Прочитайте онлайн Пятница, когда раввин заспался | Часть 6

Читать книгу Пятница, когда раввин заспался
4116+1178
  • Автор:
  • Перевёл: А. Шаров

6

В половине восьмого Яков Вассерман позвонил в дверь дома, в котором проживал раввин. Ему открыла миссис Смолл — маленькая шустрая женщина с головой, увенчанной копной белокурых волос, которая, казалось, мешала ей сохранять равновесие. У неё были большие голубые глаза и открытое лицо, которое не выглядело простоватым лишь благодаря маленькому, но твердому и решительному подбородку.

— Входите, входите, мистер Вассерман. Я так рада видеть вас.

Услышав, кто пожаловал, поглощенный чтением раввин встал и вышел в прихожую.

— О, мистер Вассерман! Мы только что отужинали, но, может быть, вы примете участие в чаепитии? Завари чаю, дорогая.

Он провел гостя в комнату, а миссис Смолл отправилась ставить чайник. Положив свою книгу на столик, Дэвид вопросительно уставился на почтенного посетителя, и Вассерман заметил, что взгляд у раввина не только мягкий и добрый, но и проницательный. Старик нерешительно улыбнулся.

— Э… вот в чем дело, рабби. Прибыв в нашу общину, вы выразили желание присутствовать на заседаниях совета. Я всей душой поддержал вас. Оно и верно: если приглашаешь в общину раввина, он должен бывать на заседаниях, где намечаются и обсуждаются дела. Что может быть лучше? Но члены совета проголосовали против. И знаете, чем они это объяснили? Тем, что раввин — наемный служащий прихода. Допустим, обсуждаются его контракт и жалование. Не может же он присутствовать при этом. Ну, а что мы имеем в итоге? Вопрос не поднимался целый год и всплыл только на последнем заседании, когда я предложил обсудить ваш контракт на следующий год. Ведь до летних каникул осталось каких-нибудь два заседания.

Вошла миссис Смолл с подносом. Поухаживав за мужчинами, она налила чаю себе и села.

— Ну-с, и что же решили с контрактом? — осведомился раввин.

— Ничего не решили, — отвечал Вассерман. — Отложили до следующего собрания, сиречь, до воскресенья.

Раввин уставился на свою чашку и сосредоточенно свел брови, потом тихо проговорил, будто думая вслух:

— Нынче у нас четверг, до собрания ещё три дня. Если бы они одобрили контракт и голосование было простой формальностью, вы сообщили бы мне об этом в воскресенье. Будь вероятность одобрения высока, но не стопроцентна, вы, возможно, сказали бы мне об этом при следующей встрече, то есть, во время службы в пятницу вечером. Но в том случае, если голосование сулит неопределенные или даже неблагоприятные для меня результаты, вы не станете упоминать об этом в пятницу, чтобы не портить мне саббат. Следовательно, ваш сегодняшний приход может означать только одно: у вас есть основания считать, что мой контракт не будет продлен, верно?

Вассерман восторженно покачал головой, повернулся к супруге раввина и шутливо погрозил ей пальцем.

— Никогда не пытайтесь водить вашего супруга за нос, миссис Смолл. Он разоблачит вас в мгновение ока, — старик снова взглянул на раввина. — Нет, рабби, неверно. Точнее, не совсем верно. Позвольте, я объясню. В совете директоров сорок пять членов. Представляете себе эту ораву? В советах «Дженерал-электрик» или "Юнайтед Стейтс стил" и то столько не наберется. Но вы и без меня знаете, как созываются такие советы. Туда пихают всех мало-мальски видных людей, которые хоть чуть-чуть помогают храму или могут помочь в будущем. Считается, что это высокая честь. Сами того не заметив, вы в конце концов получите совет, состоящий из наиболее зажиточных прихожан. В других церквах и синагогах — та же картина. Из этих сорока пяти человек только пятнадцать являются на каждое собрание, ещё с десяток приходят от случая к случаю. А остальные — и вовсе раз в год. Если в воскресенье соберутся только пятнадцать завсегдатаев, мы получим подавляющее большинство голосов, возможно, семьдесят пять процентов. Почти для всех наших это была бы формальность, они бы проголосовали за контракт, и дело с концом. Но нам не удалось предотвратить недельную отсрочку. Такое решение казалось разумным, да и вообще мы всегда поступаем так при рассмотрении важных вопросов. Но оппозиция во главе с Элом Бекером что-то замышляет. Эл вас недолюбливает. Только вчера я узнал, что они не пожалели сил и обзвонили человек тридцать из тех, которые редко приходят на заседания. И, насколько я понимаю, дело не ограничилось увещеваниями. Давили, как могли. Вчера, когда Бен Шварц поведал мне об этом, я тоже принялся названивать, но опоздал. Большинство уже склонилось на сторону Бекера и его дружков. Вот как обстоят дела. Если на собрание, как обычно, придут одни завсегдатаи, мы без труда одержим победу. Но если Бекеру удастся созвать совет в полном составе… — Вассерман развел руками, заранее признавая поражение.

— Не могу сказать, что эта весть застала меня врасплох, — удрученно молвил раввин. — Я опираюсь на традиционный иудаизм и, вступив в раввинат, старался стать таким же раввином, как мои отец и дед, посвящать себя учению, а не затворничеству, не запираться в башне из слоновой кости, а быть частичкой еврейской общины и оказывать на неё какое-то влияние. Но я начинаю думать, что в современной американской еврейской общине таким, как я, нет места. Кажется, прихожане хотят, чтобы раввин был чем-то вроде исполнительного секретаря, основывал клубы, выступал с речами, налаживал связи между храмом и другими церквами. Возможно, это полезное дело, и я просто безнадежно отстал от жизни, но такая работа не по мне. Сейчас модно подчеркивать нашу схожесть с иноверцами, а все наши традиции, напротив, призваны высвечивать различия. Мы — не просто мелкая секта со своими особенностями. Мы — нация священнослужителей, избранная богом и посвятившая себя ему.

Вассерман нетерпеливо кивнул.

— Но такое предназначение не терпит суеты, рабби. Наши прихожане выросли в период между двумя мировыми войнами. Большинство никогда не ходило в хедер или даже воскресную школу. Как вы думаете, легко ли мне было основать тут храм? Тогда здесь жило с полсотни еврейских семейств, но все равно, когда умер мистер Леви, каких мучений мне стоило собрать миньян, чтобы его родные могли прочесть Кадиш. Я лично посетил все еврейские дома в Барнардз-Кроссинг. А какая была жизнь. Некоторые вскладчину покупали машины, чтобы возить детей в воскресную школу в Линн. Другие выписывали учителя сюда, чтобы готовить мальчиков к бар-мицва, а потом соседи созванивались и возили его из дома в дом, передавая по цепочке. Я первым делом стал ратовать за создание еврейской школы, чтобы мы могли проводить праздничные богослужения в её здании. Кое-кто считал, что это слишком дорого, иные не хотели, чтобы их дети посещали днем специальную школу и чувствовали себя обособленными от других. Но мало-помалу я их убедил. Раздобыл сметы, расценки, чертежи, и в конце концов мы купили здание. Это было как чудо. По вечерам и воскресным дням там, бывало, собирались все. Женщины приходили в брюках, мужчины — в комбинезонах, и все работали вместе — чистили, красили, починяли. Тогда у нас не было ни клик, ни партий. Все хотели одного и того же и добивались цели объединенными усилиями. Этим молодым людям недоставало знаний, большинство не умело даже молиться на иврите. Но какой был дух!

Помню наши первые службы в дни Великих праздников. Я одолжил скрижаль в синагоге в Линне, был предводителем и чтецом, даже произнес короткую проповедь. В Судный день мне немного помог ректор еврейской школы, но основную работу я сделал сам. Провозился целый день, да ещё на голодный желудок. Я уже немолод, и жена беспокоится. Но никогда мне не было так радостно, как в ту пору. Какой дивный дух царил здесь! Вот были годы!

— А что произошло потом? — поинтересовалась супруга раввина.

Вассерман криво усмехнулся.

— Мы начали разрастаться. В Барнардз-Кроссинг стали селиться евреи. Мне приятно думать, что их привлекли школа и храм. Когда тут жило пятьдесят семейств, все друг друга знали, и любые разногласия можно было уладить в личной беседе. Но если число семей переваливает за три сотни, как сейчас, все меняется. Люди обособлены, разбиваются на группы, которые даже не знают друг о друге. Возьмите Бекера сотоварищи, Перлштейнов и Корбов с Гроув-Пойнт. Все они держатся особняком. Бекер — неплохой человек, даже, я бы сказал, очень хороший, как и все те, кого я упомянул. Но их мнения отличны от наших с вами. С их точки зрения, чем больше и влиятельнее храм, тем лучше.

— Но, раз они платят, стало быть, им и заказывать музыку, — заметил раввин.

— Храм и община куда важнее горстки щедрых благодетелей, — отвечал Вассерман. — Любой храм…

Но тут кто-то позвонил в дверь, и он умолк. Раввин пошел открывать. За порогом стоял Стенли.

— Вы ведь совсем извелись, дожидаясь этих книжек, рабби, — начал он. — Вот я и решил заглянуть к вам по пути домой, сообщить, что они прибыли. Здоровенный дощатый ящик. Я отнес его к вам в кабинет и снял крышку.

Поблагодарив Стенли, раввин вернулся в гостиную. Он едва скрывал возбуждение.

— Мириам, мои книги приехали.

— Я так рада, Дэвид.

— Не возражаешь, если я пойду и просмотрю их? — спросил раввин, но тотчас спохватился, вспомнив о госте. — Это довольно редкие книги. Мне их прислали из библиотеки колледжа Дропси. Я ведь пишу труд о маймонидах, объяснил он.

— Я как раз собирался уходить, рабби, — заверил его Вассерман, поднимаясь со стула.

— Нет-нет, посидите еще, мистер Вассерман. Вы даже не допили чай. Мне будет неловко, если вы уйдете. Мириам, убеди его остаться.

Вассерман дружелюбно улыбнулся.

— Я вижу, вам не терпится добраться до своих книг, рабби, и не смею задерживать вас. Может быть, вы пойдете, а мы с миссис Смолл ещё малость посудачим?

— Вы и правда не против? — спросил раввин и, не дожидаясь ответа, бросился в гараж.

Но жена преградила ему путь. Задиристо вздернув остренький подбородок, она заявила:

— Нет, Дэвид Смолл, без пальто ты из дома не выйдешь.

— Но там довольно тепло…

— Это сейчас. А скоро начнет холодать.

Раввин сдался и полез в шкаф за пальто, но не надел его, а небрежно перебросил через руку.

Миссис Смолл вернулась в гостиную.

— Он как ребенок, — извиняющимся тоном произнесла она.

— Нет, — ответил мистер Вассерман. — По-моему, он просто хочет побыть наедине с собой.

"Прибой" считался неплохим рестораном. Умеренные цены, быстрое и четкое обслуживание безо всяких изысков и излишеств, незатейливое убранство и хорошая еда. А блюда из даров моря — так и вовсе великолепные. Прежде Мел Бронштейн никогда не столовался там, но сегодня, когда он катил мимо, от ресторана отъехала какая-то машина, на стоянке освободилось место, и Мел расценил это как знак судьбы. Он вспомнил, что о ресторане неплохо отзываются, и загнал свой здоровенный синий «линкольн» на только что освободившуюся площадку.

Войдя, Мел увидел, что народу в зале не так уж много. Он уселся в отдельной кабинке и заказал мартини. Стены были украшены рыбачьими сетями и иными принадлежностями морского промысла: парой весел, корабельным штурвалом красного дерева, яркими поплавками от ловушек для омаров, а на одной из стен не было ничего, кроме здоровенной меч-рыбы, укрепленной на широкой доске.

Мел огляделся по сторонам и, к своему удивлению, не заметил ни одного знакомого лица. «Прибой» располагался в низине, в Старом Городе, и обитатели Чилтона нечасто наведывались сюда.

Почти все кабинки были заняты парочками, но напротив Мела и чуть наискосок одиноко сидела молоденькая девушка. Не сказать, чтобы красавица, но хорошенькая и совсем свежая. Судя по тому, что она то и дело поглядывала на часы, девушка кого-то дожидалась. Она ещё не заказала еду и лишь изредка потягивала воду из стакана. Не оттого, что ей хотелось пить: просто все вокруг что-нибудь да потребляли.

К Бронштейну подошла официантка, чтобы осведомиться, готов ли он сделать заказ, но Мел лишь указал на свой опустевший бокал, давая понять, что хочет повторить возлияние.

Приятель девушки все не приходил, и она явно начинала волноваться. Заслышав звук открываемой двери, она всякий раз оборачивалась и ерзала на скамейке. Но потом её настроение претерпело внезапную перемену, и девушка расправила плечи как человек, принявший некое решение. Стянув белые перчатки, она запихнула их в сумочку. Похоже, теперь девушка была готова заказать себе ужин. Мел разглядел на её пальце обручальное кольцо, но мгновение спустя она сняла его, раскрыла сумочку и бросила колечко в кармашек для мелочи. Потом подняла глаза, увидела, что Мел наблюдает за ней, покраснела и отвернулась. Бронштейн взглянул на часы. Было без четверти девять.

Поколебавшись лишь долю секунды, Мел выбрался из кабинки и подошел к девушке. Та вздрогнула и подняла глаза.

— Меня зовут Мелвин Бронштейн, — представился он. — И я — вполне приличный человек. Ненавижу трапезничать в одиночестве. Полагаю, что и вы тоже. Не желаете ли присоединиться ко мне?

Глаза девушки по-детски округлились. На миг она потупила взор, потом снова посмотрела на Мела и кивнула.

— Позвольте подлить вам чаю, мистер Вассерман.

Гость благодарно кивнул.

— Передать не могу, как скверно у меня на душе, миссис Смолл. В конце концов, это ведь я пригласил вашего супруга. Сам выбрал его.

— Да, я знаю, мистер Вассерман. Мы с Дэвидом, помнится, ещё удивлялись этому. Когда приход нанимает раввина, кандидатов обычно приглашают по очереди, и каждый проводит субботнюю службу, встречается с советом директоров или обрядовой комиссией. Но вы сами приехали в семинарию и под свою ответственность выбрали Дэвида, — Мириам Смолл взглянула на Вассермана и тотчас опустила глаза. — Возможно, обрядовая комиссия отнеслась бы к нему более дружественно, если бы в ней царило единодушие, — тихо добавила она.

— Вы думаете, я настаивал на своем праве единоличного выбора? Поверьте, миссис Смолл, на меня взвалили эту ответственность. Я бы предпочел, чтобы решение принимала обрядовая комиссия или совет, но здание достроили в начале лета, а совет не пожелал собираться в полном составе до сентября. Когда я предложил обрядовой комиссии отправиться в Нью-Йорк — нас ведь только трое: мистер Бекер, мистер Райх и я, — Эл Бекер настоял, чтобы я поехал туда один. "Да что мы с Райхом смыслим в раввинах, Яков? — вот что он сказал, слово-в-слово. — А ты знаешь в них толк, тебе и ехать выбирать. Мы согласны на любого". Может, он был занят и не мог покинуть город, а возможно, говорил то, что думал. Поначалу мне не хотелось брать всю ответственность на себя, но потом я поразмыслил и решил, что, может быть, так оно и к лучшему. В конце концов, Райх с Бекером и впрямь ничего в этом не понимают. Бекер даже не умеет прочесть молитву на иврите, да и Райх немногим лучше. Я уже научен горьким опытом. Когда решали, с кем заключить контракт на строительство храма, они наняли Христиана Соренсона. Архитектор-еврей их, видите ли, не устраивал. Кабы я не возмутился, имя Христиана Соренсона — Христиан, надо же! — так вот, сейчас оно красовалось бы на бронзовой плите перед храмом. Представляете? "Известный храмовый зодчий Христиан Соренсон, утонченный господин в пенсне на черной тесемке и черном атласном галстуке-бабочке, изготовил пластилиновый макет длинного приземистого здания, похожего на коробку, с высокими узкими окнами, перемежающимися декоративными колоннами из нержавеющей стали". "Я посвятил две недели постижению основ вашей веры, господа, и мой проект отражает её главные постулаты". Подумать только: иноверец, способный за две недели разобраться в основах иудаизма! "Как вы заметили, эти протяженные линии придают зданию воздушность и легкость. Прослеживая их, взор невольно устремляется ввысь. Проект прост, здание не отягощено излишествами и разной там мишурой". Интересно, что он имел в виду? Звезду Давида, семисвечье, Скрижали Закона? "Оно — суть воплощение простоты и практичности, а также, если позволите, господа, здравого смысла, на котором зиждется ваша вера. Колонны из нержавейки отражают чистоту этой веры и её стойкость, способность сопротивляться натиску времени. В фасаде — несколько дверей из нержавеющей стали, а слева и справа от них — длинная стена из глазированного белого кирпича вровень с дверьми. Она плавно изгибается, смягчая общий план и линии, и придает зданию гармонию с окружающей местностью. Как видите, строение напоминает человека с распростертыми объятиями, призывающего людей к молитве. А с практической точки зрения, эти две стены отделяют автостоянку перед храмом от обрамляющей его с трех сторон лужайки". Каково, а? По крайней мере, мне удалось добиться, чтобы на плите поставили только его инициалы. Да и не здание определяет царящий в приходе дух. А вот характер раввина может оказать влияние. Короче, я согласился отправиться в семинарию один.

— А почему вы выбрали моего Дэвида, мистер Вассерман?

Старик ответил не сразу. Он понимал, что супруга раввина — женщина умная и напористая, и с ней надо держать ухо востро. Вассерман попытался вспомнить, что же именно так привлекло его в Дэвиде Смолле. Во-первых, он был хорошо подкован и знал Талмуд. Во-вторых, конечно же, то обстоятельство, что Смолл — продолжатель славной династии раввинов, да и супруга его — тоже дочь раввина. Это сыграло известную роль. Человек, выросший в домашнем «раввинате», скорее всего, будет придерживаться традиционных, консервативных убеждений.

Но, увидев раввина в первый раз, Вассерман испытал разочарование: молодой человек выглядел далеко не представительно, обыкновенный юнец, каких много. Однако позднее, в ходе беседы, Вассермана подкупили дружелюбие и здравомыслие Дэвида Смолла. А голос и движения раввина разбудили воспоминания о старом бородатом патриархе, учившем маленького Якова премудростям Талмуда на родине. Голос Дэвида звучал так же ласково и убедительно, почти певуче. Такая речь была свойственна всем талмудистам.

Тем не менее, решив дело, Вассерман почти сразу же почувствовал сомнения. Нет, сам он был вполне удовлетворен, однако подозревал, что большинство прихожан едва ли мечтало о таком раввине, как Дэвид Смолл. Кое-кто ожидал увидеть рослого мужа сурового обличья, с зычным раскатистым гласом, похожего на католического епископа. Но раввин Смолл был невысок, а голос его звучал мягко, дружелюбно и буднично. Другие думали, что к ним приедет веселый молоденький выпускник в серых фланелевых брюках, который будет чувствовать себя как рыба в воде на площадке для гольфа или теннисном корте, да ещё иметь юную женушку. Раввин Смолл был худосочен, бледен, носил очки и, ясное дело, не отличался атлетизмом, хотя и пребывал в добром здравии. Третьи представляли себе раввина как эдакого энергичного чиновника, затейника и доставалу, который тотчас начнет учреждать комитеты, уговаривать и увещевать прихожан участвовать во все более масштабных общественных проектах. Но Смолл был рассеян, приходилось то и дело напоминать ему о назначенных загодя встречах. Для него не существовало таких понятий, как «время» и «деньги». Охотно выслушивая предложения, он так же охотно забывал их, особенно если они не вызывали у него особого интереса.

Вассерман принялся тщательно подбирать слова.

— Ну, что ж, миссис Смолл, скажу вам так: я выбрал вашего супруга, потому что он мне понравился, хотя и не только поэтому. Как вы знаете, я беседовал ещё с несколькими. Все они хорошие ребята с умными еврейскими головами на плечах. Но для работы в общине одной сообразительности раввину мало. Он должен быть человеком смелым и стойким в своих убеждениях. Я довольно долго общался с каждым из них, говорил о роли раввина в общине, и все они соглашались со мной. Мы вроде как прощупывали друг друга. На собеседовании без этого не обойтись, и, как только они начинали думать, что поняли, какого направления я придерживаюсь, тотчас излагали мне сходные мысли, причем гораздо более складно, чем я мог бы изложить их сам. Но ваш супруг, как мне показалось, совершенно не интересовался моими воззрениями. А когда я принялся делиться ими, он попросту не согласился со мной. В самой уважительной форме, спокойно, но твердо. Соискатель места, который перечит своему будущему работодателю, — либо дурак, либо человек стойких убеждений. А считать вашего супруга дураком у меня не было ни малейших оснований.

Теперь и вы ответьте мне на один вопрос, миссис Смолл. Почему ваш супруг согласился занять предложенную должность? Уверен, что в семинарии всем кандидатам рассказали о нашей общине, да и я в беседе с мистером Смоллом честно ответил ему на все вопросы.

— Вы полагаете, он должен был искать общину поспокойнее? С более традиционным укладом жизни и устоявшимся отношением к раввину? — миссис Смолл допила чай и поставила чашку на стол. — Мы это обсуждали, и Дэвид сказал, что у таких общин нет будущего. Двигаться по наезженной колее, отбывать время на работе — это не для Дэвида. Он действительно убежденный человек. И он считал, что сумеет заразить этим общину. И то, что вы приехали за раввином один, без свиты из косных людей вроде мистера Бекера, навело Дэвида на мысль, что у него есть шанс. А теперь выясняется, что он ошибался. Они твердо намерены отправить его в отставку?

Вассерман передернул плечами.

— Двадцать один верный голос против. Эти люди очень сожалеют, но они уже дали обещание Элу Бекеру, доктору Перлштейну или ещё кому-нибудь. Двадцать человек говорят, что проголосуют за раввина, но по меньшей мере в четверых из них я не уверен. Они могут и вовсе не явиться. Обещать-то обещали, но, судя по их тону… "В субботу я уезжаю, но, если вернусь к голосованию, можете рассчитывать на меня". Значит, можно рассчитывать, что в воскресенье утром их не будет, а при следующей встрече они скажут: "Какая жалость. Мы так спешили к началу заседания".

— В сумме это — сорок один человек. А остальные четверо?

— Они обещали подумать. Значит, уже решили голосовать против, но не хотели препираться со мной. Что можно сказать человеку, который обещает подумать? Попросить его не думать?

— Ну, если они хотят, чтобы…

— Да откуда они знают, чего хотят? — внезапно вспылил Вассерман. Когда сюда приехали первые жители, и я попытался собрать приход, даже не приход, а, скорее, маленький клуб, на случай, если, боже, упаси, что-нибудь стрясется и нам понадобится миньян, — даже тогда они говорили, что нет времени, или им не нужна организованная обрядовая служба. А несколько человек заявили, что не могут себе этого позволить. Но я не отставал от них. Будь иначе, разве были бы у нас сейчас храм с кантором и раввином и школа с учителями?

— Но, по вашим собственным подсчетам, двадцать девять человек из сорока пяти…

Вассерман тускло улыбнулся.

— Может быть, я слишком заупокойно настроен. Может, те, кто обещал подумать, и впрямь ещё не приняли решение. А Эл Бекер, Ирвинг Файнголд и доктор Перлштейн — так ли уж они уверены, что на собрание придут все, кто обещал им поддержку? Виды на будущее не радужны, но шанс есть. Буду с вами откровенен, миссис Смолл. Доля вины лежит и на вашем супруге. В нашем приходе немало людей — и это не только дружки Бекера, — которые считают раввина своим представителем в общине. Этих людей не устраивает поведение мистера Смолла. Им кажется, что ему едва ли не наплевать на них. Он забывает о назначенных встречах, неряшлив, не обращает внимания на свой облик на амвоне. Ходит в мятой одежде. Негоже в таком виде обращаться к прихожанам или заседающим.

Миссис Смолл кивнула.

— Знаю. Вероятно, кое-кто из этих критиков возлагает вину на меня. Жена должна заботиться о муже. Но что я могу сделать? По утрам он выходит из дому опрятным, но не могу же я следовать за ним по пятам весь день. Он ученый. Увлечется какой-нибудь книжкой, а все остальное побоку. Если ему приспичит прилечь и почитать, он плюхается прямо в пиджаке. Размышляя, он ерошит себе волосы, они путаются, и создается впечатление, что Дэвид вечно спросонья. Во время занятий он делает записи на карточках и складывает их в карманы, поэтому вскоре они начинают оттопыриваться. Он ученый, мистер Вассерман, именно таким и должен быть раввин. Я понимаю, что вы имеете в виду и чего хотят прихожане. Им надо, чтобы раввин вставал и обращался к богу во время собраний. Чтобы склонял голову, словно пред ликом Всемогущего, и закрывал глаза, дабы не ослепнуть от Его сияния. Чтобы вещал низким зычным голосом, не таким, каким говорит с женой, а голосом актера. Но мой Дэвид не лицедей. Неужели вы думаете, что богу нравится внимать зычному утробному гласу, мистер Вассерман?

— Дорогая миссис Смолл, я не собираюсь противоречить вам. Но мы живем среди людей. А людям нужен не такой раввин, и, значит, раввин обязан быть не таким.

— Мистер Вассерман, скорее мой Дэвид изменит мир, чем мир — моего Дэвида.