимир Александрович… «называйте меня просто Вольдемар»!

«А ведь где-то ждет своей очереди бедный неотступный Сережа, – подумала она со злой иронией. – Да, одиночество мне не грозит, скорее я буду метаться из стороны в сторону, выбирая одного из великих князей!»

Она насмехалась над ними и над собой, а между тем если бы она могла заглянуть в будущее, узнала бы, что так оно и случится.

Владимир Александрович славился умением быть лаконичным, вот и сейчас он скоро откланялся, сообщив, что заехал к Мале лишь по пути.

Проводив его, она стала перед зеркалом и долго гляделась в него, стараясь быть беспристрастной. На самом деле прекрасны у нее только глаза. Нос островат, губы тонковаты… все эти великие князья не обратили бы на Кшесинскую никакого внимания, если бы на ней не стояло своего рода клеймо: «Балерина Его Высочества». Вернее, так: «Балерина будущего императора». Грядущий сан Ники – высокий, сверкающий сан! – как бы сообщал и ей часть своего ослепительного блеска.

«Но Сережа любил бы меня, даже если бы Ники меня не выбрал, – подумала Маля, стараясь быть справедливой, и подобие нежности коснулось ее сердца. – А вообще-то, судя по всему, я не пропаду в жизни! Теперь я обречена на удачу – не с тем любовником, так с другим!»

Но это мало радовало сейчас, когда Ники искал руки Аликс. Никто не был ей нужен, кроме Ники, вот в чем дело!

Она была ужасно несчастна весь тот месяц, пока Ники не вернулся и не сообщил, что снова получил отказ. И, словно в довершение этого, а может быть, пытаясь укрепиться в своем решении, Аликс отправила ему безотрадное письмо, о чем Ники и записал в дневнике:

«Утром вскрыл пакет, лежавший со вчерашней ночи на столе, и из письма Аликс из Дармштадта узнал, что между нами все кончено – перемена религии для нее невозможна – и перед этим неумолимым препятствием рушится вся моя надежда, лучшие мечты и самые заветные желания на будущее. Еще недавно оно казалось мне светлым и заманчивым и даже вскоре достижимым – а теперь оно представляется безразличным!

Да, трудно иногда бывает покоряться воле Божией! Весь день ходил как в дурмане, ужасно трудно казаться спокойным и веселым, когда таким образом, сразу, разрешен вопрос относительно всей будущей жизни!

Погода за прогулкой соответствовала состоянию моей души: таяло и дул шторм».

Спустя день после возвращения он снова был у Мали. И все прежние печали, все горе, которое она перенесла, стали казаться сущей мелочью. Теперь она думала, что Ники даже рад тому, что помолвка не свершилась. Ощущать его страстное желание было таким счастьем, и она дала себе слово заняться все же поисками дома – но уже осенью.

Кончился зимний сезон, наступало лето, Маля собиралась с родителями в Красницы, а Ники – в Красное Село. Оба не отягощали себе душу грустью расставанья, ведь их ждали встречи в Красносельском театре. Сезон сулил быть особенно веселым, и действительно, это было очень счастливое для Мали лето.

Но ей было бы куда печальнее, если бы ей удалось прочесть письмо, которое Ники написал Аликс в ответ на ее непреклонный отказ.

Ники – Аликс, Гатчина.

«Дорогая моя Аликс,

Прости, пожалуйста, что я не так скоро ответил на твое письмо, но ты можешь себе представить, каким ударом оно было для меня.

Я был в такой тоске, что совершенно не мог писать тебе все эти дни. Теперь, когда мое волнение улеглось, я чувствую себя более спокойным и в состоянии разумно ответить тебе. Позволь мне, во-первых, поблагодарить тебя за искренность и откровенность, с которыми ты говорила со мной в этом письме! Нет ничего хуже на свете, чем недоразумения и отсутствие ясности.

Я с самого начала знал, какое препятствие стоит между нами, и глубоко переживал за тебя все эти годы, прекрасно понимая, какие трудности тебе надо преодолеть! Но все-таки ужасно тяжело, если долгие годы лелеешь мечту и думаешь, что вот-вот она осуществится, – и вдруг занавес падает, и перед тобой лишь пустое пространство, и ты одинок и совершенно сломлен!

Я не могу опровергать приведенные тобой доводы, милая Аликс, но выдвину другой, тоже верный: ты едва ли представляешь всю глубину нашей религии. Если бы знающий человек помог тебе понять ее и ты могла бы прочитать книги, из которых узнала бы о сходстве и различии между двумя религиями, может быть, тогда это не так волновало бы тебя, как теперь.

Твоя одинокая жизнь без чьей-либо помощи в таких вещах – еще одно печальное обстоятельство, которое, по-видимому, мешает нам соединиться! Слишком грустно сознавать, что именно религия стоит между нами!

Милая моя, неужели ты думаешь, что пять лет нашего знакомства прошли впустую и безрезультатно? Конечно, нет – по крайней мере, для меня. И как я могу изменить мои чувства после столь долгого ожидания и стремления – даже теперь, после такого печального твоего письма. Я полагаюсь на милосердие Божие: может быть, это его воля, чтобы мы оба, особенно ты – так долго страдали – может быть, проведя нас через все эти горести и испытания, он выведет мою милую на тот путь, о котором я ежедневно молюсь!

О! Не говори сейчас же «нет», моя Аликс, не разрушай сразу мою жизнь! Неужели ты думаешь, что во всем мире для меня возможно счастье без тебя! После того, что ты – невольно! – заставляла меня ждать и надеяться, может ли это так кончиться?

О! Не сердись на меня, если я начинаю говорить глупости, хотя обещал быть спокойным. У тебя такое доброе сердце, что ты не сможешь не понять моих мучений. Но я сказал достаточно и должен закончить свое послание. Большое спасибо за твою очаровательную фотографию.

Благослови и сохрани тебя Бог!

Всегда любящий и преданный тебе Ники».

* * *

Репетиции для летнего сезона в Красном Селе происходили в театральном училище, и сестры Кшесинские приезжали из Красниц в город.

Как только Маля входила в квартиру, она первым делом бросалась к роялю, на который складывали приходящую корреспонденцию, и всегда находила там письмо от Ники. Это были нежные признания с надеждой на встречу. А встречались они в Красном Селе в дни театральных спектаклей.

Теперь никому не нужно было намекать на то, что Матильде Кшесинской, хоть и не приме, следует выделить отдельную уборную в нижнем этаже, выходившую окнами на Царский подъезд. Хотя не было принято обставлять ее по собственному вкусу, Маля постаралась устроить ее как можно уютнее и наряднее: заказала мебель из светлого дерева, обтянула стены красивым кретоном и повсюду расставила цветы. Из мебели в уборной были кушетка, маленькое бюро, туалетный стол и стулья. Кушетка – та самая, на которой все когда-то началось с Ники, и Маля не очень любила, чтобы на нее садился кто-нибудь из гостей, потому и расставила вдоль стен много удобных мягких стульев. Однако великий князь Владимир Александрович (он любил присутствовать на репетициях и зачастил к Мале, несмотря на то что сейчас ее отношения с Ники складывались самым нежным образом и неприятный призрак религиозной гессенской принцессы, казалось, канул в небытие) всегда норовил усесться именно на кушетку, и Маля иногда суеверно находила в этом смысл. А вдруг в самом деле настанет время, когда он сможет сидеть на кушетке как хозяин?!

Если бы она смогла заглянуть в будущее, она узнала бы, что на кушетке по-хозяйски будет сидеть младший сын Владимира Александровича – великий князь Андрей, который станет ее последней и самой сильной любовью… Да-да, тот мальчик, на которого она сейчас не обращала никакого внимания.

Он станет третьим в их союзе с Сергеем и разрушит этот союз. Он сделается ее мужем, отцом ее сына, разделит с ней изгнание, эмиграцию – а с его кончиной завершится и сказка, которой была ее жизнь: сказка о Золушке, которую любили принцы.

Наверное, Владимир Александрович хотел, чтобы Маля не забывала о его предложении, потому что однажды подарил ей свою карточку с надписью «Здравствуй, душка». Маля поставила было ее на бюро, однако Ники недовольно поднял брови, и фото было немедленно убрано.

В то лето Ники стал часто бывать на репетициях. Маля всегда знала о часе его приезда и стояла у окна, поджидая его. Из своих окон она могла издали видеть, когда он появлялся на прямой дороге, ведущей от дворца через театральный парк к театру. Соскочив с лошади, цесаревич шел прямо к Мале в уборную, где оставался до начала репетиции. В такие дни она всегда опаздывала на репетицию, но если даже кому-то это не нравилось, они благоразумно помалкивали.

Во время репетиции Ники устраивался в Царской ложе между колоннами у самой сцены, которая была почти на том же уровне. Ему нравилось, когда Маля садилась на край ложи, и пока другие репетировали, они могли свободно продолжать болтать. Ники оставался до конца репетиции и уезжал во дворец к обеду.

Они прощались бегло, потому что знали, что увидятся вечером.

Ко времени приезда государя и императрицы на вечерний спектакль все артисты стояли у окон, выходивших в сторону Царского подъезда. Когда показывалась открытая коляска их величеств, запряженная великолепной тройкой, с казаком на козлах, все кланялись им, а Александр III улыбался в ответ, прикладывая руку к козырьку, а Мария Федоровна снисходительно дарила артистов своей очаровательной улыбкой.

Следом на тройке ехал Ники, и хотя казалось, что он улыбается всем актерам, Маля знала, кому он улыбается на самом деле.

Как-то раз они условились провести вместе и вечер. Ники после спектакля должен был сперва поужинать у отца, а потом вернуться в театр за Матильдой. Решено было ехать к барону Зедделеру в Преображенский полк в его барак. Туда же должна была приехать и Юлия.

В условленный час Маля должна была ожидать Ники в парке, недалеко от театра. В пустынной аллее было темно, огни в театре не горели, кругом царил полный мрак. Она побоялась выйти одна и попросила театрального капельдинера сопровождать себя. Это был почтенный человек, который всю жизнь провел при театре и знал всех завсегдатаев.

–  Матушка Матильда Феликсовна, – сказал он, следуя за ней к дверям театрального здания. – Не извольте гневаться, но вам один барин велел записочку передать.

Маля с изумлением оглянулась:

–  Какой еще барин?! Ты о чем говоришь, Сидор?

–  Высокий такой. Да я его знаю, он прежде к вам хаживал, а теперь перестал. Великий князь Сергей Михайлович.

Маля от неожиданности уронила тонкую английскую шаль, накинутую для тепла на плечи. Она давно не видела Сергея. Кто только не перебывал в этом сезоне в ее уборной! И его братья Михайловичи, и другие великие князья, и молодые, и старшие: Владимир Александрович, Алексей Александрович, принц Христиан Датский, племянник императрицы, будущий король и великий герцог Мекленбург-Шверинский, муж великой княгини Анастасии Михайловны, на редкость обаятельный человек, приходил герцог Евгений Максимилианович Лейхтенбергский, женатый на сестре знаменитого Скобелева… да кого только не было!

Вот именно, Сергея не было. Михайловичи о нем не упоминали, а Маля из гордости не спрашивала. И вдруг – эта записка…

Она задержалась у лампы и распечатала конверт.

«Не могу больше не видеть тебя, – писал Сергей. – Но и в толпе твоих обожателей появляться сил и охоты нет. Выйди нынче после спектакля, как сможешь, в парк, буду ждать около белой беседки хоть всю ночь. Не выйдешь – ну что ж, tant pis!»

Маля невольно улыбнулась, и тут же улыбка сошла с лица. Это безумие! Но она все же пойдет к белой беседке. Ники никак не сможет появиться прежде полуночи, у нее есть не меньше получаса, чтобы увидеть Сергея, успокоить его, может быть, поцеловать…

Все тело ее вдруг зажглось тоской по нему!

–  Голубчик Сидор, – сказала она торопливо, – ты возвращайся, дальше одна пойду.

Капельдинер глянул умными темными глазами:

–  Как велите, Матильда Феликсовна. Вы храброго десятка, авось не испугаетесь в темноте-то. Но глядите не заблудитесь!

В последних словах почудился намек – а может быть, это взволновалась нечистая совесть?

Вышла на ступени крыльца – и даже ахнула от зрелища звездного полога, высоко раскинутого над землей. Над миг задержалась, вглядываясь в узор созвездий, потом, почувствовав, что от медленного их движения начала кружиться голова, побежала по гравийной дорожке в сторону белой изящной беседки, стоявшей над маленьким прудом.

Но около беседки никого не было. Сергей ушел. Не дождался!

Она даже не ожидала, что разочарование будет таким сильным!

Встала понурясь – и вдруг вздрогнула от негромкого оклика:

–  Маля!

Он! Сережа! Его голос!

Так и полетела в ту сторону, уже различая в черной тени кустов сирени его высокую фигуру, как вдруг раздался топот копыт, и скрип колес по гравию, и голос Ники:

–  Маля!

Она замерла, медленно отвернулась от беседки и пошла, ощущая спиной взгляд Сергея и продолжая слышать его горестный зов.

–  Куда ты так бежала? – спросил Ники, помогая ей зайти в повозку и обнимая. – Ты же знала, что я приеду с этой стороны.

–  Я смотрела на звезды, и у меня закружилась голова, – сказала Маля почти правду. – Поехали побыстрей!

–  Сейчас, – сказал Ники, целуя ее.

Губы ее отвечали ему, но на сей раз не отвечало сердце. Она страшно боялась, что Сергей не выдержит пытки ревностью, выскочит – и погубит все для себя и для него. Да, она тосковала по нему, она хотела его видеть, но только не ценой потери Ники или даже незначительного ухудшения их отношений.

–  Поехали, поехали! – нетерпеливо повторяла она.

Наконец тройка понеслась вскачь.

Лишь только выехали из театрального парка, как Мале стало легче, а потом наваждение и вовсе сошло. Стояла чудная ночь, и Ники захотелось до ужина прокатиться по всему Красному Селу. Тройка вихрем носилась по пустынным дворам, и Маля все твердила:

–  Скорей, скорей!

–  Ну скорей же! – настаивал и Ники.

Кучер слушался, только раз тревожно оглянулся и сказал:

–  Беда, коли кони на скаку засекутся!

Но они в это мгновение целовались и ничего не слышали. Да и зачем было слышать?

Ничего не случилось, кони не засеклись, и, вдоволь накатавшись и нацеловавшись, наконец поехали к Зедделеру. Тот жил в одном бараке с товарищем по полку, Шлиттером, который на вечер остался без дамы за ужином и после него. Юлия прильнула к Зедделеру, Ники повел Малю в соседнюю комнату, а Шлиттеру не с кем было провести время, и он с шутливой печалью сказал о себе:

–  Ни богу свечка, ни черту кочерга.

От этих слов сердце Мали вдруг защемило.

Он там, один… Сережа… ни богу свечка, ни черту кочерга. Ему прочат лучших невест России, но он ни к кому не хочет посвататься, потому что однолюб, для него существует только одна женщина – та, которая сломала ему жизнь, она.

И Маля вдруг почувствовала себя такой счастливой, что набросилась на Ники с неистовыми поцелуями. Через мгновение они лежали на ковре, сливаясь в любовном изнеможении, а Маля не переставала ощущать греховное, постыдное – она сама это понимала! – счастье при мысли о мучениях Сергея.

Она не чувствовала за собой никакой вины: ведь не она заставила его полюбить себя, он сам влюбился! Если бы ему было невыносимо мучиться, он уже давно покинул бы Малю.

Значит, подумала она, и мне было приятно мучиться, когда я думала, что Ники женится на Аликс, но, против всякой логики, продолжала надеяться невесть на что?

О, как же правы те, кто говорит, что в жизни мы получаем именно то, что заслуживаем!

Но вот настал день, когда отыграли последний спектакль. Летний театральный сезон закончился.

Ники после лагеря уехал с отцом в Данию, откуда Маля получала от него чудесные письма, трогательные и сердечные. Она была почти уверена, что чудеса все-таки случаются, что возможно даже невозможное, и давала волю самым смелым своим мечтам.

Именно в это время она наконец нашла дом, который так давно искала, и это показалось ей самым блаженным предзнаменованием будущего.

* * *

Это был маленький прелестный особняк на Английском проспекте, № 18, принадлежавший Римскому-Корсакову. По странному совпадению этот дом построил великий князь Константин Николаевич для балерины Анны Кузнецовой. Рассказывали, что великий князь боялся покушений, а потому в кабинете первого этажа поставили железные ставни, а в стену вделали несгораемый шкаф для драгоценностей и бумаг.

Дом был двухэтажный, прекрасно обставленный, с хорошим большим подвалом. Позади него находился небольшой сад, обнесенный высоким каменным забором. В глубине стояли хозяйственные постройки, конюшня, сарай, а за постройками снова раскинулся сад, вплоть до стены парка великого князя Алексея Александровича.

Маля пришла от нового дома в полный восторг По ее просьбе Евгений Волков снесся с Ники, и вскоре она получила ссуду от банкирского дома Гинцбурга. Кто будет отдавать эту ссуду, ее не волновало. Куда больше волнений доставил разговор с родителями.

Маля знала, что причинит им огромное горе, когда скажет, что покидает родительский дом, и это ее бесконечно мучило. Ей казалось, что мать еще поймет ее как женщина, но отец был воспитан в строгих правилах. Он ничего не мог сделать, чтобы избавить любимую дочь от компрометирующих визитов наследника, но, пока она жила у родителей, на эти отношения, уже ставшие притчей во языцех, был наброшен некий флер приличия. А теперь Маля как бы открыто заявляла всему миру о своем статусе любовницы цесаревича. Но она обожала Ники, думала лишь о нем, о своем счастье, каким бы кратким оно ни было…

Юлия взяла на себя труд подготовить отца, но все же разговор вышел тяжелым.

–  Ты понимаешь, что он на тебе никогда не женится? Что ты скоро должна будешь с ним расстаться? – спросил Феликс Иванович в отчаянии.

Маля подумала, что если бы отец решил отомстить ей за уход из дому, он не смог бы ударить точнее и больнее.

–  Конечно, я все понимаю, – ответила она, собравшись с силами, как могла спокойно. – Но я всей душой люблю Ники и не хочу задумываться о том, что меня ожидает. Я хочу лишь воспользоваться счастьем, хотя бы и временным, которое выпало на мою долю.

Отец долго всматривался в ее лицо, словно пытаясь увидеть, сможет ли что-то изменить, но, видимо, понял, что это невозможно, а потому дал согласие на переезд дочери. Однако Феликс Иванович поставил условие, чтобы с нею поселилась ее сестра. Маля и сама хотела просить Юлию об этом, а потому счастлива была подчиниться отцу хотя бы в такой малости.

При переезде в новый дом Маля переделала только спальню на первом этаже, при которой была прелестная уборная, в остальном же оставила дом без изменения. А когда Ники вернулся в Россию, у полиции, следившей за каждым его шагом, появилось место, требовавшее постоянного наблюдения.

Дом весь готов, вот только кухарки Маля еще не нашла, так что обеды и ужины приходилось брать из ближайших ресторанов. Но это нисколько не портило радостного настроения обитателей особняка и их гостей.

Маля устроила новоселье, чтобы отпраздновать переезд и начало самостоятельной жизни. Все гости принесли подарки, а Ники подарил восемь золотых, украшенных драгоценными камнями чарок для водки и свою фотографию с надписью: «Моей дорогой пани», как он всегда называл Малю.

Много счастливых дней прожила она в этом доме. Ники, весь день очень занятый, обыкновенно приезжал вечером, к ужину. Появлялись с ним иногда и его молодые дяди, великие князья Михайловичи. Начал появляться и Сергей.

Увидев его в первый раз, Маля с трудом подавила желание броситься великому князю на шею, но Сергей держался отчужденно. Оба они, словно сговорившись, не упоминали о несбывшемся свидании в Красном Селе. Малю ни на миг не обманули отчужденность и сдержанность Сергея. Она постоянно чувствовала его напряженный взгляд и понимала, что чувства его не изменились. И это странным образом придавало некую уверенность в незыблемости происходящего. Она думала: «Ники со мной – значит, все хорошо!» Но под спудом этой мысли таилась другая: «Сережа со мной – значит, все будет хорошо!»

Приезжали в ее дом и граф Андрей Шувалов с Верой Легат, балетной артисткой, на которой он потом женился, и Николай Николаевич Фигнер, тенор Мариинской оперы, которого Ники очень любил. После ужина Михайловичи, по обыкновению, пели грузинские песни, а прочие играли в маленький скромный баккара. Вечера проходили очень уютно.

Ники бывал у своей пани ежедневно, а иногда оставался на несколько дней, когда они вовсе не покидали дом. Маля всегда знала приблизительно время, он старался известить ее, когда должен приехать, и садилась у окна, издали прислушиваясь к мерному топоту копыт его коня о каменную мостовую. Вот звук резко обрывался – значит, рысак остановился как вкопанный у подъезда.

В то время в некоторых, очень немногих, самых богатых домах уже появлялись электрические лампы. Малю всегда поражало, как после легкого щелчка выключателя из стеклянной колбы внезапно начинал литься ослепительный свет. И в минуты, когда она ждала Ники, а потом слышала, как он подъезжает, словно включался свет счастья ее жизни: ослепительный свет!

Электрические лампочки, случалось, перегорали, но об этом она старалась не думать.

* * *

Статус Кшесинской изменился и в театральном мире. Фаворитке наследника престола само собой должны были предоставлять первые роли в лучших балетах и давать возможность выступать уже как настоящей балерине в целом балете, а не в отдельных небольших ролях. Но она еще и неустанно работала, совершенствуя свой танец. У Мали было странное понятие о самолюбии. Она совершенно спокойно относилась к тому, что люди говорили: «Ах, у нее такие туалеты, такие драгоценности, такой дом, такой выезд… разумеется, ведь она фаворитка наследника престола!» Но ее бесили намеки вроде: «Конечно, ей дают ведущие партии, ведь она фаворитка наследника престола». Она пыталась стать примой благодаря своему мастерству, а не положению!

В то время итальянка Карлотта Брианца, бывшая примой петербургской сцены, неожиданно покинула Россию, и Маля получила ее роль и свой первый балет – «Калькабрино», в трех действиях, поставленный Мариусом Петипа по либретто Модеста Чайковского на музыку Минкуса. После занятий с Чекетти Кшесинская исполнила партию в своей излюбленной итальянской чеканной манере, причем за партнера с нею танцевал ее учитель, Энрико Чекетти, и Маля после финала даже расцеловала его на сцене.

Критика встретила ее премьерное выступление очень благосклонно: «Вместо Карлотты Брианца в «Калькабрино» выступила М.Ф. Кшесинская, исполнившая роли Мариетты и Драгиниаццы. Это было молодое, даровитое исполнение, носившее печать энергичного труда и упорной настойчивости. В самом деле, давно ли подвизается на сцене г-жа Кшесинская 2-я, давно ли мы говорили об ее первом дебюте, и теперь она решается заменить г-жу Брианцу. За такую храбрость, за такую уверенность в себе можно было уже одобрить милую танцовщицу. Она без ошибки делала тогда двойные туры и удивила балетоманов своими жете-ан-турнан в вариации второго действия. Успех в этом спектакле г-жа Кшесинская имела громадный».

Об этом спектакле писали даже за границей, в парижском журнале «Le Monde Artiste»: «Новая «звезда», мадемуазель Кшесинская, дебютировавшая в качестве прима-балерины, выступила блистательно. Этот успех так обрадовал русских, поскольку он был одержан воспитанницей русской национальной школы, взявшей от итальянской лишь необходимые элементы для модернизации классического танца. Молодая прима-балерина имеет все: физическое обаяние, безупречную технику, законченность исполнения и идеальную легкость. Если к этому ей удастся прибавить усовершенствованную мимику, это будет готовая актриса».

Мале казалось, что весь мир брошен к ее ногам! Теперь она могла исполнить свою давнюю мечту – получить главную роль в балете Пуни «Эсмеральда»: роль, которую некогда танцевала несравненная Вирджиния Цукки. С тех пор никто не решился заменить Цукки на сцене, но окрыленная успехом Маля сочла, что ее блестящая техника дает ей такое право.

В том, что театральная дирекция ей не откажет, она не сомневалась. Но решение зависело не столько от дирекции, сколько от одного-единственного человека: знаменитого всевластного балетмейстера Мариуса Ивановича Петипа.

Это была личность, обаятельная своими странностями столь же, сколь и огромным талантом и той ролью, которую он сыграл в становлении русского балета. Мариус Иванович это прекрасно понимал и ничуть не тяготился всеобщим почтением и обожанием. Говорил Петипа всегда по-русски, хотя очень плохо знал язык и так и не выучил его за долгие годы жизни в России. Ко всем обращался на «ты». Приходил на репетиции, обыкновенно завернувшись в клетчатый плед и посвистывая. Он приходил с уже готовым планом и ничего не придумывал во время репетиции. Не глядя на артистов, балетмейстер просто показывал, что они должны делать, приговаривая на своем особенном русском языке:

–  Ты на я, я на ты, ты на мой, я на твой…

Все знали, что это означало переход с одной стороны на его сторону – «ты на я». Причем он для ясности тыкал себе пальцем в грудь при слове «я». Или с дальней стороны сцены – «твой» на ближнюю к нему – «мой». Все артисты этот язык знали и прекрасно понимали, чего он от них хочет.

Выслушав просьбу Мали о главной роли в «Эсмеральде», он спросил:

–  А ты любил?

У Мали дрожали и сердце, и голос, когда она ответила:

–  Да! Я безумно влюблена! Я люблю его!

Петипа усмехнулся, ибо в ответе он не сомневался. Ну разве мог он не знать о пылком романе наследника престола и маленькой балерины! Но теперь ему предстояло задать более трудный вопрос. И после минутного колебания он спросил:

–  А ты страдал?

Этот вопрос показался Мале странным, ненужным, даже бесцеремонным, и она заносчиво ответила:

–  Конечно, нет.

–  Вот! – сказал Петипа с сожалением. – Эсмеральда – это не просто роль, это жизнь. Ее можно понять и танцевать, только если ты уже любил и уже страдал. Если нет – просто па, в зале говорят, болтают, иногда хлопают, о тебе пишут газеты – но больше ничего! Если да – живешь на сцене, ты плачешь – и в зале плачут вместе с тобой!

Петипа ушел в репетиционный зал, а Маля обиженно смотрела ему вслед.

Если бы она могла заглянуть в будущее, она узнала бы, что через несколько лет получит эту роль. И это будет ее лучшая роль, потому что к тому времени оба условия Петипа будут ею исполнены. В ее судьбе наступало время страданий…

* * *

Жизнь часто сравнивают с дорогой, и Мале всегда нравилось это сравнение. Ей казалось, что перед ней лежит ровная дорога счастья, по которой она несется на великолепных рысаках – вроде тех, что были впряжены в тройку Ники, когда они чудесной, волнующей ночью катались по Красному Селу. Кучер тогда сказал: «Беда будет, сели кони засекутся!» И вот кони ее судьбы засеклись…

Причем исполнилось это настолько буквально, что лишь потом, много лет спустя, Маля увидела в этом происшествии печальное и даже трагическое предзнаменование.

Однажды великий князь Александр Михайлович, служивший тогда в гвардейском экипаже, предупредил Матильду, что в такой-то день и час он будет проходить по набережной со своей ротой и хором музыки. Маля обожала полковые оркестры на марше и никогда не упускала случая послушать их. В условленный день и час она выехала на своей санной одиночке с балериной Ольгой Преображенской, с которой тогда очень дружила, на набережную. Сани стали обгонять роту, которую вел великий князь Александр, как вдруг музыка грянула громче, лошадь испугалась – и сперва резко стала, а потом понесла.

Кучер не смог ее удержать, сани опрокинулись, но, на счастье, не в сторону панели, на ряд гранитных тумб, о которые обе женщины могли разбить себе головы, а в сторону улицы. Ольга Преображенская первой вылетела из саней, а Маля с трудом освободилась из-под меховой полости и тоже в конце концов вылетела из саней в снег, причем сильно ударила руку, да и вся вообще расшиблась.

Пока она лечилась, Ники все время находился в разъездах, часто бывал за границей, виделись они редко, и Маля лишь постепенно начала замечать, что в их отношениях что-то изменилось.

Она настолько привыкла к постоянству своего счастья, что совершенно забыла: в мире нет ничего постоянного, а счастье – вообще самая эфемерная из всех материй.

Наступило лето. Мале хотелось бы жить в Красном Селе или поблизости от него, чтобы почаще встречаться с Ники, который не мог надолго выезжать из лагеря для свиданий. Она даже подыскала себе премиленькую дачку на берегу Дудергофского озера, очень удобную во всех отношениях. Ники ничего не возразил против ее планов, однако вскоре у Мали появился Сергей Михайлович и осторожно передал просьбу цесаревича подыскать для дачи другое место. Если Маля поселится так близко к Красному Селу, сказал он, это может вызвать излишние и нежелательные толки.

–  Среди кого? – спросила Маля, ничего не понимая.

–  Прежде всего за границей, – ответил Сергей.

–  А что, – спросила Матильда по какому-то наитию, – он снова начал добиваться руки Аликс?

Сергей молча смотрел ей в глаза. Потом она увидела, как он захотел что-то сказать, но тут же передумал и сказал совсем другое:

–  Спроси лучше у него. Моим словам ты все равно не поверишь.

И по тому же наитию Маля вдруг догадалась, что он хотел сказать, но не решился. Он хотел сказать, что Ники никогда не переставал добиваться руки Аликс…

И все-таки она гнала от себя эту пугающую мысль. Ники ведь ничего не говорил! Ники ведь не заводил об Аликс никаких разговоров – значит, этого все равно что нет!

Но все же то радостное настроение, с которым она ждала лета, было уже испорчено.

Да еще и дачу она наняла какую-то странную… Это был большой дом в Коерове, построенный еще в эпоху императрицы Екатерины II и имевший довольно оригинальную форму треугольника. Ходили легенды, что, проезжая через Коеровский лес, императрица облюбовала это место для постройки дома. На вопрос, как она прикажет строить, императрица будто бы взяла у одного из придворных его треуголку и сказала: «Вот план дома». Архитектор, которому было поручено строительство, в точности выполнил высочайшее указание и придал дому треугольную форму.

Дом с колоннадой и высокой лестницей, ведущей к подъезду, располагался в глубине обширного двора. С правой стороны двора находилось несколько дач более поздней постройки. Основной угол дома выходил в сильно запущенный парк, простиравшийся почти до Волконского шоссе, которое шло от Царского Села до Петергофа.

Днем было хорошо и уютно, но по вечерам, а особенно ночью, становилось страшновато. Ведь от Лигова, ближайшего населенного места, было довольно далеко, а кругом простирался глухой лес. Сначала Маля и Юлия устроили себе отдельные спальни, но потом переселились в одну, чтобы не было так жутко. В одну из первых ночей, что дамы поселились в этом доме, только они начали засыпать, обе одновременно услышали подозрительный шорох у окон спальни, как будто кто-то старался их открыть.

Сестры молчали, боясь друг друга напугать. Наконец сестра спросила, слышит ли Маля шорох у окна. Та ответила, что слышит. Обе дрожали от страха, шорох все продолжался, и они боялись, что вот-вот окно откроется и в спальню ворвется разбойник…

«Зачем я сюда переехала? – вдруг подумала Маля. – Здесь так одиноко!»

В конце концов сестры устали бояться и крепко заснули, а когда проснулись утром, солнце уже весело светило в комнату, и было ясно, что по стеклу ночью ползали ветки деревьев, росших слишком близко к дому.

Ветки срубили, лакей и его жена поселились в соседней комнате, но ощущение одиночества не исчезло – более того, оно все усугублялось. Ники всего-навсего два раза заехал сюда из Красного Села. Один раз он предупредил Малю через Волкова, и та его ждала, но во второй раз он заехал без предупреждения и не застал хозяйку дома: она была в городе, на репетиции красносельского спектакля. Маля старалась убедить себя, что он не приезжает потому, что ему трудно покидать лагерь надолго, что, когда начнутся красносельские спектакли, все изменится. И все изменилось – но только у худшему.

Тяжелое предчувствие мучило Малю: должно было случиться что-то дурное… И даже веселое празднование помолвки великой княжны Ксении, сестры Ники, с «красавчиком Сандро», Александром Михайловичем, не развеселило ее. Ники привез много шампанского, которое они пили, сидя почему-то на полу в спальне Юлии, все хохотали, а Маля была печальна. Он должен был ехать в Кобург, на свадьбу Эрни, брата Аликс.

Аликс, Аликс, Аликс… В снах это острое, шипящее и свистящее имя ползало по комнате, свистело, шипело и норовило ужалить Малю. Она просыпалась в слезах. Сердце ныло, предчувствуя наступающее большое горе.

Сердце, говорят, – вещун…

* * *

Ники – императрице Марии Федоровне, Кобург:

«Моя милая, дорогая душка Мама, я не знаю, как начать это письмо, потому что столько хочется сказать, что мысли путаются в голове. Так вот каким образом, благодаря милости Господа Бога, окончилось мое дело после того, что я смотрел на его исход совершенно безнадежно!

На другой день нашего приезда сюда я имел с Аликс длинный и весьма нелегкий разговор, в котором я постарался объяснить ей, что иначе, как дать свое согласие, она не может сделать другого! Она все время плакала и только шепотом отвечала от времени до времени: «Нет! Я не могу». Я все продолжал, повторяя и настаивая на том, что уже раньше говорил. Хотя разговор этот длился больше двух часов, но он окончился ничем, потому что ни она, ни я друг другу не уступили. На следующее утро мы поговорили гораздо более спокойно; я ей дал твое письмо, после чего она ничего не могла возразить. Уже это было для меня доказательством той окончательной борьбы, которая в ней началась с нашего первого разговора.

Свадьба Эрни и Даки послужила последней каплей в чаше ее горя и колебания. Она захотела поговорить с тетей Михень; это ей тоже посоветовал и Эрни. Уезжая, он мне шепнул, что надежда на добрый исход есть. Я должен при этом сказать, что все эти три дня чувствовалось страшное томление; все родственники поодиночке спрашивали меня насчет ее, желали всего лучшего, одним словом, каждый выражал свое сочувствие весьма трогательно. Но все это возбуждало во мне еще больший страх и сомнение, чтобы как-нибудь не сглазили. Император Вильгельм тоже старался, он даже имел с Аликс разговор и привел ее в то утро 8 апреля к нам в дом. Тогда она пошла к тете Михень и скоро после вышла в комнату, где я сидел с дядями, тетей Эллой и Вильгельмом. Нас оставили одних и… с первых же слов… согласилась! О боже, что со мной сделалось тогда! Я заплакал как ребенок, она тоже, но выражение у нее сразу изменилось, она просветлела, и спокойствие явилось на лице ее.

Нет! Милая Мама, я тебе сказать не могу, как я счастлив и также как я грустен, что не с вами и не могу обнять тебя и дорогого милого Папа в эту минуту. Для меня весь свет перевернулся, все, природа, люди, места – все кажется милым, добрым, отрадным. Я не мог совсем писать, руки тряслись, и потом в самом деле у меня не было ни одной секунды свободы. Надо было делать то, что остальное семейство делало, нужно было отвечать на сотни телеграмм и хотелось страшно посидеть в уголку одному с моей милой невестой. Она совсем стала другой: веселой, и смешной, и разговорчивой, и нежной. Я не знаю, как благодарить Бога за такое Его благодеяние. В тот же день в церкви тети Мари отслужили молебен. Она и все сестры тоже присутствовали.

По просьбе Аликс мы едем на одну ночь в Дармштадт; теперь она с другими чувствами увидит свою родину. Я просил тебя остаться на две недели, но думаю приехать раньше, в середине пасхальной недели. Так хочется еще немного повидать ее спокойно.

Теперь, моя дорогая Мама, нужно кончить. Вкладываю ее письмо для тебя. Крепко обнимаю милого Папа и всех.

Твой Ники».

Императрица Мария Федоровна – Ники, Гатчина:

«Милый, дорогой мой Ники!

Слов нет тебе выразить, с каким восторгом и великой радостью я получила это счастливое известие! Мне почти дурно сделалось, до того я обрадовалась. Но как грустно не быть с тобой, мой любимый Ники, в этот великий момент твоей жизни! Не иметь возможности обнять тебя и благословить от всей души! Да благословит вас обоих Господь и пошлет вам все счастье, какое возможно на этой земле, – это мое самое жаркое моление. Я так счастлива за тебя, мой Ники, и плакала слезами радости и волнения, побежала сообщить эту счастливую новость Папа, потом Ксении и Сандро, и слышала только крики радости и искренние поздравления!

В тот вечер, когда ты уезжал, мы расставались под таким дурным и отчаянным впечатлением, что при виде тебя у меня просто сердце обливалось кровью, и мои мысли и молитвы ни на миг тебя не покидали. Но, слава богу, Господь все устроил к лучшему, и ты теперь счастлив и доволен, а мы тоже полны счастья, зная, как ты рад. Исполнилось наконец твое величайшее желание после стольких перипетий. Мы также ожидаем с более чем лихорадочным нетерпением твоего первого письма с подробностями того, как все произошло. Ты не представляешь, как ужасно и больно быть в разлуке и далеко от тебя в такой момент и как я завидую и бешусь, что дяди и тети присутствуют, а самые близкие тебе, Папа и я, исключены из этого! Это ужасно грустно и тяжело для нас.

От всего сердца целую вас обоих, мои дорогие дети, и молю Бога благословить вас и сохранить под Его святым покровительством. Надеюсь, что дорогая Аликс будет смотреть на меня как на любящую мать, которая примет ее с распростертыми объятиями, как свое дорогое дитя.

Папа тебя нежно и крепко обнимает и желает вам счастия и всего лучшего. Да сохранит тебя Господь!

Твоя вечно тебя любящая Мама.

Кланяюсь всем».

Аликс – императрице Марии Федоровне, Кобург:

«Дорогая Матушка,

Ники говорит, что я могу Вас так называть, большое спасибо – Вы так добры ко мне. Как мне благодарить Вас и дорогого дядю за великолепный подарок, который Вы так любезно мне прислали. Он слишком красив для меня! Я была просто потрясена, когда открыла футляр и увидела эти прекрасные камни. Еще раз сердечно благодарю Вас и нежно целую Ваши руки.

Я так горжусь Вашим замечательным орденом и особенно польщена и благодарна за него и за прелестное яйцо и чудное письмо – всем этим я очень тронута.

Осталось всего два дня, а потом мы с моим милым Ники должны расстаться, и от этого я так несчастна. Конечно, его дорогая Матушка скучает по нему, но ведь Вы позволите Ники приехать в Англию этим летом, не правда ли, – ведь такая долгая разлука будет слишком тяжела и бабушка так ждет его приезда. Он совершенно покорил ее, как и всех, кто его знает. Сейчас он в церкви, и, пока он преклоняет там колена, мои мысли и молитвы с ним. С Божьей помощью я тоже скоро научусь любить его религию, и, уверена, он мне поможет. Но не стану более утруждать Вас длинным письмом.

С сердечным приветом дорогому отцу остаюсь, дорогая Матушка,

Ваше глубоко преданное и покорное дитя Аликс».

Ники – императрице Марии Федоровне, Кобург:

«Моя дорогая душка Мама!

Слов нет выразить тебе то счастье, которое твое милое письмо доставило мне, главное то, что вы счастливы и довольны. Теперь и я тоже вполне счастлив и спокоен. Аликс прелестна и совсем развернулась после своего постоянного грустного состояния. Она так мила и трогательна со мной, что я более чем в восторге. Мы целые дни сидим вместе, и, когда семейство отправляется на прогулку, мы вдвоем едем сзади в шарабанчике с одной лошадью; она или я правим. С ней почти сделался «столчок», когда я принес ей ваш идеальный подарок. В первый раз она его надела вчера к обеду с приглашенными.

Я тебе так мало и редко писал, милая Мама, оттого, что скоро увидимся и, потом, положительно нет свободного времени. Телеграммы нас совсем доконали, Аликс и я пишем их вместе и помогаем друг другу: до сих пор получили 220 депеш! День в Дармштадте провели спокойно с Ducky и Ernie, прием накануне был торжественный и весьма трогательный! Ее действительно все очень любят там, и она оставила во всех лучшее воспоминание.

Но теперь нужно кончать, моя дорогая Мама.

Аликс и я тебя крепко и нежно обнимаем. Еще раз благодарю тебя за милое письмо и подарки.

Да хранит вас Господь. До скорого свидания!

Твой Ники».

* * *

В серый и холодный, совсем не летний день Маля приехала в карете из города на Волконское шоссе и велела остановиться у сенного сарая, стоявшего несколько в стороне. Она должна была в последний раз встретиться с Ники.

Маля никак не могла понять, почему они выбрали такое ужасное, неуютное место для последней встречи. Конечно, он не хотел, чтобы об этом знали. Наверное, лучше им после его помолвки было совсем не видеться, а ограничиться прощальными письмами, но Мале хотелось думать, что не долг вежливости вынудил его согласиться на эту встречу, а нежность и жалость к ней. А может быть, тоска?

Она ждала его приезда, но думала сейчас не о нем, а об Аликс. Что даст ему эта принцесса, кроме семейных уз? Способна ли она на страстную любовь? Мале хотелось думать, что нет, что в письмах Аликс пишет лишь о погоде и покупке свадебных нарядов и Ники степенно отвечает ей в том же духе… Ах, как она была бы уязвлена и поражена, прочитав строки его писем!

Ники – Аликс:

«Моя милая, дорогая, любимая Аликс!

С каким нетерпением я жду той минуты, когда опять смогу прижаться губами к твоему милому нежному личику! Аликс, милая моя, ты даже не знаешь, как ты изменила меня, протянув мне нежную руку и заставив подняться до тебя – символа подлинной чистой любви и веры! Нет! Не думай, что это пустые слова, они идут из самых глубин моих чувств восхищения, доверия и любви, которые ты мне внушила. Я должен снова повторить те же слова, какие сказал тебе, моя драгоценная маленькая девочка, в день нашей помолвки, что вся моя жизнь принадлежит тебе и что я никогда не смогу отблагодарить тебя, дорогая, за все, что ты для меня сделала, делаешь и будешь делать! Да сохранит и защитит тебя Бог на трудном начале твоего пути! Мои молитвы, благословения и мысли всегда с моей маленькой душкой!

Навеки твой глубоко любящий и благодарный Ники».

Аликс – Ники:

«Мой драгоценный, обожаемый Ники, я лежу в постели, но не могу заснуть. Увы, мы не можем поговорить, и я тебе пишу. О! Как же мне не хватает тебя, это не выскажешь словами, и я томлюсь и мечтаю провести пару часов наедине с тобой. Никто не поцелует на ночь и не благословит, как тяжело. Но ведь мысленно мы вместе?

Твоя дорогая фотография всегда передо мной, и мне так одиноко».

Аликс – Ники:

«Мой милый, любовь моя. Как только я улучаю минутку, так чувствую, что сейчас же должна сесть и писать тебе. Каждое мгновение кажется, что откроется и появится твое милое лицо, но нет – моя любовь далеко от меня, плывет в открытом море… Боже, благослови моего зайчика. Так бы и полетела к тебе, обвила руками твою шею, прижала бы тебя к бьющемуся моему сердцу и нежно поцеловала бы в лоб. Эти прелестные большие глаза, кто теперь в них смотрит? Какой славный ветерок, пусть он коснется твоих губ. А мне остается поцеловать твои фотографии и кольцо, которое ты отдал мне.

Ники, Ники, Ники, я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя!»

Ники – Аликс:

«Я принадлежу тебе весь и навсегда, душою и телом. Сердце мое с тобой, все твое, твое; хочу прокричать об этом на весь свет. Не ты, а я горжусь, что принадлежу такому прелестному ангелу и смею требовать ответной любви, – это более чем жадность и эгоизм с моей стороны».

Аликс – Ники:

«Любимый мой, если бы ты только был здесь со мной, я так хочу тебя, меня охватывает безумное желание, и я не знаю, как успокоиться. Я вся горю, хочу, чтобы ты целовал меня, я хочу чувствовать, как ты крепко сжимаешь меня в объятиях, хочу чувствовать себя в безопасности рядом с самым любящим существом на свете».

Аликс – Ники:

«Значит, ты хорошенько поплескался в своей огромной ванне и теперь тебе хорошо; как бы мне хотелось оказаться там в полной темноте, уж я не оставила бы тебя в покое! Считаешь ли ты секунды, ожидая, что кто-то снова осмелится тебя безжалостно щекотать? А потом я бы тебя всего покрыла поцелуями».

Ники – Аликс:

«Мое дорогое солнышко, я прихожу в дикое возбуждение, когда мне приходят твои письма, и не знаю, что бы отдал, чтобы полететь к тебе и покрыть твое милое лицо жгучими и любящими поцелуями».

Аликс – Ники:

«Какая радость будет, когда мы наконец встретимся и я смогу стиснуть тебя в своих объятиях, увидеть любимое лицо, заглянуть в твои прекрасные глаза и нежно целовать тебя, без устали, пока ты не поймешь, что тебе никуда не деться. Когда я доберусь до тебя, ты не скоро вырвешься. Зацелую!»

Если бы они могли заглянуть в будущее, они узнали бы, что эту страсть будут питать друг к другу долго, долго, почти до конца жизни. И спустя много лет Ники будет писать жене в соседнюю комнату: «Моя дорогая, приди ко мне, дай мне поцеловать твое очаровательное личико. Люблю, люблю тебя безумно!» Потом страсть сменится нежностью, но они навеки останутся верны друг другу, пока смерть не разлучит их и вновь соединит.

Мале предстояло узнать об этом через много лет. Она прочтет эти пылкие строки в книгах и вновь исполнится той же ревности и отчаяния, которые снедали ее в тот сырой, совсем не летний день, когда она стояла у сарая на Волконской дороге в ожидании последней встречи с Ники.

И вот он показался – верхом прискакал из лагеря. Спрыгнул в грязь, взял ее за руку, но не обнял, и она поняла, что, если бросится ему на шею, он отстранится.

Как это всегда бывает, когда хочется многое сказать, а слезы душат горло, говоришь не то, что собираешься говорить, и много остается недоговоренного. Да и что сказать друг другу на прощание, когда к тому же еще знаешь, что изменить уже ничего нельзя, не в твоих силах…

Ники сказал, что Маля может всегда к нему обращаться в случае необходимости и по-прежнему на «ты». И добавил напоследок:

–  Что бы со мною в жизни ни случилось, встреча с тобою останется навсегда самым светлым воспоминанием моей молодости.

Он поцеловал ей руку и поехал обратно в лагерь, а Маля осталась стоять у сарая и глядела ему вслед до тех пор, пока он не скрылся вдали. До последней минуты он ехал, оглядываясь. Она не плакала, но словно оледенела от горя и холода, и с каждой минутой ей становилось все тяжелее и тяжелее.

Маля вернулась в пустой, осиротевший дом на Английской набережной. Казалось, жизнь кончена, радостей больше не будет, а впереди много, много горя. Кончилась весна ее счастливой юности, наступала новая, трудная жизнь с разбитым так рано сердцем…

Если бы она могла заглянуть в будущее, она узнала бы, что Ники сдержит слово: когда и по какой мелочи Матильда ни обратилась бы к нему, он выполнит любую ее просьбу. Он будет счастлив с Аликс, да и Маля встретит в своей жизни еще много счастья, много любви, но навсегда останется все той же балериной Его Высочества, готовой по его первому зову броситься к нему в объятия.

Спустя много лет, когда она будет жить на купленной Сергеем Михайловичем даче в Стрельне, великий князь передаст ей просьбу Ники: в такой-то день и час государь проедет верхом с императрицею мимо этой дачи, и он хотел бы, чтобы Маля непременно была к этому времени у себя в саду.

Она выбрала такое место, где Ники мог хорошо видеть ее с дороги. Точно в назначенный день и час кортеж проследовал мимо – и, конечно, император отлично видел Малю. Она встала и сделала глубокий реверанс, а в ответ получила ласковый взгляд и улыбку прежнего Ники.

Потом воспоминание об этой сцене не раз утешало ее в самые горькие минуты, и она точно знала, что, когда встретится с Ники на небесах, непременно напомнит ему об этом и поблагодарит за неизменную любовь и нежность.

Им пришлось долго ждать этой встречи, но, когда она состоялась, Маля все сказала ему о своей любви и вечной памяти – и получила ту же ласковую улыбку в ответ, улыбку прежнего Ники.