Прочитайте онлайн Пять сетов | ГЛАВА ВТОРАЯ

Читать книгу Пять сетов
4818+671
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

ГЛАВА ВТОРАЯ

То, что произошло с ним, было необыкновенно и, должно быть, ужасно!

Конечно, как и все юноши, Жан Гренье задумывался о любви. Существует любовь плотская — это один ее вид — и та, другая любовь — влечение чувств. Но когда какая-либо страсть овладевает жизнью,— а теннис был такой страстью для Жана, подобно тому,- как марки — для филателиста, собаки — для ловчего,— как-то не верится, что иное чувство может вытеснить первое. Разве что оба чувства будут сосуществовать, сольются воедино. А разве взаимопонимание, рожденное стремлением к одной и той же цели, не создает уже близость, единство чувств?

Отчасти так оно и произошло. В теннисе среди девушек Женевьеве Перро принадлежало то же место, что и Жану среди юношей.

Но не это явилось причиной, которая привлекла его к ней. Женевьева открыла ему жизнь, существование, о котором он и не подозревал. На него произвело ослепительное впечатление существо, соединявшее в себе, с одной стороны, физические качества — красоту, крепкое, полное жизни тело, лучезарное лицо, с другой — вызывающие восхищение мужество, стойкость.

Когда он впервые увидел ее, она сражалась.

Это произошло во время того чемпионата Франции, ради которого он приехал в столицу. Час, назначенный ему для одной из отборочных игр, еще не наступил. Приготовившись— теперь уже у него были настоящие теннисные трусы и туфли на каучуковой подметке,— с ракетками под мышкой, он бродил между площадками, на которых шла игра.

Две женщины "фехтовали" на шестом, номере. Одна — плотная, атлетически сложенная, изворотливая англичанка лет тридцати восьми— старая опытная теннисистка, участница всех соревнований, которой уже приходилось играть на траве, на закрытых кортах, на цементных и утрамбованных площадках во всех уголках света, с дьявольской изощренностью и уверенностью в себе обрабатывала все мячи. Другая— девушка, скорей даже молодая женщина,— показалась ему воплощением грации. Не подумайте превратно! Не ее стройные ноги, не совершенная, ничем не стесненная под блузкой грудь, не правильные черты лица и удивительные, почти стального цвета глаза, такие, впрочем, моментами нежные, привлекли его. Его поразила в первую очередь легкость и гармоничность всех ее жестов, замечательный стиль движений, класс игры.

В этот момент она была явно утомлена — волосы ее растрепались, ноги подгибались; она согнулась чуть ли не вдвое, чтобы перевести дух перед тем, как подавать,— и производила скорее жалкое впечатление. Пот стекал у нее со лба, и она, вытирая капли пота, проводила руками по щекам, оставляя на них кирпичного цвета борозды! Но когда теннисистка округляла руку, подбрасывала над головой мяч, чтобы сделать подачу, в последнем усилии вдруг выпрямлялась и ей внезапно удавался замечательный удар с лета, точно попадавший на линию, минуя стену, которой была англичанка, она сразу превращалась во вдохновенную богиню,— на один миг, равный сверканию молнии,— парящую над миром.

В этот день девушка не обратила внимания на него. Вся собравшись, пытаясь восстановить покидающие ее силы, она не замечала никого. Иссякнут силы, и теннисистка окажется обезоруженной; ее ждет поражение, бесчестье.

Жан также напряг всю свою волю. Он как бы пытался поддержать ее. Это напоминало настоящую молитву, произносимую про себя. Он страстно хотел, чтобы незнакомка выиграла, ибо она была самим воплощением тенниса.

За нее, вместе с ней, он рассчитывал каждое движение, каждый удар. О! Он чувствовал это со всей очевидностью: что-то передавалось от него к ней — немного его силы, его способностей, которые он старался влить в нее. Тут-то и произошло чудо.

Он не видел больше ничего, что происходило вокруг, не слышал слов нескольких постоянных зрителей, которые, обсуждая игру, многозначительно качали головой и либо, уверенные в результате, уходили, либо критиковали Перро, считая ее уже побежденной, конченой. Он сидел на самой верхней из длинных цементных ступеней, расположенных по сторонам кортов второй категории, и не замечал больше ничего, кроме молодой женщины, внезапно дошедшей до полного истощения сил, которая была теперь лишь посредственным, вызывающим всеобщее пренебрежение игроком. Тогда он напряг всю свою волю.

Он хотел, чтобы она спаслась от поражения, взяла себя в руки, выиграла. Он так страстно хотел этого, что почти как бы стал на ее место. Про себя он давал ей советы, приказания... "Англичанка сейчас сыграет в правый угол. Внимание!.. Не отбивайте в левый угол: ее слабая сторона— удар справа... Не стойте слишком далеко, чтобы принимать ее резаные мячи! Выходите к сетке! Навяжите ей свою игру, свою волю!.. Делайте прямую сильную подачу, не осложняйте, вы одолеете ее быстротой! Быстротой... быстротой..."

Можно было подумать, что она услышала. А между тем молодая женщина ни разу не обернулась в его сторону, не подарила ему ни одного взгляда. Она по-прежнему не выделяла его из толпы зрителей "вторых", "третьих категорий", мужчин и женщин, прошедших из раздевалок, чтобы посмотреть, как разделываются с Перро. Ее недолюбливали, так как она пользовалась слишком большим успехом,— и на площадке, где она превосходила всех своей игрой, и у мужчин (женщины этого не терпят). Мужчины тоже не очень-то жаловали ее, так как она совершенно не отвечала на их заигрывания, разве только старалась оттолкнуть их. Оказаться свидетелем того, как ее положат на обе лопатки,— это незаурядное удовольствие. Слух пронесся по стадиону, что она в затруднительном положении. И со всех сторон теперь спешили зрители, чтобы присутствовать при ее поражении.

— Подача мадемуазель Перро! — объявил судья и добавил: — Счет во второй партии четыре — ноль. Впереди мадемуазель Буди.

Женевьева овладела собой, сделала подряд три неотразимых подачи, повела сорок — ноль, потеряла один мяч и затем выиграла игру. Найдя утерянный было ритм и борясь за каждый мяч, она выиграла и следующую. Казалось, к ней одновременно вернулись и вдохновенная игра и силы. Жан подумал, хотя сам и не верил в это, что она играет "для него". Игра англичанки расстроилась— теперь она делала ошибку за ошибкой. Подавая, она сделала зашаг и получила от судьи замечание. Это еще больше вывело ее из равновесия. Из небольшой кучки зрителей теперь раздавались возгласы:

— Нажимайте, Перро!.. Англичанке — крышка!..

Действительно, Перро подавляла теперь противницу. Она выиграла второй и третий сет, не уступив ни одной игры.

Превосходство оставалось за молодостью; быстрота возобладала над опытом. Против этого ничего нельзя было поделать. На лице молодой женщины не замечалось больше прежнего напряжения, усталости. Она откинула назад волосы; ноги ее уже не дрожали.

Когда Женевьева пожала руку противнице, та уже еле дышала. Уже полчаса назад она поняла, что побеждена, и преклонилась перед Женевьевой.

Зрители бросились к победительнице. Ей жали руку. Жан вместе с другими. Она улыбалась, но ему не больше, чем другим. Он похвалил ее за игру. Она ограничилась тем, что поблагодарила его. Он назвался. По-видимому, она плохо расслышала его имя, так как на следующий день в баре не помнила уже, как его зовут. Что до Жана, то она уже не выходила у него из головы.

В последующие годы они познакомились ближе. Иначе и не могло быть. Ведь должны же были они встречаться на заключительных банкетах после соревнований или в парных играх. Имена обоих чаще всего упоминались в газетах, произносились на площадках, в клубах. Если в первый год он и выбыл из открытого чемпионата Франции, тем не менее его уже оценили как способного игрока. Что касается ее, то после победы над англичанкой она дошла до финала и вынуждена была уступить первенство лишь на "центральном" — американке, которая вот уже три года побеждала всех. Она полюбила играть с ним в соревнованиях в паре, а он — с ней. Все же, должно быть, еще по той же причине. Быть партнером Жана служило гарантией успеха. Что до него,— видеть ее, находиться вблизи нее было для него главным. И он весьма страдал, когда по окончании игры, прощаясь с ним, она садилась в поджидавшую ее машину, за рулем которой сидел чересчур уж завитой молодой человек.

Жан не был красивым. Не принадлежал он и к разряду тех загорелых атлетов в бело-голубых замшевых туфлях, одевающихся у Каретта, у которых карманы полны денег и которые являются обладателями слишком уж красивых машин. Все его богатство заключалось в умении играть лучше других. Он никак не мог понять, что это ценилось только на спортивной площадке. Он сознавал, что неловок и неэлегантен. Знал он также, что у него нет ни "паккарда", чтобы подвезти ее, ни денег, чтобы пригласить пообедать в "Запрещенном плоде" или в "Павильоне Генриха IV". А между тем — и в этом-то и заключалось противоречие — она представляла собой все это трудно достижимое богатство. Жан знал, что у нее состоятельные родители (у хирурга Перро была богатая клиентура — много пациентов южноамериканцев и разных герцогинь). Правда, в Довиле, будучи гостем Андре, Жан останавливался в гостинице "Норманди", в Каннах— в "Карлтоне", в Монте-Карло — в "Отель де Пари"; но когда он возвращался в Сэнт, то ночевал в сарайчике за теннисными площадками на кровати, скорее напоминающей казарменные нары. В Париже он жил у Гийома, в его четырехкомнатной квартире, где в воздухе еще стоял навязчивый запах кошек, которых так любила госпожа Латур, и где кресла гостиной, крытые обюсонами [Ткань типа гобеленов] машинного производства— четыре кресла и диван,— воспроизводили в пяти экземплярах притчу о волке и ягненке на берегу ручья.

Продолжалось такое положение долго. Со временем мало-помалу Женевьева вышла из неблагодарного переходного возраста девушек, а он — из возраста прыщавого подростка.

Внезапно в этом году он занял первое место. Тогда, как и на корте, он попытался выиграть и ту, другую игру. В двадцать лет он достиг того, на что была направлена вся его воля. Память о времени, когда "четверка", иногда превращавшаяся в "пятерку", защищала честь нашего флага, неотступно подстегивала его. Лакост уже больше не играл, разве только в гольф, но Жан не раз встречал Коше — мудрого, методичного, несомненно одухотворенного игрока; встречал Буссю — мастера парной игры, по виду напоминавшего беспечного английского юношу; Боротра, несмотря на возраст и прошедшее с тех пор время, продолжавшего оставаться легендарным "прыгучим".

Они были его богами.

Могло ведь случиться, что у него были бы худшие наставники. Мастерство же этих — бесспорно. Со своей стороны, эти заслуженные мастера как бы видели свое продолжение в Жане и поэтому относились к нему по-дружески, направляли его своими советами. Жан благоговейно прислушивался к их указаниям, беря от них все, что возможно, в то же время не забывая, что единственным источником как нравственных, так и физических качеств является сам человек и что все зависит от него самого.

Он мечтал участвовать в сражениях, где сражалась «четверка».

Но времена были не те — превосходством обладали другие. В одиночку на Кубок Дэвиса не играют. Правда, рядом с собой Жан имел Франкони, Бютеля и Марсана, но последним, как и ему самому, еще было далеко до класса игроков эпохи расцвета.

Франкони, Бютель и Марсан находились в худших условиях, чем Жан,— они работали. Франкони исполнилось уже двадцать восемь лет. Если на бумаге он и числился еще «№ 1» в команде Франции, сам он хорошо сознавал, что вот уже три года, как достиг потолка.

Будучи инженером, он много разъезжал по своим делам и недавно женился. Конечно, он все еще был «классным» игроком, не зря заслужившим известность, но у него уже не было того огонька, который четыре года назад дал ему возможность в Уимблдонском турнире восторжествовать над уверенным в себе, цепким чехом.

Бютель был одаренным игроком, но физически очень слабым. Иногда в игре после долгого обмена мячами или утомительной подачи можно было заметить, как, сам того не сознавая, он подносит руку к сердцу. В парном разряде он был на своем месте, но в чрезвычайно трудном соревновании на Кубок Дэвиса решающее значение имеют четыре одиночные игры. Надо выиграть три из разыгрывающихся пяти встреч!

На Марсана тоже нельзя было рассчитывать, что он победит в одиночной встрече.

Он был хорошим игроком, но ему недоставало стойкости. Его стихией была игра в богатых усадьбах, а не в турнирах. Он играл с подлинным блеском и вызывал аплодисменты у толпы зрителей. Но после взрыва восторженных аплодисментов зрители замечали, что он проиграл. Ему были свойственны проблески гениальности, вызывавшие восторг; затем, как бы не придавая им никакого значения, он уступал целые игры и вдруг снова расходился.

Жан присоединился к этой тройке. Произошло это само собой на чемпионате Франции, из которого после Уимблдона он вышел победителем. Через несколько, дней для встречи в полуфинале Кубка Дэвиса должны были приехать американцы. Надо выиграть встречу! Это единственный шанс для Франции вернуть знаменитый кубок, который ускользнул от нее в прошлом году из-за того, что один из ее игроков «сломался» во встрече с австралийцами. Побить американцев— значило поехать в Сидней, почти с уверенностью вернуть трофей. Но сначала надо их побить!

Капитан команды Брюйон собрал игроков:

— Вот что я думаю,— сказал он им, и присутствовавший Коше поддержал его,— парную нам не выиграть, незачем в погоне за победой в этой встрече утомлять наших людей. Я того мнения, чтобы парную играли Бютель с Марсаном. В конце концов, кто знает? При известной удаче...

Коше весьма любезно кивнул головой, но это не обмануло никого, Брюйон продолжал:

— Франкони и Гренье проведут одиночные встречи... каждый — по две...

Наступило молчание. Оба игрока переглянулись. Перед ними стояла нечеловеческая задача, в особенности когда имеешь перед собой таких игроков, как Рейнольд, Накстер или Круш.

— В такой расстановке заключается для нас единственный шанс выигрыша,— продолжал Брюйон.— Франкони может одолеть Рейнольда (он думал, что Жану это не под силу, так как, чтобы провести встречу на Кубок Дэвиса, рассчитать свои силы, выстоять да еще дважды, нужен опыт таких встреч. Что до Франкони,— он им уже обладал). У Накстера же или Круша — кого бы американцы ни выставили — и тот и другой из вас может выиграть.

— Это тоже будет не легко,— сказал Жан. Он уже встречался с Крушем в одной восьмой финала Уимблдонского турнира и выиграл лишь со счетом 3 : 2.

— Другого выхода нет,— настаивал Брюйон.— Даже если один из вас проиграет одну встречу, другой может выиграть обе свои («Франкони»,— думал он про себя). Нам необходимо выиграть три одиночные встречи, вот и все!

А сегодня шел уже третий день соревнований.

В пятницу Жан побывал под обстрелом. Против него выставили Накстера. Задача оказалась довольно легкой, так как Накстер лишь накануне прибыл из Англии, был утомлен и к тому же перетренирован. Накстер не вынес напряжения.

Затем произошла встреча Франкони с Рейнольдом — та самая, запись которой передавалась по радио и нарушила тишину старой гостиной Латуров. Памятная, исключительная игра, в которой каждый противник, зная, что судьба кубка зависит от него, старался вовсю. В результате пяти изнурительных сетов один из них, последний, дошел до счета 15 : 13,— Франкони, выбившись из сил, не устоял.

Вчера парная игра превратилась для американцев в увеселительную прогулку. Но французы и не предвидели другого исхода. Как обычно, Марсан вызвал восторг толпы своими ужимками и выходками, своими внезапными проявлениями акробатического искусства. И, как обычно, он проиграл.

И теперь, в это необыкновенное воскресенье, через несколько минут, в три часа, Франкони окажется лицом к лицу с Накстером. Но это не страшно. Он выиграет. Уже семь раз он побеждал его. Встреча эта не протянется больше четырех сетов,— вряд ли придется играть пятый сет, чтобы выявить победителя. Все ясно заранее, «дело в шляпе», как говорили на стадионе. Счет игр в партиях не превзойдет шести к двум, самое большее— к трем. Ну а затем?

Затем! Самое большее через полтора часа Жан выйдет на площадку. (У него еще много времени! Почему же он так нервничает при мысли о том, что Рафаэль еще не заехал за ним и что Гийом все не возвращается с такси?)

Да, он появится на «центральном». И с ним вместе, чтобы разыграть стороны (ах, как ему хотелось бы подавать первому! Как он мечтает об этом, потому что противник обладает сильной подачей, которую трудно принять, в особенности когда еще не разошелся), выйдет Рейнольд. И Рейнольда надо побить. Рейнольд не должен выиграть, так как от этой партии зависит судьба кубка, а также и его, Жана Гренье, судьба!

Его судьба... вся его жизнь. Проиграть — это одновременно все проиграть.

Перед его взором встало видение играющей Женевьевы, а затем пронеслось все, что произошло.

Это произошло несколько недель назад, во время чемпионата Франции. В течение года они часто встречались во время спортивных поездок, турниров в Монте-Карло, Женеве, Брюсселе, летом тоже — в ла-Боле, в Динаре, но по-настоящему он жил близко к ней только во время розыгрыша первенства, так как она была его партнершей по смешанному парному разряду.

Утренние тренировки, когда лишь несколько легкоатлетов длинными бросками огибают беговую дорожку стадиона. Соревнования, где сражаешься плечом к плечу и вместе смеешься, глядя на норвежцев, изнемогающих от жары, или на столь ловких, но всегда так замысловато играющих японцев, или на индусов, которые, казалось, каким-то волшебством заставляют повиноваться мяч.

В этом году в смешанном парном они выиграли первенство. Они составляли, как об этом говорили журналисты, «идеальную теннисную пару». В продолжение двух недель их имена были неразрывно связаны. Повсюду они были вместе: на первых страницах газет и журналов, на фотографиях разных агентств, на обедах, устраиваемых в теннисных клубах, на приемах в федерации. Жан привык с ней не разлучаться или так, ненадолго... В одиночном разряде им приходилось, конечно, играть каждому отдельно. Из этого испытания он вышел победителем, тогда как она опять проиграла американке, которая вот уже несколько лет преграждала ей путь к званию чемпионки Франции. В тот день он был с ней, пытался утешить ее в горьком разочаровании. Он взял ее за руку,— она не выдернула у него руки. Женщина в слезах всегда ищет поддержки, но долго это не продолжается. Что он вообразил? Она даже не пообедала с ним — разве не пообещала она накануне сопровождать Рафаэля?

Нельзя было вызывать неудовольствие Рафаэля! Для игроков сборной он был всем: и администратором, и распределителем благ. В самом деле, это он, конечно с согласия комитета, решал все вопросы; это в его руках находился ключ к соревнованию; это он во время выездов команды в другие города снимал комнаты в гостиницах, выбирая лучшие, с ванными, для своих любимцев; это он устраивал им приглашения от разных именитых лиц: президентов, герцогов, королей — приглашения игрокам, заслужившим его предпочтение, в особенности женщинам, к которым он был неравнодушен; это он осведомлял журналистов, выделяя предпочтительно того или иного игрока, забывая упоминать имя того из них, кто не обхаживал его.

Рафаэлю было тридцать четыре года. Это был уверенный в себе человек. Он прекрасно разбирался в игре— сам когда-то состоял в сборной. Но он порвал связку на руке. Это оставило у него неизлечимую «теннисную травму». Не будучи игроком исключительного класса, воспользовавшись этим обстоятельством, он, не дотрагиваясь больше до ракетки, все же сумел сохранить репутацию выдающегося игрока. «В мое время...»— говорил он. И этого было достаточно. Высокого роста, немного полный, так как не занимался больше спортом, это был мужчина, которого между собой теннисистки называли «номер первый», ибо следует отметить, что он был очарователен, обворожителен и умел, когда хотел нравиться, делать для этого все необходимое,— замечательно врать.

На следующий день после поражения Женевьевы Жан узнал, что Рафаэль и она пообедали, вместе в одном ресторане на Елисейских полях, а затем до самого утра провели время в ночных кабаре «Флоранс» и «Монсеньер».

Выступая в паре с Женевьевой, Жану пришлось в этот день биться за двоих, так как его партнерша лишь незначительно помогала ему. Они чуть было не потерпели поражение в нетрудной встрече, что выбило бы их из соревнования. Возвращаясь в раздевалку, он шел рядом с ней, и насупившись, молчал. Взбешенная сознанием своей вины, она внезапно убежала от него и больше не появилась. Между тем в состоянии душевного равновесия они постоянно думали друг о друге. Для него, он знал, ничто никогда не сравняется с удивительным согласием, существовавшим между ними, когда они играли в паре. Они представляли тогда собой одно существо, один ум, одно сердце. Женевьева не могла этого не чувствовать. Она хорошо знала, что такое согласие — единственное в своем роде и что никогда ни с кем другим оно не будет возможно. Но игра — не жизнь. Во всяком случае, для нее — такой женственной, столь увлеченной поклонением мужчин, ожиданием любви — в этом не заключалась вся жизнь. Но он скоро понял, что любит ее.

Жан оказался по отношению к Женевьеве в ложном положении. Хотя он и добился славы, хотя столбцы всех газет и пестрели его именем, но в обыденной жизни он— лишь молодой человек без положения и обеспеченной будущности. Он прекрасно сознавал это, ибо знал, что чемпионом долго не бывают. Зарабатывать деньги, конечно, он может. Он уже привлек к себе внимание. Франкфурт, антрепренер профессионалов, тот самый, который несколько лет назад завербовал американских чемпионов и чеха — победителя Уимблдонского турнира, закидывал уже удочку: «Назовите цену, Гренье!»

Предприимчивому немцу необходимо было обновить состав своей группы, так как входившие в нее игроки уже всем примелькались. Необходимо было новое, громкое имя, чтобы делать сборы. Жану, пожелай он только этого, представлялась возможность заработать много денег.

Но он отказался. Не в этом он видел смысл своего существования. И Женевьева, если допустить, что она согласилась бы выйти за него, то все же не для того, чтобы он стал продажным спортсменом и дельцом. Только его незапятнанное имя было единственным, что могло привлечь ее к нему, сохранить ее любовь.

Обеспечить себя материально — означало для Жана потерять любимую девушку. Впрочем, ему было совершенно ясно, что, согласись он на предложение Франкфурта, никогда уже ему не быть в ладу с самим собой. Сделавшись профессионалом, зарабатывая на жизнь спортом, променяв его на материальные блага, он превратится в одну из особей стада, которое бродит по всему свету с расчетом, чтобы пребывание в каждой стране совпадало с летней порой.

Знает он этих игроков, променявших спорт на деньги! По истечении трех лет, изнуренные непрестанной жарой, они становятся подобными своей собственной тени. И не только потому, что продались, но и потому, что не выдерживают постоянной жары, от которой тают мысли, воля и в то же время теряется всякий смысл существования. Но ведь Женевьева была богата! В своей наивности Жан мечтал о любви, опрокидывающей все препятствия. Конечно, он отдавал себе отчет в общественном положении хирурга Перро. Ну и что ж! Если Женевьева любит его, неужели она не согласится разделить с ним судьбу, какой бы она ни была? Он подходил к жизни с такой же чистотой помыслов, с такой же верой, с такой же щедростью, как и к игре, когда с ракеткой в руке на корте безвозмездно расходовал лучшую часть самого себя. Дитя, он не ведал, что, даже когда любят, не отказываются от богатства и удобств. Привыкшая к достатку, к обслуживанию, к легко достающимся деньгам, Женевьева не поняла бы его, он не может дать ей всего того, к чему она привыкла и что казалось ей вполне естественным. Это была избалованная девушка. Она еще не знала подлинной цены вещей.

Любила ли она его? Этого она не знала. Бывали минуты, когда она думала, что это так. На корте она не представляла себе жизни без него. Надо сказать, что в такие моменты он был одухотворен, как бы превосходил самого себя. Она восхищалась им, чувствовала, что они дополняют друг друга. Даже когда она наблюдала, как он проводит какую-нибудь одиночную игру, она не могла представить себя рядом с другим человеком. Затем, когда он снова выходил в пиджаке и она, затянутая в плотно облегающий дождевик, позволяла ему провожать себя до Порт д'Отей, он становился молчаливым, не находил слов или выражался иногда так неловко, что обижал ее. Он так крепко держал ее под руку, что ей было больно. Затем, смутившись и весь залившись краской, он удалялся.

В то время как мимо нее на своих машинах проезжали Франкони, Марсан или делавший вид, что не замечает их, Рафаэль, ее как бы охватывали стыд и бешенство, которые от досады на себя вызывали у нее краску на щеках.

Когда, возвратясь к себе, она думала о нем, ее мысли становились более трезвыми и она яснее отдавала себе отчет в том, чего он действительно стоит. Жан любит ее — и глубоко, но принесет ли им эта любовь, на пути которой стояло столько препятствий, счастье?

Женевьева была молода и никогда еще не испытывала сильного влечения. Она не знала, что, быть может, настанет день — правда, в этом не было никакой уверенности, бывают женщины, которые, что бы они ни говорили, никогда не испытывают сильного чувства,— когда она ощутит в себе достаточно сил, чтобы по одному знаку, можно сказать по приказу, пойдет на все, готова будет пожертвовать всем. Нет, об этом она и не думала. В ее поколении перестали так отдаваться страсти и предаваться подобному романтизму; столько других вещей пришло на смену! Сегодня — и это гораздо разумнее — хотят счастья, точно оно когда-либо существовало...

Женевьева всей душой стремилась к счастью. Это было единственной ее целью. Если бы она была уверена, что найдет его с Жаном, то постучала бы в дверь кабинета отца и сказала ему о своем решении. Но такого побуждения у нее не было. Она только хотела вместе с Жаном играть на корте, встречаться с Рафаэлем, который был так молод душой и так хорошо танцевал, что ему — столь очаровательному и забавному — удавалось чудо: ночь напролет занимать ее в каком-нибудь кабаре.

С Рафаэлем, как и с Жаном, она всегда чувствовала угрызения совести. Даже прижимаясь к красивому парню в танце под звуки оркестра, Женевьева испытывала неудовлетворенность собой при мысли о завтрашней игре и об упреке, который прочтет в глазах Жана.

Возле молчаливого Гренье она говорила себе, что, хотя он и страстно любит ее, никогда она не сможет жить его жизнью. Это не существование. В свои годы она имеет еще право повеселиться — ведь можно относиться к вещам одновременно серьезно и весело. В глубине души она не хотела принимать решения. Но вот и Жан и Рафаэль принуждали ее к ответу. И тот и другой накануне игры на Кубок, во время которой Жану предстояло вынести на своих плечах такой тяжелый груз, вызвали ее на разговор.

Начал Рафаэль. Произошло это в тот вечер, который они провели вместе. Заговорил он с ней со своей обычной непринужденностью. Но Женевьева понимала, что это не были слова, брошенные на ветер. Не впервые проводили они время вместе. Но в этот раз инстинктом или разумом он почувствовал, что настал подходящий момент.

Она нравилась ему. Ее приданое и общественное положение отца также производили впечатление на Рафаэля. Ни одна из многих девушек, за которыми он до сих пор ухаживал, не вызывала у него желания связать с ней свою судьбу. Ему скоро должно было исполниться тридцать пять лет, и он чувствовал, что следовало бы положить конец холостяцкой жизни. По совести говоря, расчет лишь в малой степени влиял на его увлечение Женевьевой. По всей вероятности, он женился бы на ней и в том случае, если бы у нее не было ни единого гроша. Но у нее было состояние, семья с видным общественным положением. Почему бы это мешало ему полюбить ее? Рафаэль и в самом деле любил Женевьеву. Он пришел к этой мысли совершенно трезво. Да и помимо всего ему льстило, что она отклонила притязания всех других: Бютеля, Марсана и даже Франкони (до его брака). Таким образом, для него бы это было успехом вдвойне. И теперь Рафаэль носился с этой мыслью, так как Женевье-ве, казалось, тоже нравится его общество.

Частые посещения спортивных площадок придали молодой девушке непринужденность в обращении с мужчинами, и она никогда не отказывалась встречаться с Рафаэлем, сопровождать его. Он обворожил ее. В этом нет сомнения. Надо кончать. Он должен был решить: сделать из нее свою любовницу или просить ее руки. Рафаэль решился на последнее. Конечно, в тот вечер он, как водится, поцеловал ее. Разве не был он первым человеком, первым мужчиной, который поцеловал ее в губы? Но тайный инстинкт подсказывал ему что она не из тех девушек, которых легко завоевать. И не в том дело, что Женевьева не способна была отдаться, если бы ею овладело очень сильное чувство. Но хорошо знавший женщин Рафаэль понимал, что у Женевьевы не было такого чувства к нему, хотя он и нравился ей. Наверное, даже ее мысли были заняты им, в чем Рафаэль не сомневался. Он знал также, какое дружеское чувство, несмотря на частые стычки, она испытывала по отношению к Жану Гренье. Но этот скромный, неловкий парень не мог быть опасным соперником. Нельзя равнять его с Рафаэлем, который обладал тем преимуществом, что знал цену своему обаянию. Ведь Рафаэль по возрасту был уже мужчиной, тогда как Жан оставался еще мальчишкой.

Музыка и шампанское развязали ему язык. Произошло это совершенно естественно, во время беседы. Постепенно от острословия он перешел на испытанный задушевный тон.

— Вы, должно быть, знаете, Женевьева, что комитет наметил вас для поездки в Австралию?

Она знала об этом, но еще сомневалась.

— Вы думаете, что поездка состоится, если наши мужчины проиграют полуфинал Кубка?

— Никакой связи. Контракты подписаны. Вас ждут там. Вас и мадам Фране. Нас просили послать еще третью. Так или иначе, если вы согласитесь, то поедете.

Она зарделась от радости:

— Конечно! Тем более что я — номер первый!

— И что я сопровождаю вас,— сказал он, вызывая ее на ответ. Ей это не приходило в голову. Она сказала:

— Можете представить, как я счастлива! Благодаря вам меня будут лелеять. А я и не знала, что руководить командой будете вы!

— Я пошел на это... — сказал он, понизив голос,— ради вас.

Они танцевали. Она немного отстранилась от него, потом решила превратить все в шутку и засмеялась:

— Я вас не боюсь!

Он посмотрел на нее взглядом, который, по его желанию, мог становиться таким честным. Впрочем, может быть, Рафаэль и был искренен:

— Вам нечего меня опасаться. Вы хорошо знаете, чем являетесь для меня! Только...

— Только? — кокетливо спросила она.

— Только не требуйте от меня того, что свыше моих сил!

— Послушайте, ведь вы все же не влюблены в меня?

Он потряс головой:

— Нет конечно. Я просто люблю вас!

Оба умолкли до самого конца танца. Вернувшись к столику, они сидели молча, пока музыка не заиграла снова. Тогда — то ли расчет, то ли случайность, это было танго — он продолжал:

— Женевьева, незачем больше хитрить! Ничего не поделаешь. Вам известно, что обо мне говорят? Так вот, ничего такого никогда не было. Ничего, что вы можете мне дать. Мне кажется, мы могли бы соединить наши жизни, понимать друг друга. Я хорошо зарабатываю и могу вам создать в известном смысле хорошую жизнь. Я смогу быть всегда с вами. А главное — не мешать тому, что, я знаю, является для вас призванием и чему мог бы помешать другой мужчина...

Оба одновременно подумали о Жане Гренье. Рафаэль сказал:

— Сам я больше не играю из-за моего ранения (никто в точности не знал происхождение этой травмы: Рафаэль как бы умышленно никогда не уточнял).

— Вы это серьезно?

— Очень серьезно! Я здраво все обдумал. Я вам не буду говорить кудреватых слов— это уже не в моде. Я женюсь на вас, если вы ответите мне: «Да».

— It is all so sudden [Все это так внезапно...],— сказала Женевьева, подражая одной английской теннисистке, про которую говорили, что она так отвечала всем мужчинам, когда они целовали ее, хотя сама бросалась им на шею.

— Что же вы ответите?

Она молча поднялась и потянула его танцевать.

Они покружились немного, затем он наклонился к ней, и губы их слились в поцелуе.

Куда все это приведет ее? К браку. Конечно, если она этого захочет. Возможно, брак с Рафаэлем и не будет плохим. Да, он ей нравится, и затем — это настоящий мужчина. Он старше ее, знает, что хочет, и уже пожил. Он поможет ей, направит ее. Она сможет ему довериться, опереться на него. В нем было много того, что нравилось ей и на мгновение немного опьяняло. Она перестала думать о Жане, о своем неловком и грустном друге. Уф! Легче на душе стало! Теперь ей не надо больше задумываться над решением. И, собственно, зачем решать? Жан ведь не говорил с ней. Но в глубине души она хорошо знала, что он любит ее, и по-настоящему!

Этой ночью ни Рафаэль, ни она не упомянули о Жане. Только в машине, когда он провожал ее, она сказала ему: «Ну и свежей же я буду сегодня после обеда во время парной игры с Гренье!.. Сейчас около пяти утра!..» Рафаэль ответил:

— Все равно вы выиграете! Хотел бы я иметь возможность сказать то же самое о наших игроках в полуфинале Кубка Дэвиса!

— Вы думаете, у нас нет никаких шансов?

— Мы проиграем в парном, и Рейнольд выиграет обе свои одиночные...

— Даже у Франкони?

— У Франкони и у Гренье,— сухо ответил он.— Ни тот, ни другой не доросли до него! Не играть нашим теннисистам финал в Австралии!

— В таком случае мы отправимся туда сами? — заметила она.

— Да. Вы и я.