Прочитайте онлайн Путешественница. Книга 1. Лабиринты судьбы | Глава 35Бегство из Эдема

Читать книгу Путешественница. Книга 1. Лабиринты судьбы
4718+13079
  • Автор:
  • Перевёл: В. С. Зайцева

Глава 35

Бегство из Эдема

Я плюхнулась обратно на кровать. С той стороны, где села Дженни, доносились звуки плача – наверное, она была слишком потрясена. Кто-то стоял в дверях, возможно, слуги, впрочем, не ими были заняты наши мысли.

– Я поищу одежду для тебя. – Она поправила подушку и предложила мне лечь. – Хочешь виски?

– Куда ушел Джейми?

Его сестра посмотрела на меня сочувственно и в то же время заинтересованно.

– Он больше не войдет сюда, пока я не разрешу ему. – Она была настроена воинственно. – Как только можно позволять себе такие выходки? – Управляясь с одеялом, Дженни хмурилась.

– Он здесь ни при чем… То есть… Я хотела сказать, что… – ерошила я волосы. – И он при чем, и я… оба виноваты.

Я молча развела руками и уронила их на колени. Представляю свой вид в ту минуту: исцарапанная, искусанная тетка с униженным взглядом.

– Ясно. – Дженни не нашла что сказать.

Она смотрела на меня так, словно она и правда все понимала. Никто не хотел говорить о произошедшем в этой комнате, поэтому мы молчали. Я просто сидела на кровати, а Дженни занималась уборкой, одновременно давая указания слугам. Подойдя к шкафу, она с видимым испугом посмотрела на брешь, пробитую братом, а потом подобрала то, что осталось от кувшина.

Осколки были аккуратно сложены в тазик, когда послышался стук закрываемой парадной двери. Дженни выглянула из-за занавески.

– Он ушел. – Я мгновенно поняла, о ком речь. – Пошел к холму. – Занавеска заслонила идущего Джейми. – Все туда идет, когда несладко приходится, туда или к Эуону – набираться выпивкой. По мне, так пусть на холме сидит, чем так.

Я хмыкнула.

– Да, сейчас-то ему точно будет несладко.

В дверном проеме возникла Джанет с печеньем, кружкой воды и графином с выпивкой.

Она тоже была растеряна.

– Тетушка… с тобой все хорошо? – выпалила она, подавая мне поднос.

– Да, милая. – Я выпрямилась на кровати и взяла виски.

Ее мать снова посмотрела на меня, ласково потрепав дочь, и пошла к выходу.

– Посиди пока здесь, – сказала она Джанет. – Я за платьем. – Это уже было адресовано мне.

Джанет не перечила и заняла табурет, стоящий возле кровати. Так один наблюдатель, мать, сменился другим – ее дочерью.

Еда подкрепила мои силы. Все те события, свидетелями которых была эта комната, казалось, приснились мне в страшном сне, но, к моему сожалению и ужасу, я слишком хорошо помнила их. Все, все подбрасывала услужливая память: и воланы небесно-голубого цвета на платье, которое было надето на девочке Лаогеры, и капилляры под кожей Лаогеры, лопнувшие от напряжения, и острый край ногтя Джейми…

– А куда делась Лаогера, тебе не известно?

Джанет смотрела вниз, на свои ладошки, однако она с радостью отозвалась.

– Известно: она, Марсали и Джоан, – так, видимо, звали ее дочерей, – уехали назад в Балригган. У них там дом. Дядя Джейми отослал их.

– Отослал, – бесчувственно повторила я.

Джанет схватилась руками за фартук, в волнении перебирая его складки. Она вскинула глаза и крикнула:

– Мне так жаль, тетушка!

Я видела, что ее взор затуманивается слезами. Глаза Джанет были похожи на глаза Эуона.

– Что ты, глупышка, все хорошо. – Я не знала, чего ей жаль, но хотела как-то поддержать ее.

– Нет, не хорошо! Это сделала я! – Джанет была убита признанием, которого не смогла не сделать. – Я сделала… я сообщила Лаогере… И вот тут-то все и произошло – она приехала.

– А-а…

«Ясно. Теперь убивается, бедная». Я выпила алкоголь и отправила стакан на место.

– Я не хотела. Не думала, что все кончится так… Оказалось, что ты… вы с Джейми…

– Все хорошо. Уверена, что когда-нибудь мы бы узнали друг о друге, – рассудила я. И все же любопытство взяло верх: – А зачем ты сообщила ей это?

Лестница заскрипела под чьими-то шагами, и Джанет доверительно склонилась к моему уху:

– Мама сказала так сделать. – Джанет быстро покинула комнату, завидев вошедшую мать.

Мне не хотелось ни о чем говорить с Дженни. Она принесла платье, принадлежавшее кому-то из старших дочерей, и пособила с застежками – и на том спасибо. Я уже была вполне готова, когда сказала ей:

– Я уезжаю. Немедленно.

Дженни не удерживала меня. Убедившись, что я способна мыслить и двигаться, она была готова отпустить меня на все четыре стороны. Кивая, Дженни прикрыла глаза – голубые и слегка раскосые, точь-в-точь как у Джейми.

– Хорошо. Так будет лучше для всех нас, – решила она судьбу моего пребывания в своем доме.

Я уезжала из Лаллиброха уже поздним утром. Стало быть, я больше не увижу этого дома и его жителей. С собой я везла еду и эль – их должно было быть достаточно, чтобы я прибыла к камням сытой, – а также кинжал, чтобы защититься от возможного нападения разбойников. Фотокарточки Брианны я оставила Джейми, хотя поначалу хотела прихватить и их.

Утро было сырым; дождь уже накрапывал из низких туч. Погода готовила Шотландию к более серьезным холодам – зимним. Лаллиброх пустовал, и только Дженни помогала мне взобраться на лошадь.

Чтобы не встречаться с ней взглядом, я закуталась в плащ и натянула капюшон. Тогда, когда я покидала Лаллиброх двадцать лет назад, она плакала и обнимала меня, а сейчас она лишь смотрела, как я верчусь на лошади.

– С богом! – тихо пожелала она.

Я не оглядывалась и уехала молча.

Мерин сам решал, какой путь выбрать для преодоления перевалов, – я поручила коню определять маршрут моего последнего шотландского путешествия и следила лишь за тем, чтобы он направлялся к камням.

Уже к вечеру, с наступлением темноты, мы сделали остановку. Стреноженный конь искал себе пропитание, а наездница спала глубоким сном. Плащ служил мне одеялом, а сон – прибежищем. Мучительно больно было всю дорогу вспоминать и думать, думать и вспоминать, поэтому я с радостью уснула, надеясь проспать как можно дольше, чтобы спрятаться от действительности хотя бы на время.

Утром я снова продолжила путь, остановившись уже в полдень. На этот раз путешествие было прервано из-за того, что мне захотелось есть. Это и неудивительно: ехать верхом день и ни разу не остановиться на обед, да еще и с утра отправиться на голодный желудок! Уважив справедливые требования организма, я сделала привал у ручья.

В сумку, привязанную к седлу, Дженни положила мне нехитрый завтрак: лепешки из овсяной муки, домашние хлебцы, половинки которых были скреплены овечьим сыром и домашней снедью, и, конечно, эль. Такие сэндвичи едят горные пастухи и шотландские воины, это визитка Лаллиброха, в то время как арахисовое масло характеризует Бостон.

Что ж, очевидно, я неспроста прощаюсь с Шотландией именно таким образом.

Сэндвич съеден, эль выпит, и я снова в седле. Мы поднимались в гору, держа курс на северо-восток, но чем выше я взбиралась, тем тяжелее мне становилось: еда и сон вернули к жизни не только меня, но и мои чувства, так что я постепенно погружалась в отчаяние.

Мерин радостно преодолевал милю за милей, а мне дорога была в тягость. Дошло до того, что после полудня я не смогла ехать дальше. Увидев рощу, я послала коня туда – так нас нельзя было увидеть проезжающим – и забралась подальше, теряясь среди деревьев. Там, в глубине рощи, лежала осина, упавшая уже давно, поскольку дерево покрывал слой мха. На нее-то я и присела.

Тело ломило не только от неудобной позы (я положила голову и руки на колени), не только от нескольких дней, проведенных в седле, не только от усталости, но прежде всего от постигшей меня беды. Я всегда была разумной, и чувство меры никогда не изменяло мне – это знали все. Благодаря врачебной практике я смогла стать еще более сдержанной: принимая участие в судьбах пациентов, я в то же время не была участливой. Это было нужно для того, чтобы врач сохранял ясность ума в критических ситуациях, чтобы заботился о человеке как специалист, а не как любящий родственник, слепо и отчаянно. Я отдавалась работе, но не отдавала ей всю себя без остатка.

Благодаря Фрэнку я смогла найти ту грань в отношениях между мужчиной и женщиной, где по одну сторону находятся глубокое уважение и дружба, а по другую – чувственность и страсть. Мою уравновешенность могла нарушить только Брианна, но и здесь я была в выигрыше: я отвечала за Бри как мать, а это налагало свои обязательства. Вначале зародыш, а после ребенок требует любви к себе, властно подчиняет течение жизни родителей, и они любят его беззаветно, в то же время опекая его, отвечая за него, воспитывая его. Так что мать, как и отец, не может забыться в своей любви к ребенку – на ней лежит обязанность воспитать его.

Всю свою жизнь я искала баланс между разумом и чувством, подчас была вынуждена идти на компромисс, любя рассудительно, сострадая мудро, участвуя разумно. Но с Джейми… С Джейми я была совсем другой, для него я пожертвовала всем, отказалась от логики, позабыла осторожность, заткнула уши, чтобы не слышать голос разума. Я перестала быть той Клэр, какую все знали, и стала сама собой, пусть и безрассудной, пусть и поставившей крест на своей карьере, пусть и отказавшейся от всех удобств рациональной жизни. От меня он получил только меня саму, такую, которой не нужно было скрывать что-то, и я не скрывала: я отдала ему тело и душу, он видел меня в постели, он знал меня слабой и беззащитной, и я доверяла ему, зная, что он поймет мои слабости, как делал когда-то давно.

Джейми мог и не захотеть поддерживать меня так, как раньше, или бы у него не осталось на меня сил. Это страшило меня. Но когда мы снова были вместе, все стало по-прежнему, я была счастлива и беззаботна, как ребенок, теша себя мыслью, что все вернулось на круги своя. Но ничего не вернулось: я любила его, а он – прикидывался…

Слезы капали на землю, текли по моим рукам. Я прощалась с Джейми, с его памятью и с памятью о своем счастье.

В голову пришла мысль о том, как он однажды спросил меня, знаю ли я, как снова искренне признаться в любви.

Конечно, знала. Кому, как не мне, об этом знать! Но я знала и то, что уже никогда больше не признаюсь никому в любви.

Мокрая земля скрадывала шаги, и я услышала, что в мою сторону кто-то идет, только когда идущий наступил на ветку. Я прореагировала мгновенно, схватив кинжал, несмотря на то что боялась и не знала хорошенько, смогу ли защитить себя.

Пришелец тоже был здорово напуган, увидев такую реакцию.

– Что ты здесь забыл? – допрашивала я, пытаясь угомонить сердце.

Оно бешено билось в груди, угрожая оставить грудную клетку. Наверное, я была так же бледна, как и тот, кто шел по моему следу.

– Тетушка Клэр, задала ты мне страху! Я уж было подумал, что этак прирежешь меня.

Передо мной стоял Эуон, потирающий лоб.

– Ну, знаешь, я тоже испугалась.

Вернуть оружие на место мне не удавалось: руки дрожали, и я не попадала в ножны. К тому же из-за испуга я плохо держалась на ногах, так что пришлось сесть обратно на осину.

– Так ты ответишь или нет? Зачем ты здесь? – властно произнесла я.

Разумеется, мне не требовалось его объяснение, чтобы понять, зачем он здесь. Цель поездки Эуона тоже была ясна, но мне нужно было выиграть время, чтобы дать достойный и уверенный отпор.

Парнишка помялся, осмотрелся и сел, только когда я позволила ему занять место рядом с собой.

– Дядя Джейми велел… – Этого мне было достаточно.

Гордо поднявшись с дерева, я подцепила кинжал к поясу и отошла от Эуона, хотя идти было по-прежнему тяжело.

– Нет, тетушка, погоди, прошу!

Парнишка отчаянно ухватился за меня, но я освободилась из его объятий.

– Не хочу слушать, такое меня не интересует, – я пнула разлапистый папоротник. – Малыш, ступай назад. Я пойду своей дорогой.

Я сказала так, как будто мне было куда идти, кроме камней.

– Это совсем другое! – Я уходила от него, но мальчонка бежал следом, надеясь убедить меня выслушать его, раз уж не мог остановить меня. – Он нуждается в тебе, это святая правда! Тебе нужно ехать к нему!

Я уже стояла возле стреноженного коня, намереваясь развязать его путы.

– Тетушка Клэр, услышь меня, пожалуйста!

Эуон-младший сейчас очень походил на Эуона-старшего, когда тот бывал чем-то обеспокоен: круглое личико его было озабочено; он лихорадочно придумывал, как меня остановить. Мерин разделял нас.

– Не хочу. – Я положила веревки в сумку у седла и легко вскочила на лошадь, обдав Эуона ветерком от махнувших юбок.

Однако же малец нарушил все величие момента, взяв коня под уздцы с твердым намерением остановить меня во что бы то ни стало.

– Дай проехать, – ледяным тоном проговорила я.

– Не дам, пока не расскажу всего. Выслушай меня.

Эуон сжал губы и побледнел. Он был настроен решительно. Оценив ситуацию, я поняла, что спорить бессмысленно: хоть длинный и худой, он обладал немалой силой и в этом тоже был подобен отцу. Я могла бы сбить его с ног, чтобы освободиться, но не хотела этого делать.

Если так, то я, пожалуй, склоню благосклонное ухо, чтобы выслушать его речи. Я тут же мысленно пообещала себе, что не поддамся на уговоры и что пославший его останется с носом.

– Я слушаю. – Я попыталась набраться терпения.

Эуон, очевидно, имел причины не доверять моей благосклонности и начал издалека, поминутно запинаясь и вздыхая:

– Тетя Клэр… дела обстоят так, что… Джейми… я…

Эта волокита привела меня в бешенство.

– Ну-ка рассказывай все по порядку, да побыстрее! Довольно ужимок. Время дорого.

Эуон послушно закивал, собрался с мыслями, закусил губу от напряжения и вытянулся, став еще выше.

– Ты покинула Лаллиброх, а вскоре вернулся дядюшка. Тут-то все и началось – такая кутерьма!

– Да уж я думаю, что кутерьма, – протянула я, чувствуя заинтересованность произошедшим в Лаллиброхе после моего отъезда. Как там мог накуролесить Джейми? Чтобы не тешить парнишку надеждой, я намеренно надулась, показывая, что мне нет дела до его рассказа.

– Дядя Джейми просто взбесился! Он был так зол, я никогда его таким не видел. И маму тоже. – Мой интерес не укрылся от внимания Эуона. – Там такое творилось, стоял такой крик… Папа не мог разнять их, настолько они разъярились. Дядя сказал, что мама сует нос туда, куда не нужно, и… словом, очень ругался, – вспоминая, маленький Эуон покраснел.

– Это он зря. Дженни желала добра, ее можно понять, – призналась я.

Я была удручена: в который раз я принесла Джейми несчастье. Из-за меня он поссорился с сестрой, которая помогала ему во всем, заменяя мать. Ох, снова все из-за меня! Когда же это кончится? Неужели я вернулась для того, чтобы рушить семьи?

Странно, мальчик улыбнулся.

– Мамка дала такой отпор – будь здоров! – пояснил он. – Она ведь тоже умеет ругаться, так чего ж ей слушать брань молча? Дядя Джейми получил свое сполна, – хитро улыбнулся Эуон.

Внезапно он снова побледнел.

– В этой кутерьме был момент, когда мне подумалось, что прольется кровь: мама уже было схватилась за железную сковороду, но дядя Джейми бросил утварь прямо в окошко. Куры перепугались, – иронизировал он, будучи далеко от места событий.

– Малыш, прекращай нести чушь, – обдала я его холодом. – Что там еще произошло, что ты отправился сюда, а?

– Из-за дяди упала книжная полка. Правда, вряд ли это он нарочно, наверное, со зла махал кулаками, вот и попал, – оправдал его племянник. – Он сбил ее и ушел. Тогда отец крикнул ему из окна, мол, куда это он собрался, а дядя ответил, что пошел за тобой и вернет тебя.

– Так почему приехал ты?

Если бы Эуон развел руками или сделал еще что-нибудь в этом роде, я бы легко вырвала поводья, но он продолжал держать мою лошадь.

Мальчишка тяжело вздыхал.

– Он тоже поехал, то есть не тоже… Когда он оседлал коня, тетя… жена… – он залился румянцем стыда, – Лаогера остановила его. Она снова пришла, пришла в палисадник с холма в Лаллиброх.

Я перестала скрывать, что интересуюсь рассказом, и хотела внести ясность в путаный рассказ мальчонки:

– И что стряслось в палисаднике?

Эуон насупился.

– Я толком не слышал, а никто не рассказывает. Лаогера не такая, как мы. Как сказать… она не боевая. Если что-то происходит, она рыдает, вот и все. Распускает нюни, как говорит мама. Но теперь было не так, было что-то совсем нехорошее.

– Да-а? – протянула я. – Что же было?

Лаогера бросилась к Джейми и стащила его с лошади за ногу. Дальше Эуон рассказывал уже что-то совсем трагикомическое: Лаогера упала в лужу, бывшую во дворе, обхватила ноги Джейми и застонала, как она это умела.

В таком случае Джейми был не хозяин себе и ретироваться, попросту говоря сбежать, уже не мог, поэтому он сделал единственно возможное – встряхнул рыдающую, взвалил на плечо и отнес в дом. Родные и прислуга были ошарашены этим спектаклем.

Выслушав этот вздор, я стиснула зубы, вне себя от злости и унижения.

– Так вот оно что! Джейми хлопочет вокруг любимой женушки и лишен возможности заняться мной, поэтому ты у него на посылках! Те-те-те! Да он думает, что я прибегу на первый его зов, как распутная девка! Как бы не так! Хорош гусь – одна не удовлетворит его пыл, поэтому нужны обе!.. Скотина! Нужно было додуматься до такой наглости, пасть так низко! Мерзавец, гуляка… шотландец! – По моей мысли, последнее слово должно было лучше всего охарактеризовать худшие стороны Джейми, вбирая в себя значения всех предыдущих.

Я с яростью сжала руки на седле, разражаясь этой тирадой, и уже не хотела терять ни минуты, тотчас же уезжая прочь.

– Прочь с дороги!

– Нет, тетя Клэр, умоляю, нет! Я не сказал еще главного.

– Чего же тебе еще?

Эуон вскричал так отчаянно, что я невольно остановилась.

– Он не с Лаогерой, то есть остался не ради нее!

– А ради чего? – недоумевала я.

Эуон вдохнул и еще сильнее вцепился за узду.

– Потому что Лаогера стреляла и теперь дядя Джейми умирает, – выпалил самое главное он.

– Негодный мальчишка, тебе несдобровать, когда ты врешь! – Эуон слышал это от меня, наверное, с дюжину раз.

Правда, на этот раз пришлось говорить громче, потому что поднялся ветер. Он трепал мои юбки, и они облепляли ноги, чтобы развеваться там, где не были ограничены в пространстве; мои волосы были всклокочены. Возвращаясь в Лаллиброх, мы видели, как тучи съедают перевалы, подминая их под себя, как утесы напрасно пытаются проткнуть их темную громаду, как рокочет гром, подобно рокотанию разъяренных волн в бурю, – погода готовила для нас соответствующие декорации.

Я ехала верхом, Эуон спешился, ведя лошадей. Он честно преодолевал милю за милей, борясь с налетавшим ветром, сбивающим с ног. На нашем пути повстречалось озеро, и нам пришлось объезжать его, удерживая равновесие, чтобы не плюхнуться в воду. На это требовалось время, но когда я посмотрела на свою руку, то не обнаружила там часов. Удивительно, я еще не избавилась от привычки смотреть на несуществующие часы. Или уже готовилась увидеть существующие?

Запад был в тучах. Где-то наверху они еще освещались бело-золотым светом, следовательно, можно было предположить, что там находится солнце. Конечно, нельзя было сказать наверняка, который час, так что оставалось надеяться, что вечер еще не наступил.

До Лаллиброха нужно было ехать еще несколько часов. Вполне возможно, что темнота настигнет нас раньше, чем мы будем у цели. Время путешествия значительно сократило то, что я ехала к Крэг-на-Дун сравнительно медленно. К примеру, Эуон нашел меня через день, тогда как я ехала туда два дня. С другой стороны, я не знала, сколько времени потратила на сон, да к тому же мальчик догадывался, куда я еду. Очень пособило ему и то, что он подковывал мою лошадь – ту, которую предоставила мне Дженни, – и видел следы, оставленные ею. Возможно также, что он не делал остановок в пути.

Итак, я уехала два дня назад, а сейчас мы ехали день и, скорее всего, потратим на дорогу часть следующего дня. Выходит, Джейми лежит раненый уже три дня.

Эуон был неразговорчив, ведь самое главное он рассказал мне, значит, больше и говорить не о чем. Да и что я хотела узнать? Состояние Джейми могло измениться за это время, и парень вполне основательно гнал лошадей.

Судя по тому, что я успела узнать, его дядюшку ранили в руку (по счастью, левую) и в бок. Второе было хуже. Последнее, что знал Эуон, – Джейми в сознании, но начинается горячка. Все расспросы оказались напрасными: он ничего не мог сказать ни о том, как лечили дядюшку, ни о том, насколько серьезна рана.

Разумеется, определять серьезность повреждений, нанесенных пациенту, – дело врача. Но получалось так, что я еду наобум, не зная наверняка, что с Джейми. Что, если это самострел? С него может статься. Он выстрелил в себя, не найдя других способов вернуть меня. Да, других не было, он сам в этом убедился несколько дней назад. Впрочем, такая неуверенность в исходе болезни еще не повод для моего возвращения, он должен бы это понимать.

Из-за начавшегося дождя казалось, будто я плачу. Пока я размышляла, мы проехали мимо всех озер и болот; оставался один-единственный перевал, отделявший нас от Лаллиброха. Эуон-младший оседлал своего коня.

Джейми был хитер и мог бы пойти на эту уловку. К тому же никто бы не упрекнул его в трусости. Так что же – он выстрелил сам?

Я не знала, что думать. Кроме всего прочего, Джейми был рассудителен и в своих поступках руководствовался логикой, хотя был не чужд риска и азарта. Он оценивал свои возможности трезво и не лез на рожон, если этого не требовалось. Неужто ради того, чтобы я вернулась, нужно жертвовать собой? С сожалением я отметила, что наш брак как раз был таким риском и требовал жертв.

Ливень заглушал звуки, но давал время, чтобы поразмыслить. Натягивая капюшон, я смотрела, как бодро держится Эуон: насквозь мокрый, он сидел ровно и спокойно. Настоящий горец.

Если же это не самострел, рассуждала я, то неужели Лаогере хватило духу на такое? Не мог ли Джейми выдумать красивую историю, рассчитывая на мою жалость? Эуон в таком случае играл роль трогательного посланца. Хотя нет, мальчик был слишком возбужден, чтобы врать.

Можно было сколько угодно долго раздумывать над тем, кто стрелял в Джейми, но это ничего не давало. Подняв плечи, я ощутила, как вода сбегает по моему телу, залившись за плащ. Хороший доктор никогда не дает домыслам подчинить свою волю: оценивать ситуацию нужно, когда видишь состояние пациента, а не заранее. Тем более что все пациенты особенные и нет единого рецепта для всех. Но сейчас… сейчас я снова разрывалась между чувством и долгом, переживая за Джейми как жена и беспокоясь как врач.

Скоро я снова увижу Лаллиброх – место, откуда я уезжаю с твердым намерением никогда не возвращаться и куда я снова стремлюсь, возвращаясь домой. В третий раз Джейми встретит меня, было отчаявшийся и опять окрыленный надеждой. Я – голубь, а Лаллиброх – голубятня.

– Вот что, господин Фрэзер, вы пожалеете о моем возвращении! – бубнила я. – Только если ты не умрешь без моей помощи, Джейми.