Прочитайте онлайн Путешествие по солнцу [Русская фантастическая проза первой половины XIX века.] | Первый рассказ

Читать книгу Путешествие по солнцу [Русская фантастическая проза первой половины XIX века.]
7916+725
  • Автор:
  • Язык: ru

Онлайн библиотека litra.info

Первый рассказ

Не говорите мне, более о несправедливостях и странностях которых мы видим на нашей планете; что я недавно увидел на солнце, но сто раз хуже, так что тамошние сахарные пряники покажутся хуже чёрствого хлеба: послушайте, добрые люди: на главах ваших волосы станут дыбом от всего, что я там видел и слышал, но наперёд расскажу вам как я туда попал; может быть иной захочет увериться и справедливости моего рассказа, и тихомолком отправится также на солнце, и пожалуй возьмёт еще, с собою несколько свидетелей, и те когда оттуда возвратятся, будут распинаться, что они говорят правду: слушайте же, добрые люди, как я повал на солнце.

И бытность мою и Африке по семейным делам где, известно вам гора Атлас чрезвычайно высока, так что с её вершины видно поле света, как на ладони, мне захотелось посмотреть на панораму всех человеческих проказ и слабостей старого и нового света, сколько с самой вершины Атласа можно обнять.

Выбираться туда надо было пешком, и я отправился в путь налегке; взял с собою несколько фунтов сухарей и бульона, и вместо палки хороший телескоп: о питье я не заботился, зная, что везде найду довольно росы; только для подкрепления себя и случае нужды я взял еще с собою бутылку старой малаги: таким образом я карабкался шесть дней, перенося чрезвычайные трудности.

Добравшись до вершины, я действительно был поражён величественною, чудною картиною, со всех сторон меня окружавшею; я стоял на вершине этой горы, как на колокольном шпице, и ничто мне не мешало рассматривать подробности всего происходящего на целом полушарии.

Простыми глазами вся эта необозримая поверхность казалась географическою, весьма мелко начерченною картою; но и телескопе, который и десять миллионов раз увеличивал предметы, можно было рассмотреть, многое, весьма любопытное, и довольно забавное; это была полная сумма того, что журналы более ста лет рассказывают по капельке; а как ныне почти все читают журналы, и следовательно все знают, что на свете делается, и даже то, что никогда не делывалось, то и не стану вам рассказывать, что я видел на нашей планете; это опишу и особой тетради для моих правнучат которые, может быть, уже не станут читать журналов; между прочем и потому, что в их время, может быть, не будут уже издавать журналов; каждый сам по себе будет знать более, нежели все журналы вместе.

И так насмотревшись до сыта, я лег отдохнуть на мягкой мураве, и погрузился и глубокий сон: вообразите же, себе мой ужас и удивление, когда я вдруг проснулся на воздухе! земля осталась уже далеко за мною, и казалась не более линейного корабля; а я летел все выше и выше и неизмеримом пространстве: опомнившись несколько от первого испуга я стал размышлять о причине такой странности, и наконец детская игрушка навела меня на истину: я вспомнил что и детстве я забавлялся иногда тем, что пустую яичную скорлупу наполнял росою, и залепив потом дырочки по обеим концам воском, выставлял ее на солнце, которое силою своих лучей притягивало это яйцо, и мы с товарищами моего детства всегда любовались, когда оно таким образом поднималось по воздуху, до тех пор пока совсем терялось из виду: теперь случилось со мною почти тоже, что с яйцом; я целую неделю пил одну росу, которою следовательно всё мое тело было проникнуто; да и добавок во время моего сна все платье мое напиталось росою, сколько оно могло и себя вобрать; как же скоро солнце взошло на горизонт, то силою своих лучей притянуло меня к себе, хотя я не был с обеих концов залеплен воском.

Утвердясь в справедливости этого заключения я перестал беспокоиться; напротив, радовался нечаянному случаю, который вполне удовлетворит моё любопытство на счет всего до солнца, касающегося: сколько голов на земле переломалось под тяжестью пустых догадок — говорил я сам себе, — а вот собственные глаза мои увидят, уши услышат. От радости я даже не подумал, как оттуда опять возвращусь на землю: пускай на солнце лучше нежели на земле, а все-таки родное станет меня притягивать к себе.

Гляжу: земля уже стала казаться не больше шампанской бутылки, а я все ещё летел; наконец ввалился и солнечную сферу, и тогда уже заметно стал опускаться на солнечный шар: чрезвычайно странное, неизъяснимое чувство, лететь таким образом по воздуху; без всякой опоры, и одною притягательною силою солнечных лучей! Кто этого не испытал тому трудно и понять: под конец начало меня беспокоить опасение, что как скоро солнце повытянет из меня всю росу, тогда уже действие притяжения прекратится, я упаду Бог знает куда, и разобьюсь, может быть, и прах прежде нежели мне удастся рассказать добрым приятелям все со мною случившееся, и предостеречь их от подобных приключений; но вскоре я успокоился, чувствуя, как легко — точно перышко — опускаюсь на солнечную почву, приближаясь к которой я с начала совершенно был ослеплен чудесным светом исходящим из всех предметов; можно было подумать, что я опускаюсь и море света.

Наконец я благополучно спустился, и прямо в средину народного собрания; я после узнал что в это время ученые взвешивали на огромных весах целые глыбы солнечных лучей, и определяли их удельный вес.

Я встал на ноги, отряхнулся и начал оглядываться во все стороны; вижу: народ исполинского роста; кожа их светилась, точно фосфором намазанная; находившийся тут для порядка в ученых занятиях Ректор послал своего помощника посмотреть, что такое спустилось: этот как сам учёный — так уж случилось — догадался по моей фигуре, что я должен быть человек, но как я мог тут очутиться, в таком против него малом размере, и с несветящеюся кожею, этого он по своей неопытности еще не понимал; он взял меня, посадил на свою ладонь, и спросил кто я, откуда пришёл и за чем?

Там все говорят на всех языках; поэтому он легко понял, что я человек прилетел к ним с земли верхом на солнечном луче; за чем? я и сам не мог объяснить, а сказал только, что меня привёл к ним совершенно нечаянный случай, и вероятно первый такого рода с тех пор как существует наша земля; вот почему я и не мог иметь, ни паспорта, ни открытого листа.

Он выслушал меня с удивленьем и отнёс к Брршкизу (военный начальник города) на ладони, точно как у нас носят на пальце попугая, Брршкиз был человек пожилой, благородной наружности, на вид такой ласковый, приветливый. Он взял меня с руки Шиликила, посадил на свою, и начал расспрашивать весьма подробно; но видя, что мои рассказы на счет земли будут продолжительны, он оставил учёных возиться с лучами, отнес меня к себе домой, где и представил своему семейству, состоявшему из жены и четырех дочерей.

Они очень обрадовались живой кукле; так они меня называли; и тут я должен был им рассказывать все, что знал на счет нашей планеты; а чтоб удобнее было всем видеть и слышать, посадили меня на кукольный стулик, который поставили на маленьком подносе по средине круглого стола, вокруг которого все уселись: вы догадаетесь, что на тамошнем подносе уставится порядочная Китайская беседка наших парков.

Они очень удивлялись моему рассказу; особенно не могли понять того, что люди друг друга убивают за клочок земли; не редко даже за пустое слово! и ещё хвастаются тем что убивают себе подобных; над переменами мод они чрезвычайно хохотали, уверяя меня, что у них люди гораздо умнее, и что с незапамятных времён все жители солнца носят платья одинакового покроя, сообразного с их климатом.

Всего нельзя было рассказать и один раз; меня отнесли к обеденному столу, и старшая дочь хозяйки, Милили, посадила меня пред собою на стол на маленьком подносе; передо мною поставили кукольный столик и подали мне кушание на кукольных же тарелочках.

Мясного там не едят, потому что у них считается непозволительным лишить жизни, кого бы то ни было; да притом они полагают что мясное вредно здоровью; пищу их составляют плоды, овощи, хлебенное, и свежий мед: горячих и горячительных напитков у них никаких нет; а все пьют или чистую речную воду, вкусом весьма похожую на нашу зельтерскую; или особый напиток, который во множестве вытекает из бесчисленных родников, и вкусом походит на молоко с мёдом.

Я ел и пил с большим аппетитом, и все похваливал на пропалую; а добрые хозяева любовалась ловкостью, с которой я набивал себе желудок; равно и тому, что я обращался с ними без застенчивости, как будто я уже давно принадлежал к их семейству: когда кто из детей подзывал меня к себе, я тотчас бегал к нему по столу, целовал, и брал из руки лакомую подачку; или отворял рот, когда хотели меня кормить, как голубёнка в гнезде: меня очень полюбили, и крепко баловали во все время моего пребывания на солнце.

После обеда дети пошли гулять в сад и унесли меня с собою; там они играли со мною, как с куклою, и я позволил с собою делать, что они хотели, чтобы только лучше приобрести их благорасположение; в особенности я старался угождать старшей дочери Милили, как более способной, защищать меня в случае нужды; я внутренно смеялся тому, что со мною, считающимся на нашей земле видным молодцем на солнце девицы обходились как с куклою, без всякого зазрения; но делать было нечего; попавшись и общество великих людей, надобно было приноровиться к неизбежной роли, назначенной мне судьбой.

Различие между цветом моей кожи с кожею солнечных людей было разительное; у них вся кожа светится как Ивановский червячок; и это предохраняет их от неприятной иногда необходимости краснеть; а моя кожа была, как обыкновенно бывает на земле; как же скоро я выкупался в ручье, протекающем и их саду, то и моя кожа стала светиться, как у туземцев чему мои барышни очень обрадовались и мне уже не нужно было ни от чего краснеть: барышни не позволили мне самому одеться, чтобы не лишиться удовольствия, самим одевать свою куклу; и они надели на меня платье своей, куклы, туземного покроя.

Мое проворство и угодливость оказались и для них не без пользы; например, когда им хотелось достать лучшие плоды с дерев, которые слишком высоко висели, то подсаживали меня на дерево; я взлезал на веточку, и ножом своим срезывал плоды по их назначению; да и мало ли на что я мог быть для них полезным по малому моему против них росту; и я никогда не отказывал им в моих услугах.

Они носили меня везде с собою, так что я был с ними совершено неразлучен особенно с Милили, и это доставило мне случай видеть и слышать все, что могло быть для меня интересным на солнце, и они охотно рассказывали мне все, о чем я их спрашивал; а я расскажу вам все, что могу припомнить.

На солнце все предметы имеют светящуюся наружность, и оттого там никогда не бывает ночи. Отблеск от светящихся волн в реках и морях имеет что-то очаровательное, неизъяснимо прекрасное; по всей поверхности солнечного шара, на расстоянии квадратной сажени один от другого, выходят огоньки, и виде газового пламени в вершок толщены, и аршина два вышины; но эти огоньки не жгут в близи; а сажень двадцать выше поверхности, соединяясь с обыкновенными испарениями от солнца, начинают производить род химического брожения и воздухе, от чего образуются солнечные лучи, получающие теплотвор усиливающийся по мере своего приближения к той планете, к которой они притягиваются посредством электрической её силы: для уничтожения такого огонька стоит только заткнуть скважину, из которой он выходит, незрелой морковью; а как по всей поверхности солнечных городов уничтожают эти огоньки для избежания могущего быть от них для жителей беспокойства, то вероятно от того те места на планетах к солнечной системе принадлежащих, лишаются благотворного влияния солнечных лучей в то время, когда они находятся в прямом направлении против солнечных городов, видных с нашей земли и виде пятен: случается, что и на солнце, как и на нашей земле, строят новые города, или распространяются старые, и потому мы замечаем иногда на солнце новые пятна, или увеличивание прежних, не понимая тому причины, оказывающейся теперь весьма естественною: от этого же вероятно происходит перемена в климатах так часто ныне замечаемая.

Имея с собою термометр для наблюдения на Атласе, я воспользовался им чтобы и на солнце наблюдать за переменами температуры, я оказалось, что теплота и воздухе поддерживается там всегда между 15 и 20 град, по Реомюру; следовательно тамошний климат есть самый умеренный: дождя, грома, снегу, граду, и подобных явлений никогда не бывает на солнце; а влажность поддерживается в почве и воздухе ежедневными обильными росами; по этому и строения сделаны там соответственно местным обстоятельствам; все дома и один этаж, из землебитного кирпича, без печей, и без потолков: крыши из натянутой парусины, выкрашенной зеленою краскою; в окошки вместо стекол вставляются полотны из тонкого тростника.

Почва преплодородная, и вся светящаяся; вскапывают ее один раз и год, и она производит всякое растение с неимоверною силою; долголетние растения не требуют даже перекопки земли: многие роды зверовых хлебов, по созрении одних колосьев пускают от корня новые отростки, которые и свою очередь выгоняют колосья, так что иной хлеб дает в один год до четырех урожаев и всегда весьма изобильных.

Гор на солнце нет а на три сажени в глубину под поверхностью находится каменный слой неизвестной толщины, чрез который беспрестанно сочится какая-то клейкая жидкость, которая по-видимому поддерживает почву во всегдашнем плодородии; никто еще не осмеливался пробить этот каменный слой, опасаясь пагубных последствий; потому что между тамошними жителями существует древнее предание, что солнце рассыплется и прах ежели пробьют эту каменную кору.

Плодовые деревья круглый год покрыты плодами и цветом; также, как и ягодные кустарники; цветочные кусты также цветут беспрестанно, испуская превосходное благоухание: цвет листьев цветов и плодов самый яркий и светящийся. От теплоты климата не нужно топить печей; потому-то на солнце нет дерев, единственно для топлива потребных; если же нужно что сварить, то ставят посуду на тагане на пол-аршина над выходящим как выше сказано, из земли пламенем; тогда придавленное пламя получает нужную степень жара, для варения, печения яств и даже для растопления металлов.

На солнце нет ни хищных зверей, ни птиц, ни беспокойных насекомых: сильных ветров также нет; лишь самый легкий ветер, происходящий от круговращения солнца на своей оси, колышет воздух и производит и нем приятую свежесть.

Рек и ручейков очень много; есть и моря, но не пространные; в них чрезвычайно замечательна одна особенность, нигде еще и других местах не виденная; а именно: по средине каждого из этих морей, или лучше сказать больших озер находится водоворот; что вероятно подало повод ко всенародному обычаю на солнце, бросать все мёртвые тела в реки и ручейки, откуда течение приносит их прямо к водовороту, который их поглощает.

Люди живут там очень долго, редко бывают больны, и умирают не иначе, как естественною смертью, и почти всегда от старости: крови в них нет, а и жилах течет какая-то эфирная жидкость, которая под старость мало по малу сгущается, и наконец твердеет; как же скоро она доходит до этой степени, тогда человек уснет вечным сном.

Там все люди исполинского роста, за весьма редкими исключениями; стройные, и весьма ловкие и своих движениях; безобразных толстяков и калек я вовсе там не видал и, говорят редко бывают: женский пол весьма красив и привлекателен; одежда у женщин, как и у мужчин самая простая и благопристойная.

Все солнце разделено на двенадцать больших и на семьдесят малых государств, управляемых по различным системам, как и на нашей земле, соответственно духу, господствующему и каждом народе; но к несчастью завелись у большой в них части такие несправедливости, такие грубые притеснения, что жизнь сделалась там столь несносною, что все блага, Провидением столь щедро на них изливаемые, теряют от того почти всю свою цену.

Всего я вам и один раз рассказать не могу, а сделаю только главный очерк печальной картины настоящего быта большой части солнечных жителей; потому что изо всего можно было бы составить претолстую книгу для лучшего же пояснения я должен сперва упомянуть об общем мнении солнечных жителей на счет своего происхождения.

Они уверены в том что все жили пред тем на планетах принадлежащих к солнечной системе, и что как скоро кто на этих планетах умирал то дух его переселялся и тело, новорождённого на солнце младенца: в самый тот день, когда кто достигает совершеннолетия, мужчины в 25, а женщины в 20 лет, открывается им три дня с ряду но сне вся прежняя их жизнь на планете, на которой они прежде обитали; по этому откровению они могут тогда соображать будущую свою жизнь; ежели и ком достает столько благоразумия; но как они, с переселением своим на солнце сохраняют прежние свои склонности, то многие и не исправляются опытом прежней своей жизни; от чего и происходят все беспорядки, встреченные мною на солнце.

Науки и художества достигли на солнце высшей степени совершенства, нежели на земле; там пишут чрезвычайно много, особенно в присутственных местах: по самой мелочной тяжбе испишут по малой мере пять стоп бумаги; и столько там разных судебных инстанций, что, нет дела, которое бы тянулось менее десяти лет: не редко даже случается, что дело, прошедшее уже все инстанции, обращается опять и самую нижнюю, чтобы оттуда опять пройти все прочие до самой высшей; на пример при мне случилось, что один весьма порядочный человек Флигли, был ограблен в своем имении по предписаниям главного окружного Начальника; он представил всевозможные и самые ясные доказательства тому, что действительно это насилие было у него произведено, и что он чрез это лишился всего своего имущества: обвинённый не принёс и этом никакого оправдания; рассуждали несколько лет и высшем судилище о том как решить это дело, исписали целые кипы бумаг; наконец все судьи согласилась в том что должно предписать местной полиции, исследовать справедливость этой жалобы: сама полиция уже засвидетельствовала справедливость её и то время, когда производилось насилие, следовательно ей не затруднительно было действовать, и потому она чрез три года донесла главному местному начальству, что жалоба истца совершено справедлива; на это воспоследовало чрез год решение — предоставить обиженному право, отыскивать свои убытки с виновного судебным порядком где и как следует: за тем истец должен был представить доказательство тому, что он и его семейство в продолжении этой тяжбы ели, пили, одевались, и жили под крышей; далее, что они без этого не могли обходиться; и именно, что они в это время ели, пили, и во что одевались, и что за всякую вещь платили, дабы излишеством не обременить негодяя, который ограбил; тут же должно было доказать, что именно было у них украдено во время разбойнического нападения; хотя сам истец должен был тогда бежать в дальний город чтобы его враг, окружной начальник, не велел его тихонько заключить в вечное заточение, для прекращения чрез то всякого иска против него. При представлении счета истец должен был наблюдать самую строгую умеренность, с значительным собственным убытком чтобы нельзя было придраться к излишеству; потому что ежели бы можно было оспорить в его счёте хоть один Лим (самая мелкая монета на солнце) то его лишили бы права на весь иск: чем же он существовал с своим семейством во все продолжение процесса, и чем они ещё будут существовать до получения законного удовлетворения, о том судии ни мало не заботились. Виновного же окружного начальника, по предписаниям которого истец был ограблен и пальцем не тронули; даже не предали суду; напротив того еще вступились за него. Истец зная, что должен будет еще долго тягаться, чтобы получить от ответчика хоть часть следуемого удовлетворения, предложил было ему окончить дело миролюбною сделкою, с уступкою даже половины своей претензии; но что из этого вышло? винновый пожаловался на это главному начальнику сплетней (это есть особая должность на солнце), тот объявил несчастному истцу, что он принимает такое предложение за доказательство расстройства ума, потому что порядка судопроизводства никто не имеет права нарушать, тем более, что на этом порядке основан государственный доход; и сказал ему, что при первом подобном предложении он велит его запереть и дом умалишенных! Что же осталось делать несчастному истцу? — тягаться! — он представил свой счет в суд. Там нарядили десять чиновников для разбора правильности его; Доктор исследовал способность просителева желудка, и желудков всех членов его семейства, и по этому выведен был счет сколько они могли ежедневно сварить обыкновенной простой пищи, не расстраивая здоровья; из этого итога вычли пятую часть, потому что человек имеющий такого рода тяжбу, должен употреблять пищи менее обыкновенного, чтобы мысли его были свободнее для сочинения своих просьб; а ноги еще легче для бегания по присутственным местам: столь же подробные расчеты были сделаны в отношении к употреблению платья, и пр. и пр. — например: левый рукав платья должен был служить долее правого, потому что правый беспрестанно шевелится но время писания, а левый лежит в это время спокойно на столе, когда левая рука придерживает бумагу.

Разумеется, что на подобные дела требуется чрезвычайно много бумаги; а на беду еще в солнечных судах чиновники ужасно как любят протягивать руки в разговорах с тяжущимися; и это весьма натурально; потому что сидя каждый день часов по шесть за посменным столом с приближенными к телу локтями, в руках заводится ужасный зуд который нельзя унимать иначе, как протягиванием рук и натиранием их особенною металлическою мазью; а как тамошние Чиновники по скудному своему жалованью не в состоянии купить этой мази, и что при том самому неудобно натирать себе протянутые руки, то тяжущиеся во время разговоров или совещания с производящими их дела чиновниками смазывают им ладони, чтобы надежнее их привлечь на свою сторону, и приобрести их благосклонность: от этого произошла на солнце пословица, что рука руку мажет вместо нашей земной пословицы, — рука руку моет.

Вы можете себе вообразить, сколько стоп бумаги было исписано по этому делу, и сколько потребно было металлической мази, чтобы унимать зуд писцов? употребленную бумагу можно еще было ввести в счет, но металлическую мазь ни как; хотя она гораздо дороже бумаги; ибо без бумаги нельзя писать дела, а натирание чужих рук есть дело непринужденное, и лишь частная ласка, происходящая от сострадания к чужой немощи; а как сострадание есть добродетельное чувство, то добродетели нельзя полагать цены, и ставить ее и счёт.

От такого натирания рук чиновники обыкновенно очень жиреют чему часто завидуют их начальники; в таком случае они толстяка прикрепляют к шесту, повертывают его несколько времени над огоньком и таким образом вытапливают из него лишний жир и мазь, а потом пускают его опять на прежний промысл.

Когда я оставил солнце, то тяжба на счет вознаграждения истца за понесенные им убытки продолжалась уже двадцать лет исписали более пятидесяти пудов бумаги, а окончательного решения еще не воспоследовало: между тем виновный живет припеваючи; а обиженный, ограбленный, ходил с своим семейством по миру собирать милостыню; тогда как по всей справедливости следует ему получить вознаграждение за понесенные им убытки такую сумму, которая бы его поставила в число богачей.

Я спросил одного из главных судей, Врли-лона, зачем у них судопроизводство устроено на столь отяготительных для правых правилах? На что и получил следующий остроумный ответ: — «Больно ты заумничал братец; пришёл с своей грязной планеты к нам высокоумным людям; сам не больше наперстка, и хочешь все знать, и все изведать? слишком умен будешь: будь доволен и тем, что за твоим ничтожеством никто не обращает на тебя вниманья; а ежели станешь вмешиваться и наши дела, то вложу я тебя к себе в нос чихну, и ты опять полетишь на свою землю».

Такое основательное толкование убедило меня и том что везде сильный прав как бы он виноват не был; а между тем забавная угроза Врли-лона возродила во мне надежду, что я когда-нибудь могу опять возвратиться к своим на землю, потому что пропорциональное содержание моего существа к ноздрям солнечных жителей, и необыкновенная упругость их животных сил представляли возможность исполнения угрозы; надобно было только хорошо прицелиться, чтобы прямо спустить меня на земной шар.

Однакож я не удовольствовался этим объясненьем Врли-лона, и как настоящий Европейский ученый захотел узнать всю подноготную: чтобы и том успеть я не нашел надежнейшего средства, как обратиться с моим любопытством к ученому; но в этом случае следовало быть чрезвычайно разборчивым; ибо на солнце, лишь только кто умеет написать под диктовку одну страницу, не делая более десяти грамматических ошибок, то ставит уже себя в разряд учёных: по тщательном искании я нашел наконец надёжного человека, Профессора Правдолюбия, Криб-краб-тунь, который растолковал мне дело следующим образом:

«У нас на солнце есть общество ученых которого главное занятие состоит в том, чтобы составить историю всех солнечных жителей, с означением характеристических их действий на той планете, откуда они к нам поступили, чтобы из того составить нравоучительное руководство для будущих поколений; на этот конец каждый из нас старается собирать в своем околотке сведения, что вступившие в совершеннолетие видели во сне в первые три дня; такие сведения мы вносим в определённые на то книги, по алфавитному порядку: ежели кто впоследствии пожелает справиться с этою книгою, того мы охотно допускаем; и нередко случается, что люди от того исправляются; при том мы не жалеем труда, дать им приличные обстоятельствам наставления. Правительство также часто заглядывает в наши книги, чтобы удобнее определить, как поступать с подсудимыми: особенно когда представляется какое-нибудь важное дело к решению, тогда Бррш-гник (правитель государства) берет выписки из наших книг на счет тяжущихся лиц, и по ним соображает свои определения; например: этот самый Фли-гли, которого дело с окружным начальником вы знаете, был окружным начальником на Юпитере, и поступил с Врли-лоном точно таким же образом как поступил с ним здешний окружной начальник; он пользовался тогда своим положением и сильными связями, чтобы угнетать Врли-лона, и тянуть его дело как можно долее; теперь Врли-лон член главного суда, и Бррш-гник поручил дело Фли-гли особенному его руководству, дав ему надлежащее наставление; по которому велено тянуть это дело, как можно долее; дабы Фли-гли и полной мере почувствовал каково было прежде на Юпитере Врли-лону, терпеть от него; следовательно действие Правительства против Фли-гли, имеющее с первого взгляда вид вопиющей несправедливости, есть не иное что, как благоразумное возмездие нынешнему истцу за беззакония, учинённые им прежде на своей планете. Врли-лон знает свое прежнее отношение к нему из наших книг; но как он страданиями и несправедливостями, претерпленными им на своей планете очищен от прежних своих недостатков, то исполняет теперь волю Бррш-гника и отношении Фли-гли без духа мщенья, но единственно из желания его исправить, и от времени до времени доставляет ему тихонько чрез стороннего человека средства поддержать себя с своим семейством; хотя скудным образом до окончания процесса: Самому Фли-гли дали прочесть историю его жизни на Юпитере в доказательство справедливости действий солнечных судей; от чего он теперь с большим терпением сносит свою участь, чтобы смиреньем заслужить наконец прощение за прежние свои проступки; но ему не объяснили, что Врли-лон есть тот самый, против которого он поступил столь бессовестным образом на Юпитере.

Что же касается до окружного Начальника Нуци-Пуци, против которого он теперь ведет тяжбу, то это бывший его приятель на Юпитере, человек с пустою головою, который на своей планете всегда хвастался своею справедливостью, и жестоко порицал несправедливость других потому что он там не имел случая и власти, делать зло; по этому Бррш-Гник сделал его окружным Начальником для испытания; когда процесс его с Фли-гли кончится, и он получит достойное наказание, тогда напомнят ему его хвастовство на Юпитере, чтобы ему доказать, как мало можно надеяться на слова смертного, пока он делами своими не доказал справедливости их и что честность человека не надежна, пока не испытана. Таким образом испытывают у вас всех, которые на своей планете были добрыми людьми, потому что не имели случая делать зла».

Я низёхонько поклонился профессору Правдолюбия Криб-краб-тунью, усердно поблагодарил его за объяснение, и просил позволения впредь обращаться к нему с моими недоразумениями; что он мне охотно позволил; ибо это щекотало его самолюбие, что я предпочёл его всем прочим солнечным учёным. Самолюбие есть такая невинная слабость, что едва ли найдется во всей вселенной человек и даже человечек, который бы был к ней нечувствителен.

Ушед от Криб-краб-тунья я подумал: — «не худо, ежели бы и у вас на земле сумели так хорошо растолковать нравственную пользу и справедливость всех злоупотреблений.» — Теперь, может быть; узнав, что на солнце бывает за это возмездие, будут сносить и на нашей планете свое горе с большим смирением, в надежде отплатить своим гонителям на солнце благородным образом по примеру Врли-лона; ибо можно себе представить, что будет чувствовать Фли-гли, когда со временем узнает, что этот Врли-лон есть тот самый, которого он прежде столь жестоко обижал на Юпитере, и после на солнце получал от него тайным образом милостыню?

На солнце нет смертной казни, а наказания особенного рода; на прим, привязывают к шесту, и вертят определённое время над газовым огоньком из земли выходящем; кладут спать на ребристый пол; завязывают глаза, чтобы не видать света, иногда по целым годам смотря по важности преступления; прикрепляют каменные шарики к зубам чтобы нельзя было жевать; скручивают так что нельзя ходить иначе, как на четвереньках; заставляют дуть в чашу с мелкою пылью; ворам вдевают кольца в ноздри, и привешивают колокольчики; или привязывают к подошвам у ног бутылки; клеветников заставляют лизать горячее железо; притеснителей невинности пеленают и укладывают в корыто, наполненное крутым рассолом в, котором наперед разварен стручковатый перец и дают таким образок преступнику мокнуть определяемое законом время; сплетнику набивают нос стручковатым перцем пополам с толченою горчицею, и проч. и проч.

Однажды во время вашей прогулки с милыми моими подругами прохожий обидел их; они заплакали; я бы охотно за них вступился, но не смел, опасаясь, чтобы обидчик не раздавил меня, как клопа; увидев же, что отец ах идет к нам на встречу, я сказал им: — «милые сестрицы, вот папенька идёт, пожалуйтесь ему.»

«Избави Боже! вскричали все, как сметь жаловаться ему прямо! здесь никто не смеет жаловаться мимо камердинера.»

«Как? и маменька ваша не смеет?»

«Нет и она не смеет; папенька очень бы за это рассердился; по здешнему обычаю всякая просьба, всякая жалоба должна идти чрез камердинера; за то они большею частью грубияны, зная, что всякая милость, всякое дело должны идти чрез их руки.»

«Но это ужасно! как не сметь жаловаться родному отцу! не сметь ни о чем его просить!»

«Точно так любезный Мизюк (так они меня называли; это по солнечному значит — милый малютка) таков у вас заведен порядок: всякая просьба, всякая жалоба, должна сперва поступить к камердинеру; причем должно ему низёхонько кланяться, и смотря по важности просьбы, натирать ему руки, более или менее, металлическою мазью; он просмотрит ее, припишет к ней свои замечания, свое мненье, и представляет ее потом своему господину поутру, прежде, нежели он умоет себе руки; — господин обыкновенно пишет — согласие с мненьем камердинера; — чтобы избавиться Труда читать все, и потом умывает себе руки: не редко случается, что камердинер просто отказывает сам не докладывая господину, и дело с концом; ибо как никто не смеет говорить о делах господину, кроме одного камердинера, то он никогда и не узнает была ли ему представлена просьба, или нет: от этого приходится иногда детям переносить жестокие обиды; ежели они не умеют ладить с камердинером: нас к этому приучают с самого детства; ибо как скоро только дитя протягивает ручки свои к отцу, то немедленно бьют его по ним; а как скоро дитя может уже понимать, что ему говорят тогда толкуют ему беспрестанно, что оно никогда не должно ничего прямо просить у папеньки, а всегда чрез камердинера; к которому заранее учат ласкаться!

«Однакож я видел, что ваш папенька часто разговаривает с вами очень ласково?»

«Да, разговаривать с ним можно; только не просить; как же кто из нас вздумает чего попросить, то он тотчас нахмурится, сердито напоминает о том, что мимо камердинера ничего не должно просить, и сам уйдёт или нас прогонит.»

«Ах как вы несчастливы! возразил я; с этой стороны мы гораздо счастливее на земле; мы можем прямо просить ваших папенек во всяком случае; они за это не сердятся, и выслушивают нас охотно.» — Я рассказал им, при этом случае, что Харун Элрашид даже прославился тем, что благосклонно принимал всех, кто имел до него дело, выслушивал их с большим снисхождением рассматривал сам их просьбы, и каждому давал надлежащее удовлетворение; и что за это его благословляли, и без памяти любили.

Бедненькие девушки тяжело вздохнули, и очень завидовал вашему счастью. Вот видите, любезные друзья, что и у вас на земле не так дурно, когда даже солнечные жители завидуют: — однакож красавицы меня просили, об этом не говорить при отцах семейств чтобы они не подумали, будто я хочу завести между, ними новый порядок, и чтобы они меня за это не ненавидели; и я послушался их доброго совета.

Еще заметил я странное обыкновение; именно то, что многие девицы, и между прочим моя покровительница Милили, когда ходили гулять, или и гости, имели повязки на голове, на которых было написано, сколько за которой будет приданого: в это время за Милили стал свататься жених который объявил что доволен приданым, но прежде, нежели даст слово, желает удостовериться и том, что она не имеет телесных недостатков; удостоверившись же, что она недостатков не имеет, он дал слово; ей надели веревку на шею, и он отвел ее к себе домой, как у нас водят коров: я заплакал расставаясь с нею, и она поручила меня дружбе своей сестры Дирли. Я после спросил Дирли, что бы вышло, ежели бы жених не согласился взять за себя её сестру? — «О, тогда он бы заплатил пошлину, десятую часть приданого; и это прибавилось бы к её приданому».

«Да, ведь это стыдно и обидно» — сказал я.

«Чтож делать! — отвечала она; — таков у нас обычай; захочется замуж идти, так надобно чем-нибудь пожертвовать; не всякий же и отказывает; ежели недостаток, который может оказаться, маловажен и не стоит десятой доли приданного, то женихи часто берут невест и с недостатками.»

«А за чем же ты, спросил я Дирли, не носишь такой повязки?»

«Я не ищу женихов — отвечала она — и ежели я так кому понравлюсь, то возьмёт меня на слово, и без веревки: впрочем, считают справедливым что всякий желает знать, какой берет товар.»

Как она не умела мне растолковать это дело яснее, то я опять отправился к моему знакомому профессору Правдолюбия: этот растолковал мне дело следующим образом:

«Девицы, которые ходят с повязками с написанным приданым были великие кокетки на той планете, где они прежде жили; от этого у них остается здесь побуждение приманивать женихов наружными своими достоинствами, потому что кокетки обыкновенно не имеют внутренних достоинств; а как у нас на солнце моды не в моде, ин каждый хочет все взять на чистоту, то остаётся только похвастаться приданым и наружною красотою; те же девушки, которые на своей планете были скромны, и одарены внутренними достоинствами, и здесь не хвастаются наружными; это самое убеждает благоразумных женихов ищущих истинное счастье и супружестве, что такие девушки надеются на внутренние свои достоинства, и потому берут их без веревки, и даже без приданого. Наше общество имеет при том то благодетельное влияние на девушек, которые на своей планете заслуживали порицание своим поведением что зная, что женихи могут об этом навести справки по нашим книгам они большею частью стараются вести здесь примерную жизнь».

Тут он развернул свою книгу, и по алфавитному списку стал доискиваться имен четырех моих подруг; и что же оказалось? действительно Милили, живучи еще на Меркурии, была ужасная кокетка, многих мужчин свела с ума, и наконец вышла замуж за какого-то глупого модника, которому она в последствии много раз изменяла; она была худая жена, и худая мать семейства: сестры же её, напротив того, были умные, добродетельные, и досужие девушки, которые вышли там за муж за хороших благородно-мыслящих людей, и во всю свою жизнь были потом хорошими жёнами и матерями семейств; это и заставило меня признать справедливым что Милили была на солнце наказана унижением за прежнюю свою гордость и дурное поведение, а сестры её награждены уважением солнечных женихов.

Я опять усердно поблагодарил Криб-краб-туня, и удивлялся мудрости солнечных учреждений; хотя признаюсь, они мне не все нравились; как между прочем то, что дети не смеют сами обращаться к своим отцам с просьбами, мимо камердинера; это показалось мне слишком унизительным. Однакож любезные друзья, всего не могу вам сегодня пересказать, что видел на солнце; пора отдохнуть: когда в другой раз опять соберемся дружескою беседою, тогда буду продолжать мой рассказ; а покамест прощайте; или как хотите, до свидания.