Прочитайте онлайн Прогалины в дубровах, или Охотник за пчелами | ГЛАВА XVIII

Читать книгу Прогалины в дубровах, или Охотник за пчелами
3512+2892
  • Автор:
  • Перевёл: М. Н. Ковалева

ГЛАВА XVIII

Возле горы встал Моисей, в его руке

Тот посох красный, что бедствиями царство Мисраим

Сгубил, а временем прорытые каналы

Арабское перевернули море.

Прекрасен был его высокий лоб,

Из глаз его, что в душу проникали,

Смотрел Закон, который высек он

На ослепительных доспехах, не ослепнув.

Хиллхауз

В чаще леса, где нет людей, звери часто охотятся на других животных. Волки, в частности, в угоду своим кровожадным инстинктам, стаями преследуют ланей, оленей и других представителей этого семейства, которых спасти может только быстрота бега, а отнюдь не сила рогов. В тот день, о котором идет речь, через узкую расщелину, где протекал родник, на вал амфитеатра вокруг лужайки выскочил красавец олень, по пятам которого гналась стая в пятьдесят волков. В глаза оленю сразу бросилось пламя костра, и он на какую-то долю секунды замешкался, но тут вожди, все — бывалые охотники, с оружием в руках, как один, вскочили на ноги. В мгновение ока, то есть быстрее, чем пишутся эти строки, низинка оказалась запруженной волками и людьми с оленем в центре. Волки в пылу погони, а тем более уносивший от них ноги олень не прислушались к сигналам своего чутья и на короткий миг все в страшной неразберихе смешались вместе на маленькой лужайке. Свалка эта, повторяю, длилась очень недолго, буквально считанные секунды, но и этого времени достало на то, чтобы молодой охотник всадил стрелу в сердце оленя, а его товарищи уложили на месте несколько волков, кто также стрелой, а кто ножом и т. д. Но ни один не прибегнул к помощи ружья, возможно не желая поднимать выстрелами тревогу.

Внезапная встреча явилась для волков не меньшей неожиданностью, чем для индейцев. Это не была стая изголодавшихся свирепых зверей, готовых ради куска мяса на самый отчаянный поступок; они скорее охотились, как истинные джентльмены, ради собственного удовольствия. Их стремительный бег остановил скорее не вид людей, а горящий костер. Объятые охотничьим азартом, они, быть может, проскочили бы сквозь толпу не то что в пятьдесят, но и в пятьсот человек, а вот кос; тер — это то препятствие, которого всячески избегает любой дикий зверь. Зная это, трое или четверо вождей схватили по горящей головне и очертя голову кинулись в самую гущу стаи, заставив зверей с воем рассыпаться в разные стороны. Один из них, на свое несчастье, вырвался за пределы круга вождей, влетел в густой подлесок за ним и наскочил прямо на упавшее дерево, где расположились бортник и капрал. Воспитание, а может, не воспитание, а философия Хайфа не выдержали такого испытания. Увидев, что на него во весь дух мчится его заклятый враг, благородный мастиф с раскрытой пастью ринулся ему навстречу и встретил врага на небольшом пятачке, свободном от древесной растительности, где завязалась ожесточенная схватка. Волки и собаки не умеют драться втихую, и местность огласилась страшным лаем и воем. Напрасно Бурдон пытался оттащить мастифа в сторону: перевес был на стороне собаки, а в таких случаях невозможно стать на ее пути к победе. Само собой разумеется, что несколько вождей прибежали на шум схватки и обнаружили, таким образом, двух тайных свидетелей. Через минуту волк, поверженный, трупом упал к ногам Хайфа, а индейцы и белые в полной растерянности взирали друг на друга, не зная, что предпринять.

Счастье, наверное, для бортника, что при этой первой встрече белых с краснокожими у костра Воронье Перо и вообще никто из потаватоми не присутствовал, а то ему бы не сносить головы за то, что он обвел их вокруг пальца, наобещав целый источник виски и не дав ничего. Вожди, привлеченные звуками борьбы пса с волком, были Бурдону не знакомы, они, судя по тому, как пожирали глазами бортника, тоже увидели его впервые. Но теперь бортнику и капралу не оставалось ничего иного, как возвратиться вместе с индейцами к костру, вокруг которого вскоре собрался весь Совет, так как волки умчались на поиски другой жертвы, которую загонят до смерти.

В продолжение всей этой бурной сцены, которую на современном мексикано-американо-английском диалекте правильнее было бы назвать stampede, Питер не шелохнулся. Не впервые попав в подобную ситуацию, он понимал, как важно для его авторитета сохранять неколебимое спокойствие, производя на окружающих неизгладимое впечатление чувством собственного достоинства и самообладанием. Вокруг него все пришло в движение, он же — один из всех — продолжал стоять как вкопанный, уподобясь статуе. А ведь молниеносная буря, налетевшая на поляну костра Совета, поколебала твердость духа даже самого досточтимого миссионера; испугавшись волков и опасаясь, как бы к нему самой худшей своей стороной не повернулось настоящее, этот добрый человек забыл о евреях с их славным прошлым. Впрочем, буря очень скоро пронеслась мимо, тишина и порядок опять вступили в свои права, и в кругу вождей восстановилось прежнее торжественное спокойствие. В костер подбросили хвороста, и его вспыхнувшее пламя высветило лица обоих стоявших рядом белых — то ли пленников, то ли зрителей. Вот тут-то Воронье Перо и его соплеменники и узнали колдуна, наобещавшего им Источник Виски.

Это не ускользнуло от внимания Питера, и им овладело некоторое беспокойство: время нанести задуманный им решающий удар еще не настало, а поведение потаватоми при встрече с ним в устье реки, бесспорно, подсказало ему, что индейцы не намерены шутить с человеком, так зло насмеявшимся над их надеждами. Поэтому первой его заботой было защитить Бурдона от исполненных желания мести молодых потаватоми всей силой своего престижа и влияния. Сделал он это в присущей ему хитроумной манере.

— Мой брат любит мед? — поинтересовался этот вождь у сидящего рядом вождя потаватоми, который впился глазами в Бурдона, как кот в мышку, прежде чем запустить в нее когти. — Некоторые индеи неравнодушны к сладкому; если мой брат принадлежит к их числу, я могу научить его, как без особых трудов наполнить вигвам медом.

На это предложение, исходящее от столь уважаемого лица, Воронье Перо мог ответить только благодарностью и согласием выслушать дальнейшие рекомендации. Питер тогда поведал об искусстве Бурдона, лучшего бортника на всем Западе. И так, мол, велико его мастерство в этом деле, что индейцам ничего подобного не доводилось видеть. Вот Бурдон вскоре продемонстрирует свое умение перед присутствующими вождями и воинами, и каждый тогда унесет запасы меда, на радость своим скво и детишкам. Уловка Питера удалась как нельзя лучше, ибо индейцы не научились добывать этот продукт питания, изобилующий в их лесах: им мешает неумение рубить деревья и трудность определения угла полета пчелы — не так уж они сильны в математике. Между тем последнее по силам почти каждому американцу со средним уровнем развития, его способности к подобным вычислениям определяются чуть ли не врожденным инстинктом.

Взяв таким образом бортника под свою защиту, Питер счел нужным вернуться к историческим изысканиям, в которые с таким интересом погрузился Совет до появления волков. Он поднялся и произнес краткую речь, возвращавшую присутствующих к захватившей их теме. В первую очередь им руководило желание помешать преждевременному нападению на Бурдона.

— Братья, — сказал этот загадочный вождь, — индеям полезно учиться. Узнав что-нибудь, они это запоминают; затем они могут научиться еще чему-нибудь. Так поступают бледнолицые, и это делает их мудрыми и придает им силы для захвата наших охотничьих земель. Человек, который ничего не знает, всего-навсего маленький ребенок, который слишком быстро вырос. Он и велик ростом, и делает большие шаги, и ношу может нести тяжелую, и есть любит оленину и мясо бизона, а что толку от того, что он большой? Он не знает, куда направить свои шаги, какую ношу выбрать; он вынужден просить еду у скво, вместо того чтобы самому приносить ее в вигвам, потому что его не научили охотиться. Нам всем надо учиться. Это правильно. Научившись сперва, как добывать дичь, как разить врага и заполнять вигвам едой, мы можем учить наши предания. В них рассказано о наших отцах. Преданий у нас много. Некоторые передают даже наши скво. Некоторые рассказывают у костра племени. А некоторые известны только старым вождям. И это тоже правильно. Индеи должны говорить не много, но и не мало. Они должны говорить мудро — вот что главное. Но мой брат, знахарь бледнолицых, сообщил нам здесь, что наши предания говорят нам не все, что нужно. Кое о чем они умалчивают. Если это так, нам лучше узнать и это. Если мы евреи, а не индеи, нам следует знать об этом. А если мы все-таки индеи, то пусть об этом узнает наш брат и прекратит называть нас не нашим именем. Пусть он скажет. Мы слушаем.

И Питер не спеша опустился на землю. Миссионер, понявший все, что он говорил, тут же поднялся и доступным для индейцев языком, которому его научил опыт многолетнего общения с ними, принялся излагать теорию потерянных племен.

— Я хочу, чтобы мои дети поняли, — сказал он в заключение, — быть евреем почетно. Я пришел сюда не унизить краснокожих в их собственных глазах, а, напротив, оказать им честь. Я вижу, что Медвежий Окорок желает что-то сказать; уши мои открыты, язык мой молчит.

— Я приношу моему брату благодарность — ведь он дает мне возможность высказать то, что у меня на уме, — откликнулся упомянутый вождь. — Это истинно так, я хочу кое-что сказать. И вот что именно: я хочу спросить знахаря, чтут ли бледнолицые евреев и выказывают ли им знаки уважения?

Этот вопрос поставил миссионера в затруднительное положение, но присущая ему честность не позволяла уклониться от прямого ответа. Из благоговения перед Отцом, покровителем истины во всех ее проявлениях, миссионер и сам ей поклонялся, а потому ответил чистосердечно, хотя и не скрывая, как ему неприятно отвечать на подобный вопрос. И он и вождь продолжали стоять в течение всего диалога, выражаясь парламентским стилем — оба одновременно занимали трибуну.

— Мой брат желает знать, почитают ли бледнолицые евреев. Мне хотелось бы сказать «да», но истина принуждает меня ответить «нет». У бледнолицых есть предания, направленные против евреев, а кроме того, на них тяготеет кара Всевышнего, наложенная на детей Израиля. Но сейчас все истинные христиане с большим сочувствием взирают на рассеянный по миру и подвергающийся преследованиям народ и желают ему благополучия. Белые очень обрадуются, узнав о моей находке — что американские краснокожие это и есть потерянные племена Израиля.

— Не может ли мой брат сказать, почему это доставит людям его народа радость? Не потому ли, что они будут довольны найти старых врагов живущими в бедности, на все сужающихся охотничьих землях, с которых селения и фермы бледнолицых вытесняют их все ближе и ближе к заходу солнца; там, куда нашла дорогу оспа, но откуда она никак не найдет обратного пути?

— Нет, нет, Медвежий Окорок, не думай так дурно о людях белой расы! Наши отцы пересекли Великое Соленое озеро и явились в эту часть мира, следуя велению указующего перста нашего Господа Бога. Мы лишь повинуемся воле Великого Духа, проникая в эту глушь, и несем Его имя тем, кто до сих пор о Нем не слыхал, а если и слыхал, то не задумывался. В такой ситуации даже мудрейшие из мудрых подобны малым детям, ибо не знают, что делать и куда идти.

— Это странно, — ответил индеец невозмутимо. — У краснокожих все иначе. Даже наши скво и дети могут отличить охотничий участок своего племени от охотничьего участка другого племени. И если нога краснокожего ступает на чужую землю, значит, он так хотел, и хотел для того, чтобы добыть чужую дичь. Иногда это даже справедливо. Если справедливо снимать скальп с врага, то почему несправедливо охотиться на его оленя или бизона? Но мы поступаем таким образом, пони-мая, что мы делаем. А если 6 не понимали, то были бы не достойны сидеть в Совете. Первый раз я слышу, что бледнолицые так слабы, так плохо соображают, что даже не знают, куда им идти.

— Мой брат не так меня понял. Никому не дано заглянуть в будущее, никто не может сказать, что случится завтра. Один лишь Великий Дух это знает. Поэтому Он ведет своих детей в их странствиях. Когда наши отцы впервые пересекли Великое Соленое озеро и высадились на другом его берегу, никто из них ничего не знал об этой стране, лежащей между Великими озерами с пресной водой. Они не знали также, что здесь живут краснокожие. А Великий Дух знал, и Ему было угодно, чтобы сегодня ночью я поднялся на этом Совете, говорил о Нем и Его власти и моем благоговении перед Ним. Это Великий Дух подсказал мне мысль приехать к индейцам; и Великий Дух вел меня, шаг за шагом, как приближаются воины к могилам своих отцов, к открытию того, что в действительности индейцы являются детьми Израиля, частью этого богоизбранного и некогда отмеченного милостью Великого Духа народа. Разрешите мне задать моим друзьям один или два вопроса. В ваших преданиях не сказано, что ваши отцы прибыли сюда когда-то издалека?

Медвежий Окорок сел на место, считая неуместным отвечать на подобный вопрос в присутствии столь важного вождя, как Питер. Он предпочитал, чтобы диалог продолжил последний. Питер сразу же понял, почему Медвежий Окорок уклонился от ответа, и спокойно продолжил разговор. Вообще все шло так, как если бы обстановка на Совете ничуть не изменилась.

— Да, в преданиях краснокожих сказано, что наши отцы явились сюда из далекой страны, — сказал Питер, не вставая с земли.

— Вот видите! Вот видите! — возрадовался в своем простодушии миссионер. — Неисповедимы пути Твои, о Господи! Да, братья мои, Иудея находится далеко отсюда, а ваши предания как раз и говорят, что отцы ваши прибыли издалека! Значит, это что-то доказывает. А сказано ли в ваших преданиях, что когда-то Великий Дух относился к вашим племенам более милостиво, чем сейчас?

— В наших преданиях сказано так: некогда наши племена видели склоненный над ними лик Маниту не таким мрачным, как сейчас. Это было до того, как бледнолицые переплыли на своих огромных каноэ Великое Соленое озеро и стали изгонять индейцев с их охотничьих земель. Это было до того, как оспа нашла путь в наши селения. Когда «огненная вода» была неведома индейцам и никто из них еще не сжег себе ею горло.

— О, но я говорю о куда более отдаленных временах. О тех временах, когда ваши пророки стояли лицом к лицу с Богом и беседовали с Создателем. С тех пор ваш народ сильно изменился. Тогда кожа ваша была светлой, светлее и красивее, чем у людей кавказоидной расы. А теперь она красного цвета. Но ведь раз изменяется цвет, то изменяется и все остальное. Воистину, все расы людей имели когда-то одинаковый цвет кожи и одинаковое происхождение.

— Наши предания говорят не так. Мы слышали от наших отцов, что Великий Дух создал людей с кожей разного цвета: одних он сотворил светлыми, как бледнолицых; других — краснокожими, как индейцев; третьих — черными, как рабов бледнолицых. Одним он дал длинный нос, другим — курносый, третьим — плоский. Бледнолицым он дал глаза разных цветов; вот почему они так много замечают и каждый видит это по-своему. Краснокожим он дал глаза одного цвета, так они и видят всегда одинаково. Наши отцы всегда были краснокожими. Это нам доподлинно известно. И если евреи, о которых говорит мой брат, всегда были белыми, они никак не могут быть нашими отцами. Мы говорим об этом знахарю, пусть он тоже знает. Мы не хотим направить его на ложный путь или же говорить с ним двусмысленным языком. Как мы сказали, так оно и есть. А сейчас дорога к вигваму бледнолицых открыта, и мы желаем им благополучно его достигнуть. Мы же, индеи, будем держать Совет вокруг этого костра и пробудем здесь дольше.

Поскольку белым дали недвусмысленно понять, что их дальнейшее присутствие нежелательно, им пришлось уйти. Миссионеру, исполненному религиозного рвения, это было вовсе не по душе: по его глубокому убеждению, сегодняшнее общение с дикарями обещало ему не только обращение язычников в христиан, но и восстановление потерянных еврейских племен в их правах! Тем не менее ему пришлось подчиниться; но, следуя за Бурдоном и капралом, он, прежде чем выйти за пределы полянки, оглянулся и торжественным тоном произнес христианское благословение Совету. Смысл его слов был понятен большинству вождей, которые в знак благодарности дружно, как один человек, встали.

Покинув круг, трое белых направили свои стопы к Медовому замку. Хайф, почти не пострадавший в схватке с волком, бодро бежал за своим хозяином. Достигнув возвышенной точки, откуда можно было бросить последний взгляд на поляну Совета, все трое по наитию оглянулись, любопытствуя, что происходит внизу. Костер отбрасывал достаточно света на крут темных лиц, и было хорошо видно, что никто из присутствующих не говорит и не движется. Так они продолжали сидеть, не шевелясь, терпеливо ожидая того момента, когда «иноземцы» достаточно отдалятся и можно будет, не опасаясь помех, приступить к обсуждению своих внутренних дел.

— Это был самый трудный момент в моей жизни, — промолвил миссионер, шагая вместе с бортником и капралом к «гарнизону». — Как трудно люди поддаются убеждению, если они того сами не желают! В настоящее время я совершенно твердо убежден — насколько вообще может быть убежден смертный, — что каждый из этих индеев, по сути дела, еврей; и все же вы сами имели случай убедиться, сколь бесплодными оказались мои попытки направить краснокожих на путь истинный и открыть им глаза на их происхождение.

— Я неоднократно замечал, что людям нравятся качества, коими их наделила природа, даже если их никак не назовешь достоинствами, — ответил бортник. — Негр с пеной у рта станет настаивать на том, что черный — лучший цвет кожи, так чем же краснокожий отличается от него в этом смысле? Но вы начали не с того конца, пастор. Если бы вы ограничились тем, что сообщили вождям об их еврейском корне, они, быть может, и смирились с этим, так как бедняжки по своему невежеству вряд ли знают, как человечество относится к евреям; но вы обнажили всю подноготную этого народа, и получалось так, что вашими стараниями все, все без исключения краснокожие становились бледнолицыми, причем из разряда жалких и несчастных. Вам и мне белое лицо может нравиться, мы считаем его верхом совершенства; но, окрашивая кожу, природа не забывает и про глаза, и в Америке последний черномазый не устанет твердить, что черный — цвет красоты.

— Может, вы и правы, Бурдон, и я слишком скоро заговорил об изменении цвета кожи. Но что остается делать христианскому проповеднику, как не говорить правду? Адам мог иметь кожу лишь одного цвета. Все расы на земле, за исключением одной, впоследствии изменили его на другой.

— О, да я готов жизнью поклясться, что все существующие на земле расы уверены, будто первочеловек имел кожу одного с ними цвета. Убейте меня, если я соглашусь отречься от моего цвета кожи охотнее, чем индейцы. Для американцев цвет кожи имеет огромное значение; почему же для индейцев он должен значить меньше? Нет, нет, пастор! Вам следовало для начала приучить этих дикарей к мысли о том, что они евреи; если бы вам удалось убедить их в этом, остальное было бы много легче.

— Вы говорите о евреях так, словно считаете их не избранным Богом народом, а презренной, ненавистной расой. Это неправильно, Бурдон. Я знаю за христианами склонность относиться к евреям подобным образом; но это не свидетельствует об их милосердии или глубине познаний.

— Мне мало что известно о евреях, пастор Аминь. Я даже не уверен, видел ли хоть одного из них в глаза. И все же вынужден признаться, что питаю к ним некую антипатию, а почему — и сам не смогу объяснить. Одно знаю твердо — нет на свете такой живой души, которой удалось бы уговорить меня, что я еврей, хоть потерянный, хоть найденный; один из десяти племен или из двадцати. А ты, капрал, что об этом думаешь?

— Да то же, что и ты, Бурдон. Евреи, турки, язычники — все едино. Все не по мне. Так меня воспитали, таким я желаю остаться.

— Попытайтесь, любой из вас двоих, объяснить, почему вы столь неблагосклонно относитесь к многочисленным своим собратьям? Это противно духу христианства, не тому оно нас учит, да и не соответствует законам, установленным Богом для христианского народа. А вот мое сердце открыто навстречу индеям, даром что они язычники; и чувства, выраженные только что капралом, мне чужды.

— Я бы желал, чтобы язычников было поменьше, а главное — чтоб они находились как можно дальше от Медового замка, — многозначительно произнес Бурдон. — Я давно уже слышал, что Питер собирается созвать большой Совет; но, признаюсь, я ожидал совсем иного, чем то, что мне довелось наблюдать.

— Индеев тьма-тьмущая, — заявил капрал, — но глаза б мои на них не смотрели. Новичку еще куда ни шло: вся эта ихняя раскраска, голая башка, кольца в носу и ушах, может, и покажется чудной, но раз-другой встретишься с ними в бою, так потом они и сами все на одно лицо представляются, и обмундирование вроде бы у них одинаковое, если, конечно, можно считать обмундированием голый зад. Я их всех, Бурдон, насквозь вижу, в разведку против них не раз хаживал, и так тебе скажу: мы в гарнизоне супротив них сдюжим, была бы вода. Вода и провиант — вот что главное для осажденных!

— Я надеюсь, нет, я даже уверен, что нам не придется прибегать к силе, — возразил пастор Аминь. — Питер наш друг, а его влияние на этих дикарей беспредельно. Никогда и нигде мне не доводилось замечать, чтобы краснокожие так подчинялись своему вождю. Сознайся, капрал, что ваши люди в Форте-Дирборне выполняли приказания офицеров менее охотно, чем эти краснокожие повеления своего вождя?

— Дык как же это можно — сравнивать настоящее войско с этими индеями, мистер Парсон? — чуть обиженно возразил капрал. — Они совсем другие, ставить их на одну доску не след. Дикари, оно конечно, делают, что им скажут, но на свой особый лад; видели бы вы, как они ведут себя под обстрелом. Я в свое время четырнадцать раз наблюдал их в бою, так хоть бы раз они образовали хорошую цепь или, поднявшись во весь рост, пусть не все, а лишь самые отчаянные головы, открыто, как подобает мужчине, пошли в атаку хошь в ближнем, хошь в дальнем бою. Им подавай деревья или еще там какие прикрытия, и это при ихнем-то сложении! Вот так олень бросается в воду, чтобы сбить охотника со следа. Подцепить их на шатык, дык они и минуты не протянут.

— Как же может быть иначе, капрал, — рассмеялся Бурдон, — если они не знают штыка? Ты напомнил мне моего отца, который любил рассказывать, как во время революции он семь лет сражался на стороне Вашингтона. Англичане, говаривал он, часто похвалялись, что если, мол, они пустят в дело штык, проклятым янки несдобровать. «Но это было до того, как мы получили на вооружение наши зубочистки, — добавлял обычно старик. — А как только нам их дали, у них пылу поубавилось». Ты, капрал, видно, забываешь, что у индеев штыков нет.

— Так ведь у каждой армии свой вид оружия. Ежели индей предпочитает шатыку нож и томагавк, меня это не касается. Я толкую об атаке, какой она мне видится; солдату не нравится шатык, а нравится томагавк, ну что ж, это его дело, но и с томагавком он должен твердо стоять на своих позициях и пустить его в ход. Нет, нет, Бурдон, лучше один раз увидеть, чем многажды услышать. А я видел краснокожих в бою и знаю, ничего-то им с нашим братом не сделать, если наши солдаты соединены в полки, как положено, действуют под началом офицеров и хорошо обучены. Краснокожие страшны лишь зеленым новобранцам, это так, это я признаю, но в остальном они вояки никудышные.

— Хорошо они сражаются или плохо, мне бы все равно хотелось, чтобы их было поменьше и стояли они от нас подальше. Этот человек — Питер — для меня полная загадка: он то ведет себя очень дружелюбно, то, кажется, вот-вот кинется снимать с тебя скальп. Что вам известно о его прошлом, мистер Аминь?

— Значительно меньше, чем я хотел бы, — ответил миссионер. — Никто не мог сообщить мне о нем ничего вразумительного; говорят, что он слывет у краснокожих прорицателем, своего рода пророком, и как вождь пользуется огромным влиянием. Даже его происхождение неизвестно, и это обстоятельство заставляет нас в поисках корней Питера обратиться к древней истории евреев. Я полагаю, что Питер принадлежит к древу Аарона и что Божественным Провидением ему суждено сыграть важную роль в великих событиях, свидетелями которых мы являемся. Но для этого прежде всего следует уговорить его самого, что это так. Ведь стоит убедить человека в его предназначении — и считай, что полдела сделано. Но в мире столько случайных и необоснованных теорий, что истине нелегко сквозь равнодушие и нетерпение слушателей пробиться к их сердцу.

Такова натура человека. Стоит некой идее овладеть его мыслями, пусть она будет маловероятной, плохо обоснованной фактами, даже смехотворной, — и он уже не видит и не слышит ничего, кроме того, что идет на пользу его теории; истиной считает лишь то, что, по его мнению, полностью совпадает с его истиной, — одним словом, не воспринимает своим сознанием никаких явлений, которые бы противоречили его личному ходу рассуждений. И предположения пастора Аминь, этого простодушного энтузиаста, относительно предков американских индейцев отнюдь не являются исключением из этого правила. Так появляются на свет и подпитываются все теории. Миссионер где-то вычитал, что потерянными племенами Израиля могут быть и североамериканские индейцы, и, одержимый этой мыслью, подгонял в поддержку своей теории все, что попадало в поле его зрения. С таким же успехом можно предположить, что потомками древних евреев являются все языческие племена, рассеянные по земле, но это не приходило в голову нашему милому пастору просто потому, что не соответствовало направлению его размышлений.

Так обстояло дело и с капралом. Если отвага и прочие воинские доблести проявлялись непривычным для него образом, он ни отвагой, ни воинскими доблестями их не признавал. Каждая добродетель обладает особым соответствующим обрамлением, зависящим от господствующей в данном обществе морали, а не от абстрактных понятий добра и зла, ниспосылаемых свыше. Последними руководствуются лишь узколобые тщеславные догматики.

Трое знакомых нам белых на обратном пути к «гарнизону» продолжали беседовать примерно в том же духе, в каком велся воспроизведенный нами диалог. Ни у пастора Аминь, ни у капрала не появилось никаких злых предчувствий, хотя оба они присутствовали, один — как участник, второй — как зритель, при весьма замечательном событии. Оно, несомненно, не вызвало у них ни удивления, ни опасений в значительной мере потому, что оба слышали о намерении Питера встретиться со многими вождями, поэтому столь представительное собрание не явилось для них полной неожиданностью. Да и сама непринужденность, с которой загадочный вождь ввел миссионера в круг, служила лишним доказательством того, что он не собирается ничего скрывать; даже Бурдон признал, когда речь зашла о сегодняшней встрече, что это обстоятельство решительно подтверждает отсутствие у Питера злого умысла. И все же бортника продолжали точить сомнения; более всего на свете ему хотелось, чтобы все обитатели Медового замка, и в первую очередь, Цветик находились в каком-нибудь цивилизованном селении, где бы им ничто не угрожало.

Они благополучно достигли «гарнизона». У ворот стоял на страже Склад Виски, совершенно трезвый, скорее поневоле, чем по собственному желанию; в этом отношении жизнь на прогалинах мало чем отличается от плавания на корабле с иссякшим запасом спиртного. Склад Виски знал, что несколько человек покинули ночью дом, но удивился, узнав, что в их числе был и Питер. Через ворота он не проходил, в этом часовой не сомневался, но тогда естественно возникал вопрос, как он оказался снаружи. Можно было, правда, перелезть через стену, но это требовало таких больших усилий, сопряженных с шумом, который выдал бы Питера с головой, что навряд ли загадочный вождь с его величественными и спокойными манерами воспользовался бы таким способом ухода из крепости.

А вот чиппева, сообщил Гершом, возвратился за несколько минут до них; услышав это, бортник немедленно поспешил в помещение взглянуть на своего верного друга. Тот, прежде чем лечь отдохнуть, снимал с себя все снаряжение.

— Значит, чиппева, ты пришел обратно, так-то! — воскликнул Бурдон. — Здесь собралось такое множество твоих собратьев, что я никак не рассчитывал тебя увидеть раньше, чем через два-три дня.

— Тогда ты не хотеть кушать, а? Как вы все кушать, если охотник не делает свою работу, а? Скво, скажем, не варит еду, вы не довольны, а? Так и охотник, не убивать дичь, все недовольны.

— Это верно. И все же, тут так много людей твоего народа, что я подумал, ты можешь захотеть побыть с ними денек-другой.

— Как тебе знать, сколько здесь краснокожих, а? Видеть их, считать их?

— Я видел человек пятьдесят, можно сказать, что столько насчитал. Но они все вожди, значит, каждый привел с собой довольно много воинов, и все они поблизости. Я верно говорю, Быстрокрылый Голубь?

— Допустим, не знаю, а значит, не могу сказать. Быстрокрылый Голубь говорить лишь то, что знает.

— Бывает, что индей предполагает и подходит к истине так же близко, как белый, который видел все своими глазами.

Быстрокрылый не ответил, но по его поведению Бурдону показалось, что у него есть что-то на уме, притом важное, что он хотел бы сообщить.

— Сдается мне, чиппева, что ты не прочь рассказать мне кое-что очень для меня интересное.

— Ты чего здесь сидеть, а? — резко спросил индеец. — Меду набрал много, теперь пора домой. Охоту кончил — всегда лучше идти домой. Дома хорошо, когда охотник устал.

— Мой дом здесь, на прогалинах, Быстрокрылый Голубь. А в селениях у меня нет ни вигвама, ни скво, голову приклонить негде, вот я и брожу бесцельно между фермами на реке Детройт. Мне это место по душе, если только твои краснокожие собратья оставят меня в покое.

— Это место плохое для бледнолицего, как раз сейчас плохое. Лучше идти домой, чем оставаться на прогалинах. Если короткого пути на Детройт не знаешь, я покажу. Лучше уходи, и поскорее; и уходи один, так лучше. Когда спешишь, скво мешает.

При последних словах индейца у Бурдона резко изменилось выражение лица, но в темноте чиппева мог этого и не заметить. После непродолжительной паузы бортник решительно сказал:

— Мне кажется, что я понял тебя, чиппева. Но последовать твоему совету я не могу. Если скво не могут уйти со мной, я их не покину. Вот ты бы оставил своих скво, зная, что им угрожает опасность?

— Но они еще не твои скво. Когда на прогалинах так много индеев, лучше вовсе без скво. Где, по-твоему, два оленя я стрелять сегодня утром, а? Снять с них шкуру я, разрезать, вешать на дерево, где волк не достать. Хорошо, пошел еще. Опять убить оленя. Вот он, в доме, а те два где? На дереве их нет. Пропали два хороших оленя, как и не было их. Тебе это нравится, а?

— Это мало меня беспокоит — еды у нас достаточно, голод нам не угрожает. Значит, ты, Быстрокрылый Голубь, трудился, трудился, а волки — раз! — и украли оленину с дерева?

— Волк не трогать оленину, волк ее трогать не может. Под деревом мокасин был. Сам идти смотреть след. Лучше делай, как я сказал: уходи, и поскорее. До Детройта есть близкая дорога: меньше двухсот миль бледнолицых.

— Я понял тебя, Быстрокрылый Голубь. Я понял тебя и благодарю за совет. И верность твою собственному народу тоже уважаю. Но я не могу пойти в Детройт, и прежде всего потому, что этот город пал и находится в руках англичан. Может, ночью каноэ и проскочило бы мимо, направляясь в озеро Эри, но я не могу бросить моих друзей. Если ты готов помочь нам всел1 уйти отсюда, тогда я согласен. Почему бы нам всем не сесть вечером в каноэ и не спуститься вниз по течению? Еще до наступления утра мы будем в двадцати милях отсюда.

— Нет, не хорошо, — холодно возразил Быстрокрылый Голубь. — Если не можешь уходить один, — значит, не можешь уходить. Скво не годятся, когда столько идут по следу. И каноэ плохо. Поймают за два дня, а то и за день. Ну что ж, я идти спать, не могу всю ночь держать глаза открытыми.

И Быстрокрылый Голубь хладнокровно улегся на свои шкуры и вскоре заснул крепким сном. Бортник был бы рад последовать его примеру в этот поздний час, но сон бежал его очей, и он долго лежал с открытыми глазами, обдумывая слова индейца и размышляя над тем, какая опасность может угрожать семейству. Но в конце концов сон сморил и его, и весь «гарнизон» погрузился в глубокую ночную тишину.